20 января 1991 года

Послезавтра день рождения отца А, Ему бы исполнилось 56 лет... Его кабинет... Кабинет ученого, писателя, философа. Книги — необозримое море книг, которыми он щедро всегда делился. Мы знали, что редкое издание у него легче найти, чем в спецхране. Над постелью работа Поленова (авторская копия) « ». Несколько портретов: большой — мамин, в маленькой деревянной рамке — отца, Владимира Григорьевича; Соловьев, Бердяев... А на столе — фотография юной Наташи. И тяжелый громоздкий « Daro » — пишущая машинка, отремонтированная незадолго до его смерти. Он писал только на машинке, редко от руки. Ему бы компьютер — о котором мечтал! — как у Артура Кларка... Сзади, под рукой, — словари и энциклопедии, а перед глазами — необозримый стеллаж, где сбоку — не сразу и найдешь — составлена сплотка его шеститомника. Слева — окно: во всю стену. И оттуда ломится свет зимнего дня — искристый, режущий глаза снег. Куст промерзшей калины, вывихнутые ветки старых яблонь, а дальше — трубы теплоцентрали и типовые дома. Трубы проложены над землей, и одна внедрилась на сам участок. Невозможно не заметить этого уродства. Батюшка не всегда благодушествовал, глядя на мир, его окружающий. Но ему было куда отвести глаза, особенно если он находился здесь, за письменным столом.

В дальнем углу . Каждой иконе он сам находил место, сам прибивал каждый гвоздик. Стоя перед иконостасом, таким богатым и приманчивым для глаза, я невольно отвлекся на древнюю подлинную иконопись и на корешки книг; рядом — пушкинская полка.

По-настоящему, как я это понимаю — с медитацией и чтением Писания, — молитвы здесь у меня не получится. Но вроде бы душа от этого не страдает, как в Москве, где молитва бывает так часто скомкана. Самый воздух, атмосфера батюшкиного кабинета есть вместилище благодати, в которую я сейчас помещен. И странно было бы страдать от недостатка солнца и тепла в тропиках.

Одним словом, после молитвы я потянулся к Пушкину, которого приметил, — академический маленький десятитомник 1949 года. Наугад вынул том. Это оказался VI — с прозой. Открылось на «Станционном смотрителе», потому что в этом месте была закладка: сложенное вчетверо чье-то письмо. Я машинально скользнул по первым буквам: «Дорогой отец Александр!» Почерк показался мне знакомым. Вгляделся и понял, что это почерк — мой! Это было письмо из валдайской Новой Деревни, датированное 27 августа 1981 года... Я забыл, что когда-либо писал отцу А., и сразу не мог поверить, что почерк мой.

Почему батюшка не бросил письмо в корзину, куда отсылал многие корреспонденции?.. «Я писем давно ничьих не храню», — сказал он однажды. А это по рассеянности, наверное, сунул в книжку... Но ведь ничего же не случайно! Это письмо — знак действенной любви ко мне, неотступного внимания и после смерти. Оклик — оттуда.

***

Пуганый отрок, ступив на дорогу,
боится куста.
Самый короткий путь к Богу
через Христа

Хляби дремучие или казарма —
страх за версту.
Наикратчайший — от Александра
путь к Христу.

Мученическая смерть святого —
прицельный отстрел —
лишь раздвигает снова и снова
жизни предел

***

Там, где топор долгожданную жертву настиг,
где от столетних дубов не дождешься улик, —
рядом стоявшие, эти-то видели точно.
Эти молчат — потому их не тронули, не спилили...
Там, где рябины глазастые в страхе застыли,
тоже свидетели... Где отпевали заочно
раньше, чем в храме, его коростель и синица, —
там, на родимой болотине встала божница.
Тащат паломники славу посмертную снизу.
Пишут записки: «Болящих Варвару, Анфису
оборони... Пелагею, Петра, Николая...»
Пишут записки, заступника в нем прославляя.
Так и пойдет почитание — мимо приказов
сверху... Из гущи легенд и меморий.
Мимо редутов, где наши полковники в рясах
статус блюдут канонических территорий.
Там, где божничка обочь притулилась, запнулась
дорога...
Отче святым Александре, моли о нас Бога.

«СРЕТЕНЬЕ» В НОВОЙ ДЕРЕВНЕ

I

На месте все — и ангельская сила,
и демонская — распродажный ларь,
и колокол безгласный, и звонарь
на месте... как и тень паникадила,
и царские врата... И лишь алтарь
смещен туда, где свежая могила.

Она отныне для меня — престол,
доступный взору и поющим птахам.
Она и есть кубический символ
вселенскости
над заповедным прахом.

И таинство свершается над ней,
когда Святаго Духа призывает
и огненную чашу поднимает
за близкою стеною иерей.

И в этот миг причастником смиренным
я на коленях перед ней стою.
И всякий раз в кресте обыкновенном
зажженный семисвечник узнаю.

II

«Ныне отпущаеши раба Твоего с миром»,
Ох, не на пожарище, а на поле минном
примостилась церковка — островочком стиснутым,
близ горы Акуловой, где поэт витийствовал.
Близ того седалища, где, как сообщалось,
с солнцем у товарища встреча состоялась.
Бог с ним, со товарищем, павшим в лихолетие.
Не об том история. А о храме «Сретенье».
Привечавшем издавна — старых или малых —
стороной рискованной. Радостно встречал их
прозорливый батюшка — добрый, нет добрее.
В правильном обличий — древний лик еврея.
В каждом народившемся, в самом разнесчастном,
он Христа-младенца видел взором ясным.
И к нему протягивал — не всегда с амвона —
руки безотказные старца Симеона.
Дух Святой сопутствовал здесь сердцам открытым
по его заслугам лишь, по его молитвам.

А теперь хоть в крик кричи, не хватает крика!!!
«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко...»
Не случайно «Сретенье» с ним не разлучает.
Здесь же похороненный,
здесь же и встречает...