4 июня 1985 года. Семхоз

Эта запись начиналась словами, дважды подчеркнутыми: «Вечером у Лисянского». А дальше идет изложение мыслей отца Александра, которые, таким образом, я приписал Марку Лисянскому.

Лето 1985 года было тревожным. Приход здорово трясло. Обыски, допросы... в те дни в метро я встретил Мишу Г., нашего прихожанина, который не находил в себе смелости говорить без обиняков — да, да — нет, нет, — и чекисты сумели из него что-то вытянуть. (По принципу: сунь палец, всю руку откусим.) Заметив меня в метро и показав глазами на свободное место рядом, спросил: «Ты один? Хвоста нет? Не следят за тобой?» Я со дня на день ждал обыска, поэтому записи вел осторожно. То, что в изложении известного советского поэта могло сойти за оригинальные мысли исторического содержания, в устах опального священника было явной крамолой. (Марк Самойлович Лисянский, поэт, добрейший человек, жил на даче в Семхозе, и я его иногда навещал.) Итак, вечером у Лисянского.

Он говорил о несостоятельности русского монархизма в XX веке. «Царь — помазанник Божий. Он — центр — сдерживает центробежные силы. Но он центр для православных, а для инославных — мусульман, буддистов, католиков, протестантов и т.д. — кто он? К XX веку Россия стала великой державой, включающей Народы различных вероисповеданий и религий. Поэтому монарх уже не мог быть центром. Монархизм возможен на ранней стадии государственного развития. Англичане оставили его чисто декоративным атрибутом, испытывая уважение к традиции. В России уважения к традиции никогда не было. Если бы Россия оставалась в границах XIV — XV веков, она могла бы считаться православной и тогда царь (монарх) мог бы оставаться незыблемым центром. Но, завоевывая народы, монархия изнутри разрушала авторитет богопоставленной власти. В 1905 году разрушение достигло критической точки и царь уступил так называемому конституционному правлению. Развитие государства перешло в новую фазу».

Суммируя это, я для себя сделал вывод: 17-й год имеет фундаментальную причину, связанную с естественным (последовательным) развитием русской государственности. Монархия сама расшатывала свой авторитет руками раскольников, декабристов, народников, социалистов, революционеров. Революция — естественное следствие развития России, хотя и кровавое. Кровавое, как расплата за кровь завоеванных народов.

Об этом отец Александр заговорил, вспомнив монархические взгляды В.В. Шульгина, которые хорошо усвоил и развивает сегодня его крестник, наш прихожанин.

— Антисемитский душок, — сказал батюшка, — неотъемлем от монархизма, которому не на что опереться...

В эти дни мы строили стеллаж в нижней террасе его дома. Книги в кабинете заполонили все свободное пространство, стояли на полу штабелями, загромождали стол, нависали кренящимися торосами. Надо было спасать хозяина. Тем более, что он давно мечтал о большом стеллаже, куда мог бы эвакуировать второстепенную литературу, ненужную под рукой. Место определилось само собой — передняя нижняя терраса, в которой лет пять назад в летние месяцы жила Надежда Яковлевна Мандельштам. Сейчас терраса пустовала. Там висел большой фотопортрет Елены Семеновны, мамы отца Александра, и распятие.

Работа заняла у нас три дня. Благословенная радостная работа. Человек пять прихожан, способных обращаться с рубанком и забивать гвозди, счастливы были послужить тому, кто безотказно и пожизненно служил им.

Вечером батюшка вышел нас проводить, держа высоко свечу и прикрывая ее от ветра ладонью. Впереди Леня Василенко с большим рюкзаком (вместившим весь инструмент), я, ведя в поводу велосипед, Миша Юровицкий, Гриша Зобин. И позади всех — он, высоко поднимая свечу. Свет дотягивался до нас — можно было разглядеть доски под ногами, положенные прямо в грязь. Это место всегда топкое, сколько бы ни кидали сюда кирпичей и мостков. Трактор всякий раз вминал их в жижу. Тракторист жил в соседнем доме и подкатывал «ко крыльцу» на собственном транспорте — мостить его путь было бесполезно. Однако мостили, потому что иного пути не было.

Я оглянулся. Вид у батюшки вдохновенный. Сияли его глаза, борода. Лицо светилось, кажется, счастливое...

СВЕЧА
Он вышел проводить нас до калитки,
а проводил за лес . . .
Черным-черна
стояла ночь вплотную, как стена.
И на развернутом на звездном свитке
надмирные мерцали письмена.
Высвечивала его свеча
из тьмы — сараи, груду кирпича,
мостки, канаву, месиво дороги,
буксующей сквозь времена и сроки,
немыслимое на себе влача.
Он пошутил: а дальше вас направит
вон та звезда, идти за ней легко...
И в знак того, что вниз свечу не ставят,
над головою поднял высоко.

На исповеди: «Все начнется новое, когда внутри, в душе положитесь на волю Господа. Простор иной открывается, когда смиришь себя. Не мстить, не падать перед лицом подлости на уровень подлости»,