11 июня 1985 года

Я приехал точно в назначенное время — в 1 7.00. Но встретила меня Ангелина Петровна, теща отца Александра, попросила заглянуть к ней — поговорить о хозяйственных проблемах: о трубах, о покосившемся заборе. У нас с Ангелиной Петровной на этой почве давно установились доверительные отношения.

В 17.30 отец Александр спустился из своего кабинета, зашел на голос.

— Вот, задержался у Ангелины Петровны, — пытался я оправдаться.

— Давно?

— В 17.00, как условились.

Он мельком взглянул на часы, добавил:

— А я решил, что дождь помешал, уже не приедете.

В кабинете он взял с места в карьер:

— С чего начнем?

— Пойдем по хронологии, — предложил я. (Как раз в эти дни я прочитал книгу В.Я. Василевской «Катакомбы XX века», где дана религиозная атмосфера, в которой воспитывался отец Александр.) — Расскажите о Мечёвском приходе. В «Катакомбах» он дан глазами взрослых.

—Да-да, я все помню, — и он включился, «зажег память» и стал рассказывать.

«В 45-м году, кажется, еще шла война, а может быть, в 44-м я попал в детский санаторий в Сокольниках. В тот самый, куда ездил Ленин на новогоднюю елку. Его по дороге еще ограбили... Помните, остановили машину... «Я — Ленин», — возмутился Владимир Ильич. «Какое нам дело, — рассудили бандиты, — Левин ты или кто...»

Ильича отпустили, отобрав у него пальто. Был отдан приказ банду выловить. Следователь царской школы возглавил эту операцию. Участвовала и его жена. В момент облавы она, чтобы отвлечь внимание, прыгнула с крыши дома, сломала позвоночник. Банду накрыли, а жена попала в больницу и осталась горбатой. В старости она была моей прихожанкой и показывала мне фотографии трупов тех расстрелянных бандитов. Ходила легенда, что Ленин грабителей пощадил, помиловал будто бы. Я их видел — все с дырками.

Так вот, в этом санатории работали воспитатели не простые. Например, сестра Флоренского. Или Татьяна Ивановна Куприянова, ученица Челпанова — философа-идеалиста. Она — потомок Липранди, имела черты разительного сходства с пушкинским современником. В свое время окончила философское отделение факультета общественных наук МГУ, была подругой Веры Яковлевны Василевской и прихожанкой отца Алексея Мечёва. У нее на квартире собиралась молодежная религиозная группа. Это были 46 — 47-й годы. Она сама вела катехизаторские занятия с детьми от 7 до 14 лет. Ее муж, Борис Александрович Васильев, находился в ссылке, был ученым, но научную деятельность сломала тюрьма. Книга о духовном пути Пушкина — его. Многие наставники моей юности были связаны с маросейским приходом отцов Мечёвых и с Оптиной пустынью.

На занятиях с Татьяной Ивановной разбирали Ветхий Завет. Но основное внимание уделяли богослужению, праздникам и т.д. Я для себя нового ничего не находил в этих занятиях, потому что жил в это время уже церковной жизнью. Татьяна Ивановна была женщина высокой культуры и широких воззрений, в юности дружила с великим князем Олегом. Советскую власть не признавала. В адрес правительства высказывалась резко. Ну что ей Гекуба!..

О приходе Мечёвых говорила: «У них кастовость...» Что это была базовая община, я понял сразу. Все всё друг про друга знали, шушукались. Открытость была, но как бы прикровенная.

У нее же на квартире проводились систематические вечера, на которых зачитывались рефераты филологического, исторического и религиозного содержания. Я, конечно, не пропускал ни одного вечера, но всегда задавал каверзные вопросы. Например, ей — экклезиологические: «Вот, вы все говорите — Церковь, Церковь. А что такое Церковь?» Она не могла ответить.

Она была, кажется, 1900 года рождения. Но общались мы с ней на равных. Она меня очень любила, и я, разумеется, ее тоже.

Чему мечёвцы были открыты — это культуре. Это да. Помню реферат «Религиозность Чехова». Притянуто за уши. Не понравилось очень. Серия рефератов — «Критика мифологической теории». Татьяна Ивановна прочитала критику на Виппера, который в очередной своей книге доказывал, что в I веке христианства не было. Будто возникло оно во II веке, как теория каких-то коммерсантов... Советская наука отмалчивалась по этому поводу, но книги Виппера печатались вовсю. Так вот, Татьяна Ивановна дала отпор. Ее реферат послужил толчком к написанию моей книги « ». Это был мой первый серьезный исследовательский труд.

Вторым человеком, оказавшим на меня влияние, был Николай Евграфович Пестов. Тоже духовный сын отца Алексея Мечёва. Тип богоискателя. Обратили его, кажется, баптисты. В нем жил экуменический дух, а точнее, душок. Потом напрочь выветрился. А тогда он сразу же меня этим купил. На его столе я увидел фотографию святой Терезы. На стене иконы католических святых. Я приходил к нему за книгами раз в неделю. Конспирации ради он не знакомил своих гостей друг с другом. Случалось, приходил кто-нибудь неожиданно. Тогда он оставлял прежнего гостя в одной комнате, а новопришедшего вводил в другую, чтоб они разминулись. Так он сохранил и своих многих друзей, и себя. От него я многое узнал по историографии Церкви. Он был, пожалуй, самый открытый и самый свободный из мечёвцев, мне тогда известных.

Далее. Владимир Дмитриевич Коншин. Биолог. Богослов. Каста в нем сказывалась. Как-то я увидел у него на столе альбом икон дореволюционного издания. Впился, разумеется. Он, недоумевая: «Что, тоже интересуетесь?» Это была область, куда вход был открыт не всем. А в отношении ко мне уже была настороженность, что ли, нет, не настороженность, а мизерная, едва уловимая нота недоверия, Я все не мог понять — почему. Возможно, потому, что в это время я пустил читать свою книгу « », написанную, между прочим, как бы параллельно «Историческому пути Православия» Шмемана. Невольно шла полемика. Все мои сегодняшние мысли о единстве Церкви там уже были, но — выраженные с горячностью 19-летнего юноши.

Как-то я рассказал Владимиру Дмитриевичу, что в Польше, в костеле, за неимением колоколов, водрузили на колокольне репродуктор и, ставя пластинку с колокольным звоном, включали на всю громкость. Он возмутился: «В таком случае можно поставить в храме манекен, пусть крестит и причащает прихожан». Я не стал спорить, понял, что это связано с аффектом. Его жена печатала мою книгу, и он, конечно же, ее знал.

Помню, Б.А.Васильев как-то вслух стал читать из нее главу о святых, поминутно возмущаясь: «Как плохо, как ужасно!..»

— Что же ужасно?.. .

Не ответил. А я на слух еще более убедился, что совсем не плохо, а даже хорошо.

Так или иначе, а собирались в доме у Татьяны Ивановны люди — специалисты высокого класса: историки, биологи, химики, антропологи. Один из них, священник отец Николай Голубцов, в будущем меня благословил на священство.

Подозрительность в мой адрес была связана еще с 5-м пунктом. Маму они принимали на 100%. Нас что-то разделяло.

Были и другие люди... Масса старичков, с которыми я гулял по бульварам, и они мне рассказывали тысячу и одну ночь. Ни имен, ни лиц не помню. Им нужна была аудитория, да и мне тоже.

Конечно, этот круг оказал на меня косвенное влияние. Я увидел и запомнил, как живет базовая община. Елки, религиозные праздники.

Им был свойствен интеллигентский традиционализм, ностальгия по отнятой России. Великий князь Олег олицетворял для Татьяны Ивановны золотой век. Как им было объяснить, что это — идеализация прошлого, в котором золота было на грош. На рынке, среди гвоздей, ботинок и замков, я купил однажды том Владимира Соловьева, потом еще том... У него я нашел то, чего не находил у них, лелеющих культ древнерусской иконы. Хотя они Соловьева уважали.

Кроме того, там бывали разные дамы: одна из них — жена известного скульптора Мотовилова, который слепил фигуры на станции метро «Площадь Революции».

Когда вспыхнуло «дело врачей», NN , помню, сказал: «Может быть, это возмездие за участие их (евреев. — А.З.) в революции?»

Тонко, разумеется, без нынешнего хамства я чувствовал к себе отношение по 5-му пункту. К тому же вся окружающая меня церковная среда резко осуждала мои экуменические настроения.

И тем не менее этот круг был моим духовным Отечеством, противостоящим официальной церковности.

У баптистов, между прочим, этого нет. Они блестяще знают Писание. А там все сказано, кого любить, а кого изгонять. У баптистов религия зиждется на Писании, здесь — на иконе. Это архетип культурного порядка».

Весь этот разговор происходил на кухне, где о. Александр готовил ужин — от моей помощи отказался, — чистил и жарил картошку. На нем широкие джинсы, футболка. Помешивает в сковородке деревянной ложкой.

«Влияние Оптиной пустыни на религиозную жизнь России было косвенным, — продолжает батюшка. — Церковь его не одобряла. Оптина была скорее исключением из правил. К старцам тянулась культурная Россия. Например, Нектарий — последний старец. Его духовные дети — китаевед Виноградов, востоковед Конрад, поэтесса Надежда Павлович. Бывал там и Михаил Чехов, артист, антропософ по убеждению. Его пригласил старец Варсонофий. Выслушивал его откровения. Не проклинал. И даже сам прочитал Штейнера, основателя антропософии, советовал и другим читать из него некоторые места. В тяжелые дни духовного кризиса приезжал в Оптину Сергей Булгаков. ... >

Отец , который нас с мамой крестил, был оптинцем. А также — моя добрая наставница. Она жила в Загорске, мне казалось, в домике на курьих ножках. Маленький тайный монастырек. Когда брала меня на службу, говорила: «Постой, помолись, сколько можешь. А скучно станет — погуляй». У нее был практический ум, но она хорошо чувствовала ауру». ... >

«Вокруг соборности много понаписано. А что это такое — никто так и не ответил определенно. Даже Дмитрий Дудко, который, кажется, диссертацию на эту тему защитил».

«У Флоренского в «Столпе» вместо Любви — Дружба».

«Гомосексуализм — психофизическая болезнь. Я многим из этих несчастных хотел помочь. Не удалось. Они сейчас собираются у «кочерыжки» (так называют в народе памятник Марксу напротив Большого театра. — А.З.). Я понял происхождение этого порока. Он случается при зачатии. Это ошибка природы... Они все эротоманы. Потому что испытывают вечное неудовлетворение. Один такой бывает у нас в храме. Дважды уже сидел — ни за что ведь! Пьет, жизнь изломана».

В разгар беседы и затянувшегося ужина явился З.И. — молодой литератор. Вторник у него банный день в Загорске, а на обратном пути он по обыкновению заезжает к батюшке. В бане в этот день моется вся знать — и гражданская, и духовная. Парная отводится только для них.

Он по-свойски раскладывается, неторопливо пьет чай, распутывает моток своих бесконечных проблем и банных новостей.

— А помните ли вы, батюшка, первый обыск в вашем доме, связанный с делом отца? — спросил я.

— Конечно. Мама сказала, что дяди кое-что посмотрят и уйдут. «Дяди» действительно смотрели, и довольно долго — копались как у себя дома. Помню, мне подарили на Пасху большое латунное яйцо, на котором было написано: «Христос воскресе!» Чекист неловко вертел его в руках, не мог открыть. Искали золото. Отец обвинялся в хищении. Его услали в Свердловск, так и не разрешив нам свидания. Потом было доказано, что настоя щие жулики подделывали его подпись... Золота, разумеется, не нашли.

Очень хорошо запомнил, как один чекист открыл деревянный шкафчик и увидел в нем иконы. Это был мамин киот. Она его закрывала от посторонних глаз. Увидев иконы, да еще блестящие — вдруг золотые! — как не поинтересоваться содержанием?.. Но чекист не притронулся ни к одной и тут же шкафчик закрыл.

З.И. регулярно привозил отцу Александру на рабочую правку свое творчество. Отец А. делал на полях замечания. Очередные главы исторической повести были представлены на прошлой неделе, и сегодня отец должен дать на них отзыв. Что он и делает, еле разбирая свои каракули на полях текста. А иногда, так и не разобрав, вертя и перелистывая рукопись.

— Я все равно разберу, — обнадеживает молодой человек.

Неожиданный звонок с улицы.

— Кто там? — спрашивает в форточку отец Александр.

Это М.Ю. с семьей — проездом из Загорска, решили навестить батюшку. Только впустил их, поднялся на второй этаж, опять звонок. На этот раз — какая-то дама, с которой долго разговаривал в саду.

Плачет грудной младенец — чадо новоприбывших гостей, не умолкает молодой писатель: выдает новости архиерейской жизни (он близок к этим кругам), я глазею на книжные полки. А отец А. не унывает, лицо сияющее и приветливое.

Я, смущенный маленьким столпотворением, вздыхаю, сочувствуя ему: «Да, взяли вас в оборот...»

А он — сияет.

Между прочим, точно так же, как на школьной фотографии 40-х годов, которую я видел сегодня, в его семейном альбоме: дети, плотная скорбная масса. Среди которой — пятнышко — сияющее лицо черноглазого мальчика. Мальчика, который уже знает Данте и святоотеческую литературу.

ФОТОСНИМОК 40-х ГОДОВ
Вот детских лиц стена.
Фон беспощадно черный.
Отштукатурена
угрюмостью сплоченной.
Провалы глаз и ртов
застыли для порядка.
Сороковых годов
обугленная кладка.
На гребне ли, на дне
тех катастроф, кто знает,
возведена... В стене
слепой
окно сияет.
Возвышенно светясь...
Малыш... Его улыбка
из бездны поднялась,
как золотая рыбка.
Острижен и одет
как все.
Во взгляде взрослом
восторг!
Нездешний свет
через него ниспослан.
Булыгами зажат,
в камнедробильню годен.
Чему, чему он рад?!
Он — ангельски свободен.
А за окном зима...
И бед сулит немало.
В нем луч,
который тьма
доселе не объяла.

Младенец умолк, припав к груди кормящей матери, молодой писатель умолкать не собирается. Я спешу подать пример, откланиваюсь.

— Мы еще с вами побегаем, — прощается батюшка, подбадривая меня. — Да-да, сейчас грязно, а в следующий раз, как приедете, побегаем.