10 сентября 1990 года

Вчера, 9 сентября, в 6 часов 30 минут был зарублен топором батюшка — отец Александр. Это случилось на дороге между домом и станцией. На асфальтовой дорожке, где я так часто видел его — с сумками, с портфелем, всегда торопящегося... И при всей грузности его комплекции — легкого в походке. Запросто мог сигануть через канаву...

Удар был нанесен в затылок. Отец А., наверное, упал, хотя неизвестно. После удара он прошел довольно далеко, чуть ли не до спуска на платформу, затем повернул, теряя силы или поняв, что потерял портфель. Он стал искать его, ступив на обочину, блуждая вокруг, а может, это следы возни, когда убийцы (убийца) пытались прикончить его наверняка.

Залитого кровью, с рассеченной головой, его встретили две женщины. Одна спросила: «Не надо ли помочь?» (Вариант: «Отец Александр, кто это Вас?»)

— Нет, — ответил он, — я сам. Каковы же люди, чтобы, увидев такое, усомниться в необходимости помочь! Рванись они к дому, к телефону за «скорой помощью», может быть, может быть, может быть, удалось бы его спасти.

Он подошел к калитке и упал, цепляясь за доски, силясь подняться, и застонал. Наверное, громко, потому что стон, возможно и не первый, услышала Наталья Федоровна — у нее было открыто окно. Она спала еще в это время. Только-только начало развидняться. Втроем они — Ангелина Петровна, ее сын Александр Федорович и Наталья Федоровна — подошли к воротам и не узнали человека, лежащего снаружи. Оттуда уже натекла лужа крови. Серый костюм казался черным — от крови и прилипшей грязи. Наталья Федоровна первая сообразила, что от них требуется, и бросилась звонить в «скорую». Нормальная человеческая реакция — вызвать «скорую» и сообщить в милицию. Убийства и другие страшные преступления в их поселке — не редкость. Однажды лежал на этом же месте человек, и тоже окровавленный. Первое, что сделали, — вызвали «скорую». Наталья Федоровна поняла, что предстоят объяснения, и задержалась в доме — переодеться, выскочила-то в одном халате.

И «скорая», и милиция приехали довольно быстро. Минут через 10. Лежал человек — маленький, грязный, залитый кровью, худое лицо. Милиционеры принесли шляпу с дороги. Разрубленную. И стало ясно, кто лежит перед ними. Правда, за минуту перед этим Наталья Федоровна, уже чуя недоброе, спросила: «А муж мой доехал до церкви?..»

Кому-то отец А. говорил, что хотел бы умереть в одиночестве. Так и умер. Пытаясь встать и цепляясь за доски ворот, ничком упал — лицом в асфальт.

Говорят, что эта рана не причиняет боли. Смерть наступает от потери крови. Знал ли батюшка, что уходит от нас?.. Знал, конечно. И последним стоном - хрипом, может быть, послал знак об этом. И этот знак был услышан его женой.

Советская власть уже не страшна. Но она вырастила породу людей, готовых на самые страшные злодеяния, с которыми будет иметь дело все человечество. Будет пытаться справиться с ними...

Вчера, 9 сентября, были у меня гости — приехали помочь на участке: работы всегда невпроворот. Мои давние друзья — Слава и Лена. И поэтому, несмотря на воскресенье, в храм я не поехал, полагая к тому же, что через три дня — 12 сентября — буду в храме на батюшкиных именинах. День выдался солнечный — редкость в это дождливое лето. И мы, не теряя времени, с раннего утра взялись за дело.

Слава попросил меня включить проигрыватель, поставить пластинку с каким-нибудь романсом, чтобы облагородить физическую работу или, как он выразился, чтобы не было скучно возить тачку. Я перебирал пластинки, искал романс, но попадался под руку «Реквием» Моцарта. И я решил поставить «Реквием». Прослушали три части, и Слава пошел за транзистором, приспособил его рядом с кучей кирпичей, которую разбирал, и поймал последние известия. А я, посетовав на него в душе, остановил пластинку и затворил окно, откуда лилась на нас эта прощальная музыка. Позже я узнал, что моцартовский «Реквием» — одна из любимых вещей отца Александра.

К вечеру уехали мои гости. Пришла соседка, пожилая женщина. Как-то тихо вошла в калитку, странно. Я даже чуть-чуть испугался. Спросила: «Вы ночуете?» «Да», — ответил я. «Мне будет спокойнее, — сказала. — А то, знаете, как-то жутковато одной».

Вдруг подлетает машина — я узнал ее сразу. «Что-то случилось», — говорю я себе. Из машины выскочили, в буквальном смысле, Аля и Володя, ее отец, —оба бледные. «Что-то случилось, — говорю я себе, — но не у меня дома... Впрочем, может быть, и у меня...»

— Что такое?!

— Убили отца Александра.

— Какие у тебя планы? — задает Володя идиотский вопрос, впрочем, машинально, не вникая в то, что говорит.

В машине, на заднем сиденье, Наталья Федоровна. Черное платье, черный платок. Спокойное тихое лицо. Едем в морг, где может лежать тело. Выясняется, что морг, принимающий убитых, находится при больнице на Кировской улице, то есть у меня под боком. Целый день тело отца А. лежало рядом. И душа его, ввиду близкого расстояния, прилетала ко мне сегодня, и я, наверное, почувствовал это, выбрав «Реквием».

Я говорю «наверное», потому что в действительности я ничего не чувствовал. В действительности я — обыкновенное, бесчувственное существо, неспособное в такие минуты распознать потусторонние сигналы. А может быть, они были еще посюсторонние.

ПЕРВАЯ РЕАКЦИЯ
Бежать от них, бежать,
чья правота свирепа.
Кому вольно стяжать
мертвящий дух совдепа.
От их подручных средств
прочь — прописей уставных.
Бубнит брадатый жрец
о догмах православных.
От сладостных вериг,
от вечных третьих римов,
услужливых владык —
шустрящих шестеримов!
Доносы на него,
которые клепали...
Зане — читать его
книг не благословляли.
Но мраком искони
и завистью влекомы,
уж было так — они
благословят погромы.
Что им Антоний Блюм,
все зрящий из далека!
На полземли самум
ползет опять с Востока.
Но разве Церковь — ад?!
У Церкви нет изнанки!
Они себя съедят,
которые сидят
и копошатся в банке.
Бежать от них, раскол
лелеющих... Не пленник
ничей!.. Один престол.
Один Первосвященник.

Морг, конечно, закрыт.

Тут же — играют детишки, снуют возле темных, наполовину закрашенных окон. У дома батюшки, в Семхозе, — милиции, как солдат на передовой. Как будто ждут повторного нападения. У калитки — песок, влажный, ржавый... Мы собрали этот песок, пропитанный кровью, в большой целлофановый мешок и на следующий день высыпали в могилу. Кое-кто из прихожан не одобрил наш поступок. Но так подсказало мне сердце — по простому рассуждению: Бог есть Дух. Все, что осталось от батюшки, является духовной сущностью, а не телесной. Если мы — верные его ученики, то должны хранить его дух, который нельзя потрогать руками и смешать с песком. Разве от Христа осталась какая-нибудь вещь? Кровь — особая часть тела. Она — физический носитель души, как считали древние народы. Якуты и по сей день уверены: там, где пролита кровь, обитает душа. Но ведь мы не язычники; злодеяние совершилось не только на лесной тропинке, но и в наших сердцах, тоже, впрочем, довольно дремучих. Так что душа его осталась в нашем сердце, и где она окажется, если мы горсть этого песка потеряем, как потеряли сейчас его земную жизнь? Где? Вне нашего сердца... И мы — без нее — пребудем пусты и немощны. Нет, так не должно быть...

Вот почему, минуя эти рассуждения, сердце подсказало предать кровь земле.

Отец А. лежал около своего дома более получаса. Лежал не узнанный родными. И когда они стояли по ту сторону ворот, он, может быть, был ещё в сознании, может быть, слышал и чувствовал их, но уже ничего не мог сказать.

«Восточная традиция» воздвигла между священником и его паствой те же ворота, которые называются царскими. И часто родные (и мы в том числе) не знали, не узнавали его. Он и умер — один, наедине с Богом.

* * *
И умер он под забором...
Будто бродяга какой...
Уголовным законом
уравнены — вор и святой.
Подвижничество подцензурно.
И подозрительно оттого,
что святость — безумна,
опаснее, чем воровство.
Христос и разбойник рядом.
Чему правосудье учить?..
Но их посторонним взглядом
не различить.

Надвигалась первая ночь — без него...

Мы зашли в дом, Наталья Федоровна открыла кабинет. Неубранная постель... Видимо, торопился на электричку. Письменный стол, гора книг, рукописи, бутылка с минеральной водой, стеклянное блюдце. Я решил помыть его. Когда же вошел в кабинет, чтобы поставить на место, вдруг увидел на полу капли крови — свежие, только что упавшие. Кровь сочилась из моего пальца — порезался, в ванной. Капли крови, яркие на светлом линолеуме, просигналили еще раз, что сегодня произошло.

ЦАРЬ-КОЛОКОЛ
Был склеен и поднят уже
на колокольню законно
Царь-колокол из картона —
из палехского папьемаше.
И был у него язык
всамделешный, многопудный.
Прислушивался мужик.
Присматривался город людный.
Надраивал прохаря...
Дивяся, от водки пухнул...
Ишь, вспомнили про царя!..
Всамделешный-то зазря...
Покудова сентября
в девятый день он не рухнул.
Расписанную обнажив
пасть. Полость. Еще один миф
болтается безъязыко.
Дробится небесный зов
на тысячу голосов
от рыка до скорбного мыка.
Картонному исполать!
Теперь он выше Царь-пушки.
Будет ветер его раздувать,
как наволочку от подушки.

Милиция сразу же взяла ложный след. Скорее всего, по указке сверху. Несколько часов, а потом и дней допрашивали брата Натальи Федоровны, приехавшего из Уфы как раз накануне. Изъяли из дома, из кухни Ангелины Петровны, «вещдоки» — топор и тесак. «Но они же мне нужны каждый день, не зря же они под рукой», — возмущалась хозяйка. «Вернем вам их и даже приложим новых пару», — весело отвечали следователи.

Утро. У морга много машин, людей, большинство — прихожане. Судебный эксперт, патологоанатом, готовился к вскрытию тела, а его помощник, санитар, заверил нас, что все будет закончено к 12.30. Далее мы поехали в прокуратуру, затем — в похоронное бюро, где заказали гроб; ленту (рюш) на гроб искали по всему городу... Настояли, чтобы гроб обивали белой тканью, которой тоже вроде бы нет, а есть голубая или розовая. «Нет, — объясняли мы, — этому человеку соответствует только белый незапятнанный цвет».

Тело священника по существующей традиции должны облачать и класть во гроб только священники. На лицо покойного накладывается покров (воздух). Но в морге, когда он уже был положен во гроб, лицо было еще открыто. И все, кто находился там, простились с ним — приложились к его большому белому лбу. Когда я подошел, то лицо его — умирать буду, вспомню — улыбалось. Улыбкой были чуть тронуты губы. Выражение лица — ясное, такое знакомое и мудрое в улыбке. Я сказал кому-то рядом стоящему: «Мне кажется, он улыбается...» Нет, у соседа впечатление другое... Но мне он улыбался, я не мог ошибиться...

***
Пригрезилось, что ли? Когда
я лба воскового коснулся,
он мне улыбнулся... Да, да,
я видел, он мне улыбнулся.
Как будто обрушенный мрак.
Он с прежнею мудростью встретил.
И подал условленный знак,
который никто не заметил.
Видать, уже там, на краю,
где наши придвинулись лица,
он вспомнил угрюмость мою,
он знал, как со мною проститься.

Вместо катафалка — они в Загорске редкость — милиция предоставила нам военную бронированную машину. Сподобился батюшка после смерти пуленепробиваемой защиты... При жизни бы такую: от дома до храма... Ах, глупые мысли! Была у него защита, была и надежнее БТРа. В самые опасные годы он говорил: «Если Богу угодно, он удержит нас на ниточке». А теперь та опасность позади. И Бог призвал его, видя, может быть, нашу готовность к иным испытаниям. Может быть, мы уже выросли, сколько же ему возиться с нами? Не настало ли время, когда младенцам пора давать грубую пищу?..

А может быть, он взят от нас из-за нашего недостоинства?.. Потеряла же Россия тысячи храмов из-за того, что не молилась в них, а отстаивала службу ногами.

Мы с Володей заехали в прокуратуру за ключами, которые были изъяты из кармана пиджака убитого. Возвращая под расписку ключи, прокурор, ласково глядя мне в глаза, спросил: «А как у него было в семье? Со стороны родственников никто не угрожал?..» «Нет, — ответил я, ошарашенный вопросом, — такого быть не могло...»

Как же резко они пошли в направлении этой версии. Странная последовательность и поспешность... А между тем даже собак не привезли на место преступления. И первую, и вторую ночь ходили толпами вокруг дома и по округе, в первый же день вытоптали все кусты и кочки.

***
Мечена жижа дорожная палым огнем.
Грязь светозарна.
Чавкает, хлюпает, всхлипывает под сапогом
кровь Александра.
Эка — багряных и черных натолкано в след
траурных кружев.
Это она под ногами у нас вопиет,
плавится в лужах.
По колее безнадежной сольется с зарей
утренней завтра.
Не затоптали, а просто смесили с землей
кровь Александра.
Нам эта жертва досталась опять задарма.
За ним не угнаться.
Мечены наши блуждания, наши дома
кровию агнца.

В эту же ночь на платформе «Семхоз» нашли убитую девушку. И утром дежурил там отряд милиции. Два или три милиционера... Женщина, встретившая окровавленного батюшку, спешила к поезду и на платформе наткнулась на милиционеров. «Там священника избили, он истекает кровью», — сказала она им. Там — это в двух шагах, подняться по лестнице. А они ей ответили: «Мы здесь по другому делу» — и с места не двинулись. Странна, если не страшна, эта неукоснительная исполнительность в столь ранний час. Ведь поднимись они по зову женщины тотчас же, могли бы и убийцу увидеть, мелькающего в кустах, но «другое дело» развернуло их в другом направлении — прямо противоположном.

Пришли сведения от ясновидцев, от экстрасенсов, как их сейчас называют. Помощь экстрасенсов в криминалистике широко используется на Западе. Они помогли раскрыть немалое количество дел. Они «видят» внешность преступника, обстоятельства убийства и другие подробности. В Германии недавно проходил съезд таких специалистов.

От экстрасенсов поступило следующее: убийц двое. Один вдохновитель, другой исполнитель. Исполнитель психически нездоров. Они различаются внешне, напоминая пару Дон Кихот — Санчо Панса. Какие-то люди передали им после совершенного злодейства толстую пачку купюр. Толщина пачки — 5 или 6 см. Сколько это тысяч? Не менее 20. Жизнь отца Александра — жизнь святого, — по расчету тех, кто расплачивался, стоила не менее 20 тысяч наших деревянных рублей. Если, конечно, верить экстрасенсам.

В тот день, 9 сентября, отец Александр предполагал обсудить со светскими властями ряд церковных проблем и встретиться с представителями катакомбной церкви. КЦ оспаривает у советской власти ныне действующие храмы, считая, что они принадлежат ей. В какой роли был приглашен на встречу батюшка — непонятно, но его позиция всегда — миротворческая.

Многие считают, что телевидение ускорило трагический конец отца Александра. Ведь телевидение — это власть, возможность управлять людьми, влиять на их мировоззрение, формировать общественную жизнь. Не зря в Вильнюсе в январе 1991-го вспыхнули бои вокруг телебашни. ОМОН орудовал там, как отряды большевиков, занимавшие почту и телеграф по приказу Ленина.

Отцу Александру телевидение предлагало еженедельный эфир. , произвели бы переворот — хочется думать! — в общественном сознании. Святой Дух, благоволивший ему, проявлялся особенно в живом слове, в выразительном лице.

Первую беседу мы с ним «ловили» у него дома в пятницу, 31 августа. Я ушел в 11 часов вечера, ее еще не было. И он ее не дождался, лег спать, завтра служба. Вроде бы интереса к ней особенного не проявлял, кивнул на женщин — «пусть они смотрят». Но в разговоре со мной, за чаем, из кухни, нет-нет да прислушается к ящику: «Что там, чей голос?..»

А вскоре из телестудии пропали записи бесед с отцом Александром. Он знал об этом. На кого подумал? На жуликов, решивших заработать на его имени? Вряд ли...

Кому он более всего теперь мешал?! Не политикам, не националистам, а изуверам, влияние которых может быть распространено и на тех, и на других. На исполнение такого злодейства убийца получает самые высокие санкции.

Чтобы ответить на вопрос: «Кто убил?» — надо понимать, кого убили.

Наталья Федоровна говорит, что в последнее время отец Александр проявлял признаки беспокойства. Настаивал, чтобы она заказала решетки на окна первого этажа. А совсем недавно, возвратясь вечером домой и даже не поздоровавшись — такого никогда не было, — прошел к себе в кабинет, зажег все лампы, настольные и верхний свет, а также лампочку на крыльце, при этом рассерженно ворчал: «Вечно вы сидите без света, весь дом в темноте...»

Неделю назад, в пятницу, когда я ждал его в теплой кухне, благодушно беседуя с женщинами, он, стоя за калиткой, конечно же, проверял собак... Видно, убийцы как-то себя выдали, что вызвало в батюшке настороженность.

Советская власть, выкорчевывая Церковь, поработала на этом поприще основательнее, чем на каком-нибудь другом. Вспомнить хотя бы секретное письмо Ленина Молотову в связи с изъятием церковных ценностей. Команда подавалась надолго. Вождь революции инструктировал: «...провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаться перед подавлением какого угодно сопротивления» («Известия ЦК КПСС», № 4, 1990 г.).

Было не только физически уничтожено лучшее священство, но и поставлены мощные фильтры, где только возможно, дабы культура не соприкасалась с духовностью. За этим осуществленным и всепроникающим действом узнается замысел князя мира сего: «Разделяй и властвуй». «Россия крещена, но не просвещена», — говорила Анна Ахматова, наверняка зная, что по этому поводу писал Лесков... А он писал, что в России Евангелие еще не проповедано. Это в прошлом-то веке... Куда до него нашему, каннибальскому, усвоившему четвероевангелие Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина! Языческим православием называл веру на Руси религиозный философ Евгений Трубецкой. 17-й год и все, что посыпалось за ним, есть следствие извращенной веры. Ведь убивали священников те, кто в детстве был крещен, у кого в графе «вероисповедание» стояло — православный. Они могли быть обмануты, втянуты в революционный вихрь, но предпосылки в них заронила извращенная вера. Христианство, отсеченное от культуры, от религиозного просвещения, чревато вырождением и обособленностью и похоже на замкнутый сосуд Пандоры, в котором зреют социальные катаклизмы.

Фанатики, называющие себя борцами за чистоту Православия, обретают легионы неофитов, невежественных и самоуверенных, и вместе с крещением получают как бы моральные права от высшей инстанции. И тогда беззаконию их нет предела.

***
Не вышло фельетонами —
оглоблями огульными.
Допросами,
угрозами,
уловками акульими
не вышло — закидонами
паскудными, посконными...
Мозгами малахольными,
статьями — как ни гавкали...
Намёками окольными,
державными удавками.
Уж как его не дрючили,
уж как не колошматили
вроде свои же — лучшие,
из посвященной братии.
Не одолели искуса
мужи иосифлянские:
ученый жид протиснулся,
пролез в ряды христьянские!
Не вышло! Зависть блазнится
поныне, зубом клацая, —
одна и та ж, без разницы,
чужая или братская.
В тень отступил, стал добреньким
партейный дуролом.
Не шельмовством, не окриком,
а вышло — топором.
Топорная, ребятушки,
работа вам с руки...
Кто вы, зассанной матушки
сынки иль пасынки?..
Но поздно, поздно, поздно...
Что знал, уже поведал он
о главном, заповеданном...
Старуха-смерть склерозна,
Топор ей память стесывал
недаром. Месть бессильна.
О Господе он все сказал,
что знал. Учись, Россия.
И, может быть, успеют здесь,
научатся счастливцы.
И, может быть, сподбитесь
того ж и вы, убивцы.

Стоит ли сегодня удивляться, что собрание архиереев РПЦ выносит вердикт, обвиняющий Папу Иоанна Павла II в организации католической экспансии на Восток. Что священник, приглашенный преподать азы религиозной грамоты в Московский университет, доказывает доверчивым студентам, что Франциск Ассизский не имел благодати и никакой не святой. Стоит ли удивляться тому, что диакон N -ского храма в г. Коломне, узнав о гибели Александра Меня, сказал: «Одним жиденком меньше стало».

В течение многих лет коммунисты зорко следили за контингентом учащихся в духовной семинарии. Молодые люди из больших городов туда не принимались. В больших городах народ и посмелее, и покультурней, точнее, поначитанней. С такими справляться хлопотно. Обещал же Ленин научить грамоте русский народ только для того, чтобы умел разбирать декреты и указы властей предержащих. А сверх того читать не положено. И если в досье абитуриента, собранном Госбезопасностью, значилось, что он из неблагонадежного прихода или как-то связан с крамольным батюшкой, считай — путь ему к священству заказан. Так, несколько человек из нашего прихода тщетно в течение многих лет подавали документы в духовную семинарию. Путем такого жесткого отбора удалось вывести целую генерацию служителей культа, при помощи которых Церковь сливается с государством, въезжает в него, как легковая машина в гараж.

Ночь на 11 сентября — Усекновение главы Иоанна Предтечи — мы провели в Пушкино. Не спали, конечно. В б часов я вышел из дома. Пасмурное, серое, советское утро. На дороге автобус — ждет рабочих. Подбросили меня до перекрестка. Сонные, серые лица. Водитель только что проснулся, помочился у заднего колеса, подтянул штаны, влез в кабину, врубил рок на всю мощь и — поехали... Автобус с музыкой... Угрюмый, тяжелый рок.

А накануне вечером была панихида. Незнакомый диакон — с жутким, душу раздирающим голосом...

ЛИТИЯ ЗЕМЛИ
Сначала нас всехнапугал
откуда-то присланный дьякон.
Который не пел, а орал,
как будто посаженный на кол.
(Прости меня, Господи, мягче
сравнения не подобрал.)
Видать по всему, паралич
след на бедолаге оставил.
Гортанный молитвенный клич
мне трезвости только прибавил.
Ну что ж — такова лития
по праведнику... Завыла
земля скособоченная —
обугленная Сивилла.
Заклепанный вопль ектеньи
из недр вырывался, из рёбер.
Убийственно подлинен и
болотному мраку подобен.
О, Русь, горький плод естества!
И кто тебя только не лапал...
Искавшие святость слова,
валились и вкось, и обапол.
Ничем не исчислить потерь
в старушечьем всхлипе и стоне.
Куда ж без тебя нам теперь!
Куда ж мне, бескрылой вороне!
Клеймённая мукой земля
покорно аукнулась в дьяке.
И свечи трещали во мраке,
надгробную благость лия.
Безмерная рана сия
залижется, как на собаке.

И вот утро похорон. У гроба — еще не было семи часов — знакомый священник. Он долго молился, потом снял покров с лица батюшки (священникам дозволено), поцеловал его в лоб и руку и пошел к выходу. Его ждало такси, он служил в этот день в своем храме. Я подошел к нему. «Ты же знаешь наших владык, — сказал он, — сделают все, чтобы развеять приход».

Ждали владыку. Как всегда, суета. Староста маячит с хлебом-солью (знак почтения и в такой момент), с венком когорта «афганцев», которых батюшка крестил нынешней Пасхой, — все в военной форме, много милиции. Наконец кортеж прибыл. Давка, цепь сдерживающих рук... Я стоял у дверей паперти, которые мы решили прикрыть — они решетчатые, .через них все видно — на случай внезапного напора толпы. Я стоял первый у этих дверей, и через меня шел поток денег на свечи и на храм. Подавали свернутыми пачками, комками, отдельными бумажками, а также плотно набитыми целлофановыми пакетами. По тому количеству свечей, которые через меня же отправлялись назад, я догадывался о количестве людей на улице. Народу действительно было — море. Заполнено все пространство за оградой, вплоть до шоссе. Деревья, заборы, крыши сараев облеплены людьми. Корреспонденты с кино- и фотоаппаратурой взгромоздились на железную крышу храма, и она погромыхивала под их ногами, заглушая печальный и одинокий заупокойный благовест.

ВЗГЛЯД
Портрет, точнейший, — траурная рама —
приподнят над крыльцом,
напротив храма.
Ему оттуда видно всех и вся...
Любимые заплаканные лица...
Пришла интеллигенция проститься
с учителем — прощения прося...
Священников златая колесница...
Их облачение слепит глаза.
Полно милиции, и журналисты
описывают, что описать нельзя...
Киношники, гэбэшники, нацисты —
демонстративно семечки грызя...
Неомраченный наклонивши лоб,
оттуда он спокойно смотрит в гроб,
в лицо, сокрытое под белым платом.
И кажется мне благовест
НАБАТОМ.

Ювеналий , зачитал , в котором тот нашел уместным отметить свое расхождение с покойным батюшкой в вопросах канонического богословия.

ПЛАЧ В ОТДАЛЕНИИ
Вышел, сверкая трубою, Олег за ворота.
Встал поодаль от храма.
Кончилась панихида.
И полилась серебряным горлом горькая нота,
взятая у псалмопевца Давида.
Будем же славить достойного голосом трубным.
Будем хвалу ему петь — на псалтири и гуслях.
Место найдем за церковной оградой — хоть бубнам!
Даже органам электрофоническим, пусть их!
Пусть продлятся стенания скорбного Иеремии —
нынче убит в доме Господнем пророк и священник.
Чувствую, топчутся здесь и те, что убили.
Знают прекрасно, на них не натравят ищеек.
Но вы промахнулись и нынче, дюжие хлопцы!
Духа Святаго
исполнена жизнь
возле погоста.
Если теперь — плачет труба — и рассеются овцы,
то лишь затем, чтобы жить средь волков
мудро и просто.

Смущал резкий и повелительный голос, который командовал в мегафон: «Пойте все! Пойте все!» Тот же голос потребовал от милиционеров снять шапки. Но им неловко было держать шапки в одной руке, и они голоса не послушались. Позже я выяснил, это командовал некий Гермоген, монах, место служения которого никто не знает. Видели его не раз в компании монархистов и «патриотов» — так называют сейчас членов «Памяти». Это повелительное «Пойте все!» не из церковного обихода, и интонация неподходящая. Слышали, как он говорил на стороне, что убили отца Александра сионисты.

Ужасом пахнуло от отца Иоанна Клименко, нашего бывшего настоятеля. Он по-хозяйски двигался в храме, расчищая путь для владыки, который должен был проследовать из алтаря в трапезную — на поминки...

Последние слова батюшки «Я сам» говорят о великой ответственности перед Господом, которую он никогда с себя не снимал. Не совсем, правда, понятно, что — «сам»: справится и дойдет без посторонней помощи до дома или сам навлек на себя удар, сам виноват?..

Его самостоятельность я не раз подмечал в мелочах. Идем по городу, у него страшно болит нога: обострение артрита, чуть даже прихрамывает. Впереди — снежный спуск, скользкий конечно. Я беру его под руку, он мягко высвобождается и бегом, бегом вниз по склону, балансируя с пухлым портфелем в руках. Портфель, кстати, никогда никому не доверял, как бы ни был тяжел. Портфель в дороге был продолжением его руки. Потерять портфель — то же, что потерять руку. Рукописи, деловые бумаги, письма — все находилось в портфеле, который, кроме того, мог служить столешницей в электричке. Вагон электрички был его рабочим кабинетом. Помню, как мы втиснулись однажды в переполненный тамбур, он умудрился достать из портфеля машинописные листки и буквально на весу стал править текст, передавая мне прочитанное: «Посмотрите тоже, не смутит ли что...» Это была, кажется, статья для «Советской культуры».

И еще один случай. Год, дай Бог памяти, 1980-й. Мы в сторожке разбираем вдвоем экземпляры ксерокопированного «Магизма». Раскладываем по стопкам, стопок много... Работать приходится полусогнувшись, а то и на коленях.

Затекает спина, а ему, при ощутимой грузности, и совсем неудобно. Поэтому я пытаюсь спровадить его в кабинет, мол, до вечерней службы еще далеко, сам управлюсь: «А у вас дела есть поважней». Но бесполезны мои увещевания.

Когда работа была почти закончена, кто-то постучал в дверь, и батюшка вышел из сторожки. Вернулся он минут через сорок, и одновременно с его возвращением с улицы грянуло дружное пионерское: «Спа-си-бо!!!» Я посмотрел в окошко: от ворот отъезжал автобус с детишками. Как он здесь оказался? Оказывается, они, проезжая в Загорск на экскурсию, увидели красивый храм — его только что отреставрировали к Олимпиаде. Учительница — отважная, видать, женщина — попросила шофера завернуть к памятнику русского зодчества. Разыскала священника, который оказался тоже не робкого десятка: не может ли поводить по храму? Пионерам, дескать, надо знать... русскую историю. 40 минут он их водил от иконы к иконе, и мне было искренне жаль, что я не присутствовал на этом рискованном уроке отечественной истории...

***
Не вырваться, которым вляпаться
с рожденья суждено в болото.
Редчайшей фауны плантация
и полигон для полиглота.
Которые продрогли-вымокли,
просушатся на карусели.
Теперь нас, неизвестно, примут ли
Лос-Анджелесы и Марсели...
Прилипчива идея русская...
Недаром ценятся иконы...
Опомнились — страна зулусская
аж выставила кордоны.
Сподобились, казалось, выезда.
Разжались ржавые ворота.
Но вирусоопасность выросла.
Везде цветут свои болота.
Давай назад под печки-лавочки!
Катись назад домой — под кочки!
Туда, где раньше — все до лампочки,
теперь все сузилось до точки.
Домой, где ведьмы и кикиморы
вольготно оседлали Спаса.
Постом скоромное отринули,
вкушая человечье мясо.
Накормлены тщетой и засухой,
прицеливаемся далече
постигнуть: у Христа за пазухой
живущему, — нигде не легче.

«Но ведь я не поэт», — уточнял он, когда приходилось высказывать мнение о стихах очередного стихотворца, доверившего ему свое творчество. Штабеля папок — и стихов, и прозы — ждали своей очереди у него в кабинете. Он все прочитывал, и для каждого автора находил главные слова.

Был ли он поэтом? Был, конечно, и даже умел писать стихи, но таковым себя не считал. Он был совершенным инструментом, полнозвучным органом, через который гармония являет себя миру. Ведь поэт — по выражению Блока — это сын гармонии. В семье Черняков, духовных чад отца Александра, хранится его поэтический экспромт, которому, на мой взгляд, позавидовал бы и Пушкин.

Он называл свои книги из цикла « » повестями и даже поэмами. Поэмами, потому что в них, помимо познавательной ценности, запечатлен восторг. перед открывающимся миром древних цивилизаций, через которые Бог прокладывал путь Христу. Восторг первооткрывателя и очарованного художника.

Поэзия — экономное искусство: в малом объеме вмещает безмерное. В пределах строфы — космос мыслей и ассоциаций, которые могут взаимодействовать, минуя логические связи. А строфы как плоды на ветках, соединенные не видимой последовательностью, а общностью кроны, опорой ствола. Таково расположение частей — больших и малых — в поэтическом пространстве.

Откроем вторую книгу цикла « ». Она состоит из четырех частей, в каждой по нескольку глав, но и главы дробятся как бы строфами — в одну-две страницы. Они задают естественный ритм повествованию. А зерна соединяющего смысла в них хочется сравнить с семечками в спелых плодах.

И конечно, дарование поэта помогло отцу Александру перевести библейских пророков для « ».

Перевод Библии, который мы читаем, осуществлен более ста лет назад. И нуждается в адаптации к современному уровню языка и культуры. Лучше, чем кто-нибудь другой, понимал это отец Александр. Под его присмотром работали несколько переводчиков. Но и у самого, как говорится, руки чесались. Очень давно в разговоре с ним я восхитился переводом Псалтири. «Да, да, — поддержал он, — но по-славянски многое звучит красочнее и точнее. Стучится, давно стучится новый перевод псалмов!..» Он сказал об этом так решительно, что представилось: вот-вот засучит рукава и сам возьмется за дело. Ведь псалмы — это стихи, и нужно иметь не только знание о подлиннике, но и дерзость поэта, без чего художественный перевод неосуществим. А у батюшки и того, и другого — в избытке.

Чуть ли не в юбилейный год тысячелетия крещения Руси отец Александр взялся за перевод поэмы Григория Богослова «Моя жизнь». Автор посвящает ее единоверцам, пастырям Церкви. Начало поэмы окрашено тоном раскаяния и смирения. Этого тона не было, кстати, в юбилейных речах наших иерархов. А могли бы многое вспомнить — повод подходящий, — хотя бы то, что русская Церковь веками душила свободу слова.

Но переводу поэмы не суждено было осуществиться, и батюшка подарил мне несколько страничек единственного экземпляра. Вот образчик этого перевода, машинописный и почти неправленый.

МОЯ ЖИЗНЬ
Мой замысел таков — пересказать в поэме
Свой долгий путь лишений иль удач —
По-разному одно ведь называют люди:
Все дело в том, к чему их склонен дух,
Хотя настрой души — неверное мерило.
Стих развлекает нас и лечит от печали:
Услада для мужей, урок для молодых.
Стих равно нужен всем, он — назиданья мёд.
Моя поэма к вам, кто был со мною рядом,
А стал теперь чужим. Единоверцы — к вам,
И к вам, кто изменил, предавшись ложной вере.
Для вас я как бы мертв, уста свои закрывший;
Того ж, кто замолчал, готовы слушать все.
Вы, славные мужи, империи светила,
Ваш новый мир великолепьем блещет
Земли и вод, Второй являя Рим.
Его соделав, в нем вы новой стали знатью.
Послушайте слова неложнейшего мужа
И многотрудного, прошедшего сквозь бури,
В которых человек находит опыт жизни.
Ветшает в мире все, проходит все с годами,
Прекрасное умчал поток бурлящий лет;
Так ливень проливной, размыв, уносит землю,
Лишь камни мелкие на почве остаются.
Понятно, если б речь вел о толпе я грубой,
Ведь добродетель ей всегда была чужда,
Подобная скоту, толпа не смотрит в небо.
Но не о ней мой плач — я говорю о нас.
Мы сами — тот поток, несущий разрушенье:
Народные вожди, учители добра;
Мы призваны людей питать духовной пищей,
А сами голодны. Мы призваны лечить,
А сами, словно труп, — источники заразы.
Готовы мы вести тропой, нам не знакомой.
Но лучше для людей за нами не идти.
Стоим пред алтарем. Алтарь — нас обличенье.
Не праведность, но спесь ограда отделяет.
Вот что меня томит и вынуждает к слову,
Хоть лучше промолчать, чем говорить на ветер.
Мой стих дойдет до всех — пусть рано или поздно.
О жизненном пути своем я расскажу.
Пространен будет стих, но в этом долг свой вижу:
Долг — заградить уста клевещущим на нас.
Припомните — лжецы всего сильнее любят
Свалить вину свою на жертву клеветы,
Умножив тем безвинное страданье.
Я замысел открыл, могу начать рассказ свой. ... >
(На этом текст обрывается. Разделение на главы и
строфы принадлежит самому переводчику.)

Некоторые тома , вышедшие в Брюсселе, датированы годом издания, более ранним, чем они вышли на самом деле. Это была маленькая хитрость издателей. С выходом каждого тома Госбезопасность скрежетала зубами. А измеренная дата отодвигала событие, делала его за давностью лет неактуальным. «Гебуша» проглатывала эту пилюлю вместе с очередным томом, а когда вышел последний, « », свирепо объявила автору: еще одна книга — и в тюрьму или за штат. Точных слов я не знаю, но смысл предупреждения был таков.

Не работать отец А., естественно, не мог. И тогда он написал учебник в двух томах « » по договоренности с Академией. Учебник загорские мужи не издавали, а только перепечатали в нескольких экземплярах и в таком виде употребляли для внутреннего пользования. Мне рассказывали, что кто-то из предприимчивых богословов воспользовался им как материалом для своей диссертации.

Следующей безопасной работой был . Библиологический многотомный словарь, куда вошли сотни статей, фотографий выдающихся и малоизвестных религиозных деятелей, колоссальная библиография. Этот циклопический труд под силу титанам эпохи Возрождения. Хочется сравнить его по грандиозности замысла с Сикстинской капеллой, детищем Микеланджело. Но у того были богатые заказчики. А у этого — никаких. К тому же Словарь — второй многотомный труд, за который батюшка взялся с прежним бесстрашием. Первый — « » — был завершен и опубликован, благословенный свод религиозной истории, написанный богатым русским языком. Этот замысел вынашивал, так и не осуществив, еще Владимир Соловьев. Ему и посвятил батюшка свой труд.

Итак, он начал работать над Словарем. Кое-кто из прихожан ему, конечно, помогал. Изготовление фотографий, редакцию отдельных статей он доверял специалистам. Но доверие это было вызвано не столько практической необходимостью, сколько воспитательным приемом: таким образом отец А. подключал способных людей к приходской, к церковной жизни. Все, кто принимал участие в его совершавшихся замыслах, должны думать не о своем вкладе — авторском ли, редакторском, — а о том, что отец А. воспитывал их, обсуждая предметы, для него несомненные.

Служба, требы, почти ежедневные поездки в Москву (тогда еще не было выступлений и лекций), общение индивидуальное и в группах, огромная переписка (случалось, что в день писал до тридцати писем) и — Словарь. Хоть статью в день, хоть страницу, а выстучит на машинке.

Глядя на него, думалось не об исключительной одаренности, а о силе благодати, которую Господь посылает человеку по его вере. Он ведь был обыкновенным святым, как назвал его поэт .

Но, конечно, минуты у него были на счету, если не секунды... Иногда он мог прервать говорящего на полуслове и проститься: опаздывал на поезд. Зоя Афанасьевна Масленикова вспоминает — со станции Пушкино в сторону Семхоза шли две электрички с разницей в 4 минуты. Первая, Александровская, битком набитая, вторая — через 4 минуты, Загорская, где можно и сидеть, и дышать спокойно. Он выбирал всегда первую. Зоя Афанасьевна сначала возмущалась — четыре!!! минуты!.. И тогда он ей объяснил: «За четыре минуты можно прочитать 20 страниц, или написать 1 страницу, или ответить на письмо».

Выходит, что появлению на свет Библиологического словаря в 7 томах, подобного которому нет в мире, мы «обязаны» Госбезопасности. Это она принудила батюшку, подвигла его и на этот подвиг. Творческий дух и воля к труду способны подчинить себе любые условия. Так, Пушкин не «закис» в южной ссылке или в Михайловском, где мог бы спокойно в окно смотреть и мух давить. «Нам некогда унывать и предаваться меланхолии, как чеховским героям», — шутил отец А. И правда, депрессия — непозволительная роскошь в наших обстоятельствах. Однажды я встретил на пути к его дому известного писателя, согбенного под увесистым рюкзаком и с большим чемоданом. Писатель долгое время пребывал в депрессии и откликнулся на предложение отца Александра пожить у него в доме и поработать... Через неделю он уже вовсю трудился, легко шутил и сочинял острые автоэпиграммы. Пример отца А., да еще в такой близости, действовал как ионизатор в спертом воздухе, как распахнутое в грозу окно. Он и меня приглашал: «У вас там на даче шумно, приходите, когда меня нет, творите».

У него был любимый сюжет: Волк и Заяц или Волк, Охотник и Заяц. Второй вариант очень подходил к нашему перестроечному времени. Пока охотники в суматохе гоняются за волком и целятся друг в друга, зайцу можно травку пощипать и даже на солнышке погреться.

***
Волк заставляет зайца шевелиться,
чтобы его не слопала лисица.
Когда зимой косому травка снится
и дремлет он, причмокивая вслух,
волк тут как тут...
Но прирожденный нюх
мгновенно силы придает зайчишке,
который утекает во весь дух —
от хищника, подагры и одышки.
Как молния ширяет шаровая,
он меж деревьев кружится, петляя.
Летит — на самолете не догнать,
не то что волку...
Нечего пенять
нам на судьбу и понапрасну злиться.
Волк заставляет зайца шевелиться.

Минувшей зимой он поделился со мной: «Словарь в целом закончен. Написать бы детскую Библию... И тогда — можно умирать». А в мае он получил от московского издательства заказ на переложение . И летом написал его, успел закончить... 9 сентября, в день гибели, редактор привезла ему договор на эту книгу...

Что писал он в последние дни, запершись в кабинете? Что-то спешное, возможно, предисловие к « » — книга вот-вот уходила в набор. Об этом мы уже никогда не узнаем... Он взял рукопись с собой, она была у него в портфеле... Впрочем, может быть, и всплывет когда-нибудь. Всплыли же сейчас дневники Михаила Булгакова, проданные издателю Госбезопасностью — антикварной конторой, в которой наверняка осталось еще немало редких рукописей.

Черновики он не хранил. Уничтожал или отдавал, если кто-нибудь находился рядом. Как-то сказал: «Вчера целый день жег черновики, больше 10 тысяч страниц». Черновики 6-томника, варианты, а может быть, и выпущенные главы. Он ведь сильно сокращал некоторые тома. И, видя мое горькое сожаление, добавил: «Некуда их девать: или я — их, или они — меня».

Наследие его творческое велико: книги, статьи, комментарии к Ветхому и Новому Завету, интервью, диафильмы, проповеди, Словарь, переписка с выдающимися людьми (Кюнгом, Дюфуром, Шаховским, Флуссером, Сергием Желудковым, Марком Поповским) — дай Бог собрать хотя бы ее десятую часть...

Кажется, он сказал все... Это была та полнота самораскрытия личности, о которой Марина Цветаева говорила: «Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но спокойно могу НЕ».

Разумеется, его влекла история Церкви, писал же об этом в юности... Несколько лет назад начал ... А русская история, которую знал как сегодняшний день и к которой не смел прикоснуться! Когда-то, очень давно, он дал интервью самиздатовскому журналу, где обмолвился о плачевном состоянии отечественной агиологии, науке о святых. Патриоты всех мастей с Шафаревичем вкупе углядели здесь оскорбление национальных святынь. Хотя отец А. только напомнил о том, о чем писал в конце прошлого столетия Голубинский, известный историк Русской церкви.

***
Зачем Господь призвал внезапно Вас?
Мы, путаясь в догадках, всякий раз
соскальзываем в полынью смятенья.
Не близок ли уже последний час
всеобщего переселенья
туда, где Вы, быть может, на мгновенье
предстали раньше, чтобы встретить нас?
На небесах помощники нужны.
Особенно из тех, кто пас в пустыне —
в помойной яме,
обозримой ныне, —
разграбленной, угробленной страны.
Так неужели Вы ушли нас ждать,
наглядно повторив судьбу Предтечи?..
Чтобы и там — нам оказалось легче,
спасительней пред Господом предстать?..