Начало июня 1985 года. Семхоз

За окном в саду слышны детские голоса. Это Аля, внучка отца А., играет с соседскими детьми, по виду и поведению такими же беспризорными, как и подружки моих дочерей. Увы, среда в подавляющем большинстве — однородна.

— Дочка сказала: попаси, — разводит руками отец Александр. — А как за ней уследишь! Она же ее дочь! Я вчера всю округу обшарил, в лесу, на пруду — нигде нет. К вечеру нашел. Я, знаете, решил не готовить. Жена в отъезде. Нет сил и времени. Решил есть всухомятку.

Мы давно собирались с ним бегать. Да, совершать получасовые пробежки в те дни, когда он не ездит на службу — там бега хватает: в храме, на требах, с людьми он как белка в колесе. И хотя организм его был крепок, хвори все равно привязывались. Он встретил меня возгласом сожаления:

— Три дня мучает артрит. Нога. Боль как зубная. Ночью не дает спать. Спасаюсь только работой. Вот уже отпечатал часть словаря. Макет с фотографиями.

Я пытаюсь ободрить:

— Бег — панацея от любой болезни. — Ну что ж, — соглашается он, — соблазн велик. К тому же я готовился к этому дню. Настроился. Рискнем. Я, к сожалению, забыл в Деревне тренировочные брюки. Но ничего, побежим в обычных.

Сейчас, за далью лет, так и вижу его, легко перемахивающего через канаву возле асфальтовой дорожки, с которой мы свернули возле трех дубов, да-да, тех самых, где теперь на февральском снегу лежат красные живые гвоздики... По лесу, по кочкам через валежины, огибая бочаги и разбуксованную глину на дороге.

Дыхание он взял сразу же верно, попал, как говорится, в свой ритм, а я его то и дело спрашивал: «Если больно, повернем назад...» «Нет-нет, — возражал он, — так хорошо, что и останавливаться не хочется». Бежит ровно, хотя заметно явное плоскостопие. Я стараюсь занять его разговорами, не дать говорить самому, а то быстро устанет. Новостей много. Георгий Борисович (ласковая персонификация аббревиатуры ГБ) закинул широкий бредень. Меня вызывали на секретариат Союза писателей. «Ты православный или католик? » — был задан мне первый вопрос. При обысках у многих прихожан находили фотографии Папы Иоанна Павла II в соседстве с фотографиями отца Александра. Это соседство очень интересовало следователей.

Совместных пробежек было у нас немного в то лето. Его довольно часто вызывали на допросы в Москву. Тоже своеобразный вид спорта... На одном из таких «ристалищ» его предупредили, что примут жесткие меры, если «религиозная пропаганда» коснется детских ушей. Собеседник, кажется, не стеснялся в выражениях, но в интерпретации отца А., смягченной добрым юмором, они не казались зловещими. Он щадил своих яростных оппонентов. Позже, на выступлениях перед большими аудиториями, из зала приходили иногда хамские записки. Он передавал их содержание и терпеливо отвечал на них, не замечая оскорблений.

После одного из допросов, на который его тогда увезли чуть ли не из храма — бывало и такое, — я написал стихи.

НА ДОПРОСЕ
Вы, Отче, одержимый Святым Духом*,
валяйте, проповедуйте старухам,
которым, отправляясь на тот свет,
полезно знать, что можно, а что нет
с собою брать... Но если мы заметим,
что вы протягиваете руки к детям,
предупреждаю, — правда, не шучу, —
своими же — вам бошку откручу.
––––––––
*Святой Дух с заглавной буквы — это, конечно, моя редакция. — A3.

Угрозы следователя сегодня уже устарели. Государство, кажется, начинает понимать, что детям необходимо религиозное воспитание. Вопрос в том, из чьих рук должны принимать дети начатки духовных знаний? И кто определит чистоту этих рук, каким способом? Ударом топора по голове?..

МОЛИТВА ДОЧЕРИ
Боженька, спасибо Тебе за это утро,
что оно такое хорошее
и солнечное, как будто
ромашками сплошь заросшее.
За птиц, за дерево под окном,
за наш дом...
Помоги, чтобы мы с Настей дружили,
чтобы мама, папа и бабушка
еще долго пожили
и было не страшно жить никому...
Чтоб отца Александра не посадили в тюрьму,
чтоб я не боялась залезать в холодную воду
и чтобы папе дали работу...

Храм в Новой Деревне посвящен встрече (Сретенью) человека с Богом. Он был перенесен Сюда в 20-х годах нашего столетия, в самый разгар антирелигиозной кампании. Повсюду храмы закрывали, рушили, ровняли с землей. А здесь вдруг открыли новый...

В то время, когда поэт Маяковский, сидя на Акуловой горе, что находится неподалеку, распивал чаи с самим Солнцем, Провидение определило людям место для иной встречи. Ее будут искать полвека спустя искалеченные, страждущие души. И именно здесь, на этом месте, встретит их мудрый, обаятельный, энергичный священник.

Жизнь прихода — настоятелем его поставили только в последний год — всегда была интенсивной и находилась под обстрелом государственных и церковных властей. Мы, прихожане, старались действовать незаметно. Но вряд ли что могло ускользнуть от всевидящего ока компетентных органов: они выстроили мощные редуты вокруг храма в Новой Деревне, вокруг прихожан отца Александра, вокруг его дома в Семхозе. И подвели все необходимые коммуникации. Его жизнь — от общественной до интимной — лежала перед ними, как доступный препарат под окуляром микроскопа.

Домашние молитвенные собрания, детские праздники, изучение Библии и Церковной истории, переводы книг и богослужебных текстов, подготовка к крещению и многое другое, чем жили и живут наши семьи, взлелеяно отцом Александром.

Он закладывал структуру прихода, полагаясь на «малые группы». У меня и сейчас рука дрогнула, когда я пишу об этом, потому что еще совсем недавно за ними охотились. И небезуспешно.

Отец А. никогда не вел дневников... Впрочем, нет, начинал, когда получил первый приход. Но понял, чем чревато такое начинание, и оставил его. «Отработанные» еженедельники сжигал, часто менял телефонные книжки, возможно, потому, что разбухали от телефонов мгновенно. Почерк имел ужасный, и всегда думалось, что скоропись его намеренно непонятна.

ВЕСТЬ
Стеной отгородитесь вы,
броней... избежите едва ли
психических волн, аномалий
флюидного поля Москвы.
В клубке оголенных проблем
любой — намагниченно-взвинчен.
Стал до осязанья привычен
шуршащий, свистящий Мальстрем.
Но есть же преграда ему!
Мир светлому дому сему...
Чуть брезжит окошко в тумане.
Уж за полночь. Христиане
расходятся по одному.
Как слушал апостола Рим,
теснившийся в инсулах, чтобы
спастись. Как святой Серафим
Российские плавил сугробы
и Спасу цветами кадил —
так верную весть Гавриил
приносит в высотки, в хрущобы.
Приносит и через порог,
и с музыкой сквозь потолок,
и с грохотом по водостокам.
Толкает чудесный челнок —
хитон еще новый не соткан.
Тот самый, что небо и землю
покроет сияющей сенью.
И хоть сатана побежден,
а все же в агонии страшен.
Не сдаст без сражения он
своих циклопических башен.
Здесь мирного не было дня.
Здесь гибнет и гибнет живое.
Здесь самое жало огня.
Здесь самое месиво боя.
Но весть, как стрела с тетивы,
слетает под блочные своды.
Чтоб встали сквозь камни, сквозь годы,
сквозь темное поле Москвы
ее оперённые всходы.

В.Е. незадолго до своего освобождения из лагеря переслал через кого-то батюшке письмо. Большое, на 20 страницах, датированное 8 ноября... А на очередном допросе отцу А. предложили с письмом — ксерокопией — ознакомиться: «Оно адресовано вам».

Оно адресовано нам, прихожанам Новой Деревни, и потому батюшка дал мне его прочитать.

Автор сначала, как формулу приличия, приносит свои покаяния и тут же переходит к «общим» ошибкам, общим его и его духовника. Осуждает «малые группы», «антисоветизм». Называет приход «нелегальной организацией» и «подпольной церковью». Все эти «плямбы» он вешал на «мы» — на себя и на адресата. Рассуждает об антиномии Духа и материи, антиномии Церкви и государства, социализме 80-х годов. Анализирует наше отношение к социализму... Словом, демагогическая инспирированная чепуха. Инспирированная собственной трусостью. В конце призыв: наложите на свою АНТИ- (всякого рода) деятельность мораторий. В противном случае — идут угрозы-предупреждения.

Один из пунктов письма — попытка осмысления марксизма как передовой системы взглядов современного «рабочего» интеллекта. Системы прогрессивной и жизнетворной. Марксизм-де, усваиваясь странами «третьего мира», оздоровляет политическую атмосферу и завоевывает пространство. У нас была неверная ориентация на размножение литературы, Библий, катехизацию, связь с иностранцами и т.д. Это все ослабляет внутреннюю духовную жизнь.

И в конце письма маленькая невинная просьбишка: «Дайте это письмо прочитать Елене Владимировне». Елена Владимировна прошла сталинские лагеря и тюрьмы, почти совсем потеряла зрение, ей уже за восемьдесят. Что означает этот крючочек? Что ИМ сейчас-то от нее нужно?..

Недавно, в Фомину субботу, В.Е. пожаловал к батюшке собственной персоной. И запел ту же песню: наш приход — среда скрытого антисоветизма. В нашем приходе осели бывшие друзья Солженицына.

— Но знаете. ли вы хотя бы одного друга Солженицына в нашем приходе? — спросил батюшка.

— Нет, — сознался В.Е., — но в нашем приходе гуляют антисоветские тексты.

— Но где они, видели вы хотя бы один?

— Здесь не видел, но у меня дома были...

В.Е. всегда казался инфантильно настроенным молодым человеком. То его тянуло к баптистам, то к пятидесятникам. Видимо, произошел очередной «сдвиг по фазе», т.е. он убедил себя в том, что на самом деле не является аргументом, но что может его спасти, а именно в средствах, оправданных целью...

— Можно ли мне по-прежнему считать себя вашим прихожанином? — спросил В.Е.

Отец А. примирительно, но однозначно ответил:

— Видимо, я недостаточно убедителен был для вас в прошлом, это привело к печальным результатам. Вам нужен другой духовник.

— А как вы относитесь к политике Горбачева в отношении пьянства? — не унимался В.Е. — Что же в этом плохого? Как можно относиться к хорошим начинаниям?..

Последний допрос отца Александра вел некто Михайлов, автор атеистических брошюр, представившийся журналистом. 90% данных, которыми располагает ГБ, взяты из показаний А., тоже побывавшего у них в лапах. Структура прихода, задачи, действия — так знать и сформулировать мог только он. Добавило информации и это письмо на 20 страницах с «осмыслением» работы «малых групп», в которых якобы виден прокатолический стиль.

Мы возбудим дело, лишим вас сана — угрожают компетентные товарищи.

Отец А. поясняет: «К 88-му году они хотят очистить Церковь. Одного священника выслали, одного посадили, со мной пока не знают, что делать, но вроде бы гнут на покаяние. Письмо, которое я им написал, не удовлетворило, требуют другого варианта. В пятницу еду к митрополиту с новым письмом, вместе отредактируем, поправим, и я отнесу. Просили доставить лично. Митрополит настроен доброжелательно, обещал сделать все от него зависящее. А что от него зависит?.. Все решается на других уровнях, в иных сферах...»

Предъявили ему как криминальный материал по «Символу веры». «Это план будущей, ненаписанной книги», — ответил отец А.

От тех «веселых» и таких близких лет остался у меня цикл стихотворений «Год Оруэлла» и... словарь ударений... Да, да, «Словарь ударений для работников радио и телевидения». Иногда, выискивая в нем какое-нибудь трудноударяемое слово, я вижу на полях, близких к корешку, адрес или телефон своих знакомых. Словарь заменял мне телефонную книжку. Я раскрываю этот секрет, полагая, что товарищам следопытам он давно известен. А вот стихи:

ГОД ОРУЭЛЛА

I

Отпустите под честное слово.
Я писать ничего такого
впредь не буду. Бумаги сожгу,
в коих много «порочащих сплетен,
измышлений, угодных врагу»...
Отпустите, молчащий не вреден.
Отпустите отца к своим детям.
Чтобы с ними под крышей одной
ждать покорно грядущих событий.
Просто слышать их голос родной.
Просто рядом стоять тишиной .
Воспитать все равно не дадите.
Вот вам честное слово поэта,
для которого песня уж спета, —
гвозди делайте, гните в дугу,
мысль, любую, по спектру проверьте,
обещаю — умолкнуть до смерти.
А потом — обещать не могу.

II

Следят, подслушивают, ждут.
Два топтуна меня пасут
повсюду — бравые ребяты.
У них, наверное, зарплаты
рублей по двести пятьдесят
плюс прогрессивка, чтобы гнали
борзо. Недаром же, канальи,
так цепко на хвосте висят.

Настраивая в тени
аппаратуру, вдруг они
замешкались... Объект растаял...
Не знают, что ко мне приставлен
пожизненно
ангел-хранитель —
незримый страж мой и воитель.
Он тоже не спускает глаз.
И кто кого на этот раз!

На всякий раз!
О, страж силен…
Докладывайте своим боссам,
как ловко он оставил с носом,
вас обдурив...
Не я, а — он.

III

Запомни хорошо урок:
жить надо тише, глуше.
Не только стены — потолок
и пол имеют уши.

Умеет телеграфный столб
прислушиваться к прохожим.
Куда же он него? В сугроб!
А что мы еще можем?..

Попробуем! Перехитрим!
Честь храброму поступку.
Мы по душам поговорим
На кухне — через трубку,

которую сверну я из
обыкновенной газеты.
— Поближе, вот сюда, садись.
И не соси конфеты.

Что захочу, то расскажу.
Жить, зубы стиснув, тошно!
Я — шу-шу-шу, ты — шу-шу-шу..
Смешно? Зато надежно!

V

Время предлагает нам
быть к себе построже.
Самиздат снести к друзьям,
рукописи — тоже.

Только классики стоят
пусть — за что страдали?..
Их давно уж, говорят,
стерилизовали.

Тишь да гладь, да Татьяна Тэсс
(у меня к ней интерес
личный) — бисер нижет.
Ни ксероксов, ни Имка-пресс,
ни телефонных книжек.
Эти я под половик
или за обои
прячу. Могут каждый миг
прискакать ковбои.

V

Я не диссидент, не экстремист,
не шпион и никакой не «ист».