Лето 1977 года

Отец А. обещал провести экскурсию в Троице-Сергиеву Лавру. Желающих набралось много — все люди сторонние, не прихожане. Условились, что мы садимся в Москве в первый вагон, а отец А. присоединится к нам в Семхозе.

Рассказ его в основном касался жизни Преподобного — домашней, потом монастырской, а также той мрачной эпохи, на фоне которой Андрей Рублев, современник Сергия, писал непостижимую Троицу. Когда и кем построены соборы, какие цари и что жертвовали, а какие — отбирали; войны, коронации — словом, всю историю — опустил, как будто ее и не было, а был только один Сергий Радонежский и то грозное время, впрочем, на наше похожее. Рассказывал и о последних знаменитых обитателях Сергиева Посада — Флоренском, С.Булгакове, Розанове, об истоках русской религиозной философии.

Шел он быстро, рассказывал на ходу, кое-кто еле поспевал за нами. Мы поднимались с горы на гору по кривым деревенским улочкам, что лепятся к Лавре с одной стороны, и наконец пришли к одноэтажному, ничем не примечательному домику, в котором в 1935 году священник катакомбной церкви отец крестил нашего батюшку и его маму , крестил в один день. Это и был тот знаменитый домик, тот тайный монастырек, куда к чаше Господней съезжались верующие из безбожной столицы. Где в конце июня 1941 года отец Серафим сказал своей пастве, что победит в наступившей войне Матерь Божия и что все, кто могут, пусть перебираются в Сергиев Посад: немец его не возьмет. Семья Меней так и поступила. Они поехали не на Урал, куда был сослан раньше , глава семьи, и, будучи освобожденным, ждал их со дня на день, а в деревню Глинково, под Загорск. Из этой деревни маленький Алик ходил за хворостом, частенько в ту сторону, именно на то место, где сейчас стоит его дом... Немцы действительно миновали Загорск и окрестности, но однажды в лесу Вера Яковлевна (кузина матери) повстречала немецкого солдата-десантника. Тот спросил ее по-немецки, где можно купить яйца... Вера Яковлевна приезжала в деревню из Москвы, привозила кое-какие харчишки — подспорье для двух малышей.

Отец Серафим до самой смерти тайно окормлял многочисленных верующих. Власти пронюхали о катакомбной Церкви, когда его уже похоронили — здесь же, в подполье, — по примеру первых христиан, которые прятались в катакомбах Рима.

«Секту», так называли любую общину верующих, выследили, монашек арестовали, гроб с телом выкопали — чем и завершилась операция доблестных гепеушников...

Батюшка ходил с нами по Загорску часа два, а потом привел в пирожковую и всех угостил кофе с ватрушками. Моя жена протянула ему цветы и большое яблоко. Он пошутил, принимая цветы: «Спасибо, я и так живу в раю. А яблоко отдайте своему Адаму».

Я, признаться, был потрясен его расточительным, на мой тогдашний взгляд, самопожертвованием. Я все ждал, что он попрощается с нами и отправится по своим делам, намеченным попутно. Не приехал же он специально ради нас! Нет, никаких дел у него не было в городе, кроме экскурсии.

Почти все, кто слушал его, спустя некоторое время крестились.

С тех пор я не раз проводил экскурсии в Загорск, придерживаясь его схемы, его маршрута. Но одно впечатление добавлял всегда от себя. Наглядевшись на золотые купола с посадских холмов, я вел группу в промышленный район какой-нибудь Скобянки. Мимоходом, ненадолго, только чтобы отшатнуться, чтобы опомниться... Все ведь познается в сравнении.

***
В пустынной скифии, в облупленном Загорске,
гремит оркестр на празднике Труда.
Раскосый лик красуется в киоске.
И пауком на фресковой известке
приляпана пузатая звезда.
В ворота Лавры, на музей похожей,
течет колонна за колонной. Сквер
пылит, как плац. Поскрипывая кожей,
стоит патруль, лубочно-краснорожий.
И рядом — рыжий милиционер.
На солнышке мужик нетерпеливый
открыто содит из горла кагор.
Былого гула долгие наплывы
уносит в небо Троицкий собор.
Он там струится в святости и силе...
А здесь, к нему отыскивая путь,
Советчина, Татарщина, Россия
пересеклись острей, чем где-нибудь.