1976 год

Едем с отцом Александром из Пушкино в Москву. На платформе долго ждем поезда. Я делюсь своими впечатлениями о Сальвадоре Дали, самый полный альбом которого недавно мне посчастливилось увидеть. Отец А. не останавливает фонтана моих впечатлений, а в конце суммирует: «Ужас Дали мистического характера. Он — не отвратителен, не прекрасен. Он — факт иного измерения действительности. Измерения, которое не лежит в русле наших отношений с Богом. Мне лично Дали нравится. Не просто красота, и не просто ужасная красота, но еще и новая, необъяснимая реальность». И далее он заговорил о том, что одичание современных художников произошло не так давно, уже в новое время. Их упоение формой — следствие духовной беспочвенности. Все художники древности мыслили одухотворенно и воплощали идею боговдохновенную. Везде присутствовал реальный образ Творца.

Я подумал, что в пейзажах Рериха он тоже есть. А в тех, в которых нет, он дополняется воображением, потому что все его пейзажи — единый цикл и грани одного кристалла, отражающего идею боговдохновенную. Изобразительное искусство, не прикладное, должно быть — пусть тончайше и неуследимо — связано с сюжетом. - Хотя бы, как у Рериха, спорадически.

Марк Шагал выполнил витражи для университетского храма. Но правоверные христиане забросали их кирпичами. Многое погибло.

Кто-то спросил отца Александра об оккультизме. Он ответил, что сила, разумеется, у людей есть наводить порчу, заговаривать кровь и различные болезни, но вокруг этого нарастает жуткий ком суеверной чепухи и выдумки. Трудно отделить.

И рассказал, что в Иркутске, где он учился в 50-е годы, в центре города, было кладбище — старинное, богатое, с памятниками. Кладбище упразднили, разбили на этом месте ЦПКиО. Отдыхающие гуляли и спотыкались о холмики, потому что все срыть невозможно.

Однажды по городу разнесся слух, что в одном доме летают вещи. Хозяева в страхе объявили об этом, и к ним приезжала из Москвы какая-то научная комиссия. Горожане, созерцая это зрелище, повалили забор вокруг дома. Любопытных были толпы. По дому летали стулья, книги, патефон и т.п. Хозяева не вынесли — съехали. Дом заколотили, а в газете поместили заметку, что вещи якобы подбрасывала и ловко пускала по воздуху сестра хозяйки, И патефон, кружащийся в воздухе, в том числе...

Хозяин дома, когда крушили кладбище, уволок с него могильные плиты и памятники под фундамент. Кирпич — где достать, да когда еще повезет, — а здесь готовый фундамент. Таким образом, дом, где происходили напугавшие всех явления, стоял на могильных плитах. Если как-то объяснять эти явления, то, видимо, два обстоятельства — могильные плиты и летающие предметы — имеют отношение друг к другу.

Отец А. отмечает, что парапсихолог Васильев в своей изданной книге пишет о степени научной достоверности фактов, когда смерть какого-то человека ощущалась двумя людьми, находящимися в разных и весьма отдаленных местах. Известен случай с Фомой Аквинским — хрестоматийный пример.

Сам отец А. видел однажды призрак. Он имел человеческий образ. И звук — потрескивание, как будто снимают синтетическую рубашку или кошку гладят. Ощущение потрясающей гадливости. «Напугать меня трудно, — говорит отец А., — но здесь... как если бы за воротник таракан заполз».

Мне в очередной раз вернули книгу из издательства с отрицательной рецензией. Основные аргументы: очернительство, «смакование негативных сторон нашей действительности», «копание в грязном белье» и т.д. Я, разумеется, все свои обиды и сомнения — к отцу А., на исповедь, «Может быть, издание книги — мирской соблазн? Не тщеславие ли мною движет?» — спрашивал я его. Он отвечал примерно следующее; «Вы же не для себя пишете. Резонанс нужен поэту. Нужно взглянуть на себя со стороны. Книгой. Рукопись читают избранные — доброжелатели, посвященные — узкий крут. А у книги круг шире. Больше проб на прочность, излом, изгиб — как хотите — вашего творчества». И тогда же на исповеди: «Современный биолог сказал, что ад легче изобразить, чем рай, потому что в аду живем. Краски под рукой. И это верно... Краски под рукой. А когда выше поднимаешься, вот тогда-то слов и не хватает. Неоткуда взять, потому что живем не там».

Но куда же деваться, думал я, возвращаясь домой, как быть? Конечно, идти ввысь и по мере восхождения писать теми красками, теми цветами, которые есть на той высоте. Быть верным любой высоте и писать только ее красками — это и значит быть предельно искренним. Но не забывать о восхождении.Это — главное, это — основа творчества.

Подолгу живя в Прибалтике (в Эстонии и Латвии), я возвращался в Новую Деревню «хлебнуть чистого воздуха», делился противоречивыми впечатлениями. Отец А., конечно, многое прояснял.

— В стране может быть высокая бытовая культура, — говорил он, — сервис и т.д., а духовная оставаться на периферии.

Культура в широком, обобщающем смысле — это поток, русло которого по каким-то странам проходит, а какие-то не затрагивает. Путь потока неуследим.

— Не зависит ли это от численности нации? — спросил я.

— Бывают численно великие нации, а не самобытные, — ответил он. — Древние татары, например. Или турки. Татары заимствовали культуру и религиозные культы всюду, где они проходили. Турки чуть не всю Европу заняли, а своей культуры, самобытной, не было...

— Так, значит, путь не проследишь, не предскажешь?

— Да, видимо, он прокладывается по непонятным нам законам...

Он говорил об интуиции — ученого или художника. «Скульптор Герасимов, антрополог. Он воссоздавал образы по наитию, хотя и научно обоснованно. Однако если его портреты известных лиц были фотографически точны, то портреты, которые воссоздают его ученики, только приблизительны по схожести. Хотя ученики пользуются теми же методами, научно обоснованными».

Отец Александр говорит, что каждому из нас нужен панцирь. Волевое усилие, каждодневная молитва. Слово Божие поможет обрести нам защиту в мире. Я продолжил его мысль в направлении, в котором после крещения двигался еще по инерции. «Вся жизнь уйдет на то, — думал я, — чтобы отковать самому себе панцирь. Откуешь, примеришь, а он окажется деревянным. Деревянный бушлат, как говорили зеки...»

«Я уверен, что ни один храм не был закрыт без воли Божией. Церковь всегда отнималась у недостойных. Атеизм — продукт нашего недостоинства. Нужно бороться не с атеизмом в первую очередь, а с лжехристианством внутри каждого из нас». Это не буквальные его слова, хотя смысл точен.

На исповеди: «Грехи, как невидимые микробы, поедают целые народы».

«Чувственность — огонь. Но огонь должен быть лампой или свечой».

«В воде можно утонуть, а можно утолить жажду ».

«Древняя икона отошла в историю не потому, что ее язык устарел, а потому, что все течет, все меняется...»

Он говорит, что современной иконографии нет. Наши копиисты воспроизводят традиционный стиль, канонический образ и т.д. Это, конечно, необходимо сегодня при отсутствии современного стиля. Но это — не оригинальное творчество.

К первой исповеди я готовился тщательно. Исписал чуть ли не целую ученическую тетрадь, но с собой в храм ее не взял. Батюшка слушал меня терпеливо, хотя сзади, как всегда, поджимала очередь исповедников. После каждой исповеди в те начальные годы я отходил от него, как заново рожденный, летел как на крыльях. «Ну как ваши дела?» — был его первый вопрос. Он знал дела каждого, помнил в мельчайших подробностях и включался тотчас, когда подходила твоя очередь. Первое, что ты видел, — это его улыбка и широко раскрытые глаза. Он смотрел на тебя, как на нового человека, всегда с интересом. Это был взгляд ребенка — восхищенный и ожидающий откровения. Невозможно было что-либо утаить. Не потому, что он читал твои мысли (не такие уж они сложные!), а потому, что невозможно на фоне чистого экрана оставаться незаметным черным пятном. А чистота эта — детскость и мудрость — находилась рядом. Она не исчезла и сегодня, когда его уже нет в живых. И если раньше мы чувствовали ее взыскующую правду на исповедях или в личном общении, то теперь она — повсюдна, принимая наши поступки и мысли на свой экран.

Духовные дети отца Алексея Мечёва вспоминают: каждому казалось, что батюшка любит его больше всех остальных. То же самое переживали и мы. Исповедь — особое состояние близости, та благодатная атмосфера таинства, которую нельзя разделить ни с кем. Но поделиться советами духовника можно.

На той первой исповеди он говорил, что в человеческом организме есть мужские и женские гормоны. Эйфорическую любовь вызывают гормоны женские. Мужская любовь — жертвенна: брать на руки, защищать, отвечать за человека. Брать его на себя.

«Нужно беречь верность Богу. Живем-то в основном на периферии Духа. Соблюдая верность,. мы перемещаемся к центру. Верность — точное понятие в общении с Богом».

«Вера — это путь, на котором спотыкаешься, испытываешь духовное очерствление. Мгновенное озарение, благодать даны вам сейчас как аванс. Дальше пойдет настоящая черная работа».

«Зло материализуется. Как выхлопные газы, - скапливается в атмосфере».