1 сентября 1990г. Семхоз

Вчера вечером у батюшки. Я позвонил ему часов в 11 утра. «Приходите сегодня, только попозже, — сказал он, — мне предстоит поездка в Москву. Но к 9 часам я вернусь. Вот к 9 и приходите». Я приехал на велосипеде в 8,30. Уже стемнело, собаки не лают или меня узнают. Постучал в окошко. Открыла Наталья Федоровна. «Ой, а мы испугались». (Стуку в окошко. Почему не звонок?) Зашел на кухню и за разговорами, поглядывая на часы, просидел не менее часа.

Отец А. вернулся около 10. Говорит, что постоял у ворот, побрякал замком, собаки молчат. Тогда (его слова) «полаял немножко, и они выпрыгнули из беседки». Непонятно, шутит он или нет. Скорее всего, шутит. Но из этих собак никогда не удастся сделать свирепых и сторожевых, потому что постоянен поток новых людей к дому. И все свои. Всех нельзя трогать, тем более укусить. Поди разбери, который свой, а который чужой...

Вошел отец А., и сразу все зашевелилось, задвигалось. Включил телевизор — должна быть его передача, — поставил чайник. Главная цель моего визита — показать ему текст бесед на « », которые намеревалась напечатать одна газета. Это его проповеди из книги « ». Я осмелился (с его, конечно, благословения) текст чуть-чуть сократить. Подробно вникает, замерев у плиты, где чайник уже кипит, выпуская шумную струю пара. Я: «Не можете сейчас вникнуть, сосредоточиться?» Он: «Напротив, так вникаю, что хочется переделывать, переписывать заново». И продолжает: «Я понимаю Андрея Белого, который переписывал все свои письма». Сообразуя текст с изданием, все же газета, спрашиваю: «Может быть, слово «Аминь» снять?» Задумался... Ничего не ответил.

НИИ, занимающийся медицинскими проблемами, заказал ему статью о христианском браке и современной семье для антиспидовского издания, которое должно называться «Модуль профилактики СПИД». «Что значит слово «модуль»?» — спрашивает он меня. Я теряюсь, подбирая слова. Он улыбается: «Пойдем заглянем в словарь». Бежит легко вниз по крутым ступеням и в кабинете, ловко встав на стул, достает нужный том.

Я показываю программу издания. Читает, смеется: «Грустную улыбку вызывает 8-й пункт, грустную: «Памятка. Как правильно пользоваться презервативом». Пользоваться тем, — шутит он, — чего нет. Их ведь нет в продаже. Лихие ребята за полторы тысячи рублей (стоимость модуля. — А.З.) хотят загнать то, чего нет». Задумался, перечисляя свои текущие работы: статьи, книгу о московских храмах, фильм о матери Марии, фильм «Жизнь после жизни» и т.д. «Писать специально для «модуля» нет возможности», — заключил он. Но ни у редактора, ни у меня не было таких намерений, чтобы он писал специально. Я полагал, что он выберет что-нибудь из имеющегося или даст выбрать мне. Решили просить отца Александра Борисова. Он человек ученый, писать умеет. Давняя тактика батюшки: втягивать в духовное просвещение как можно больше способных проповедников.

Он, разговаривая, непрерывно что-то делает: роется в бумагах, которые лежат на столе, перекладывает папки... Такое отвлеченное присутствие порой смущало людей, мало с ним знакомых. Оно на самом деле не мешает беседе: он способен вести несколько дел одновременно. Эта способность выручает его в многолюдной обстановке. А может быть, и выработалась благодаря тому, что постоянно на людях. В поезде, например, я замечал, как он отвечает на вопросы сразу нескольким людям. Только успевает поворачивать голову... Он редко возвращался домой один — из Пушкино ли, из Москвы. И еще я заметил, как изредка, когда случалась пауза в разговоре, он на несколько секунд закрывал глаза — исчезал из видимости, погружался в молитву. Это было то мгновенное соприкосновение с Господом, о котором он нам всегда напоминал: «Не упускайте возможности молиться при любых обстоятельствах».

В его кабинете — два стола. На втором, письменном, — довольно высокая кипа его опубликованных работ — газеты, журналы, книги. Среди них «Советская молодежь» (Рига) от 6 июня 1990 г. Статья о нем. Ее сразу же перепечатали несколько газет Союза. «Имя, которое было под запретом». Было... Надолго ли реабилитировали?..

Я взглянул на часы, почти 11. Завтра ему служить, завтра вставать в 5.30. У него хронический недосып. Хотя именно сон, как ничто другое, восстанавливает его физические силы. (Здесь кончается моя запись, которую я продолжил уже после его смерти.) Он, бывало, скажет: мне лучше не поесть, чем не доспать. Домашние вспоминают, что он, встававший по обыкновению (когда оставался дома) рано, позволял себе иногда поспать до 10 часов. Это значит, что силы его, физические, были на пределе — поздно приехал, поздно лег... Как часто, возвращаясь к ночи, еще стучал на машинке: выхватывал из потока жизни ту обязательную страницу, без которой, как профессиональный писатель, не мог дня прожить.

Неотступный псориаз... Неправильно срослась правая рука в плече, заметно хуже владеет ею. Особенно она давала о себе знать на причастии. Держа чашу в левой руке, правой — больной — причащал. Приходилось далеко тянуть лжицу с причастием, что и вызывало наверняка боль, потому что получалось у него неловко. Я старался как можно ближе приблизить лицо к чаше, чтоб сократить движение больной руки. Однажды, у креста, сказал ему: «Почему бы не обратиться к хирургу? Рука-то правая, наверняка еще пригодится».

Некогда руку полечить. Всех делов-то — наложить шину. Но было что-то главное, что не давало это сделать, как будто уже решившее за него — руке служить осталось недолго...

Болезнь свою последнюю — то ли грипп, то ли ангину с высокой температурой — перенес на ногах. Впрочем, все болезни он переносил на ногах, ни разу не взял больничного, если не считать операции, которая отлучила его от храма на две или три недели.

Однажды грипп перешел в воспаление легких. И жена настаивала: «Отлежись! В кои-то веки, хоть раз вызови врача». Но утром он встал, как обычно, подобрал у крыльца палку и неверным слабым шагом побрел за калитку, к асфальтовой дорожке. Ступил на нее, почувствовал, что палка не нужна, отбросил палку и твердо зашагал к электричке. Ангелина Петровна стояла у окна и, не осмелясь вернуть его, только удивлялась — откуда берутся силы!..

Ему было некогда собой заниматься. Вчера мне, как зеленый глазок светофора, мигнула метафора, в которую он, может быть, вписывается: поезд. Экспресс. Летит на большой скорости. А в душе — стабильность, покой.

***
То мглою, то стеною леса
зажат. То — распахнулась бездна
расхристанностью степной —
полубезумною страной,
в которой ангела от беса
не отличить...
Он был стрелой
летящею...
Стрела экспресса
на линии сверхскоростной.
Где сплавились одновременно
и свет и тьма, и путь и дом.
Стремительность! Но — сокровенно –
спокойствие при всем при том.
Отпущенное время кратко.
Войдя извне, из мутной мглы,
вы сразу ощутить могли
ритм внутреннего порядка.
Ничто не закрывало фона,
мелькающего в окне. Но в углубленной тишине
жизнь радостна была — вполне
устойчива, даже — комфортна.
Тьма внешняя, грызня, разруха
не сокрушают сферу духа
открытую — куда войти
возможно, с совестью не ссорясь,
любому,
набирая скорость
на том же, на прямом пути.

Газета, которая собирается печатать его проповеди на «Символ веры», предполагает распределить их на несколько номеров.

— Они могут печататься по частям, — говорю я, — по одной проповеди на каждый... — я не нахожу слова — как назвать параграфы Символа: пункт, номер, символ, — ...Символа веры?

— Есть название, — отвечает отец Александр, сверкая глазами, — но оно не подходит для печати, нет, нет, никак не подходит.

— Какое же?

— Член.

Этот несколько грубоватый юмор был уместен, ибо попал в тон только что упомянутого пункта антиспидовской памятки. Но вообще-то мне стало стыдно, что я забыл обиходное для верующего человека выражение — член Символа веры. Что отец А. обо мне, о бедняге, мог подумать... Но в его глазах не было укоризны. Он ее вытеснил юмором.

В тот вечер, в пятницу, мы говорили также о предстоящем собрании общества «Культурное возрождение».

— Да, а какова программа, — спросил он, — как вы думаете? Впрочем, вам, наверное, это не нужно.

Я опешил.

— Как не нужно? Когда я вхожу в совет. Один из главных пунктов — избрание нового президента Общества,

— Да, — пошутил он, — который тут временный, слазь...

— Но я совершенно не представляю, как это организовать, — сказал я. — Формально председателем у нас числится Вячеслав Всеволодович Иванов.

— Это организовать невозможно, — ответил батюшка, — само как-нибудь организуется.

Сумка моя оставалась у него в кабинете. Я простился с женщинами, и он готов был благословить меня, как бы отрубая малейшее промедление. Но я пошел в кабинет за сумкой, пошел и он, на ходу что-то договаривая, идя к столу, уже включаясь в новое мелкое дело, которое можно совместить с беседой.

— Договариваться ли мне о воскресной школе в Москве? Сколько мы можем платить за помещение? Кто будет вести предметы и какие предметы? — Все это я выпалил, уже стоя на пороге, уже прощаясь...

— Разумеется, платить будем, — ответил он. — Школа платная. С ученика 10 рублей в месяц. Пока будем дублировать программу новодеревенской школы...

Я прошу его не провожать меня до калитки: «Сам закрою, собаки меня знают». Вышла проститься Наталья Федоровна. Он обнял ее нежно, сказал что-то ласковое. Так нежно, что я отвел глаза. И кажется, охотно не идет меня провожать.

А передачи все не было и не было. Телевизор вещал, слышен голос, но не батюшкин. Он немного раздосадован, думая, что интервью с ним в эфир не прошло.

— Больше я с ними связываться не буду. Потратил много времени, а мог бы чем-нибудь другим заняться.

Мешковато сидит на нем пиджак. Лицо — усталое.

Ездил в Москву, потратил б (!) часов свободного дня. Вызвали покрестить младенца...

— Крестины крестинами, но в этот дом должен был приехать один человек, да опоздал. В итоге я не попал на восьмичасовую электричку. И вам пришлось меня так долго ждать, — оправдывается батюшка.

А я целый час благодушествовал в теплой кухне, поддерживая разговор с его домашними, и мне и в голову не приходило пойти ему навстречу. Ведь в эту пору вряд ли кто возвращается с поезда. Наверняка шел один... В темноте... Фонари разбиты. Когда я возвращался на велосипеде, подумал, помнится, как жутковато ему было идти...

А фонари разбили они. Готовились к убийству тщательно.

В тот вечер по телевизору все же прошла его передача. Но в самом конце программы, он ее не дождался. На следующий день я спросил свою соседку по даче, неприветливую, всегда угрюмую женщину:

— Вчера по телевизору должна быть передача с отцом Александром? Не заметили, была ли?

— Да, что-то мелькало, — припомнила женщина.

***
Ваш будничный пиджак
торжественной фелони
не затенит. Он знак
не будущей иконе.
Рубашка ли апаш,
болонья или ряса
в деталях образ Ваш
запечатлят прекрасно.
И все же предпочту
из фотографий — кстати
или некстати — ту,
где Вы в цивильном платье.
Мир пляшет на огне
мерцающей снежинкой.
Я вижу Вас в окне
за пишущей машинкой,
И бастионы книг...
И во главе агапы...
И рассеченный нимб
широкополой шляпы.
Да, надо бы сейчас
смириться, не отчаясь...
Но форме подчинись,
Вы в ней не помещались.
С сияющим лицом,
не смешивая стили,
для нас Вы и отцом
и батюшкою были.