23 ноября 1990 года

Сон, от которого проснулся в холодном поту: я стою в стороне и вижу, как бьют, убивают нашего батюшку. Но и он, он тоже отмахивается. Убийца удивлен — ишь ты, крепок, однако! Бандит орудует приемами карате, подпрыгивает, бьет в грудь ногами, а по голове чем-то тяжелым. И я смотрю на этот о со стороны. Наблюдаю.

Не сон, а проявленная фотопленка. Не такова ли на самом деле была моя позиция, когда перед глазами проходила, вершилась его подвижническая жизнь.

Наше больное, искалеченное население бросается в Церковь, как в психолечебницу. И священник, облепленный тонущей паствой, может вместе со всеми пойти ко дну, если ищущие спасения не поверят в собственные силы, не освободятся от назойливых фобий.

Французский врач Ален Бомбар, в одиночку переплывший океан, доказал, что люди — жертвы караблекрушений — гибнут в основном не от холода и голода, а — от страха.

Батюшка в своем бесстрашном порыве прийти на помощь каждому был таким же смельчаком, который однажды спас меня, тонущего в море. Я сдуру полез купаться в шторм. И вскоре почувствовал, что на берег мне не выбраться. Там стояли люди, много людей, бессильные чем-либо помочь. Стояли и смотрели, как гибнет человек...

И вдруг один из них прыгнул в волны и поплыл ко мне. Первым моим инстинктивным движением было — ухватиться за него, как за пробковый круг. Но он оказался опытным пловцом и спокойно посоветовал этого не делать. «Я — рядом, — сказал он, — я здесь». Его неотступная близость поддерживала во мне надежду и силы, и после трех или четырех попыток я наконец выкарабкался на прибрежные скалы, а спустя некоторое, не малое время выкарабкался и он. Так и батюшка, будучи рядом, взывал к нашим потаенным возможностям. Признавал в нас детей Божиих, подавая надежду на спасение. И поддерживал — духом, примером, мгновенной решимостью практически помочь. Вдруг узнаешь, что кому-то помогал переезжать, кому-то разбирать библиотеку и расставлять книги по полкам. А однажды прорвался к безнадежно больному в отделение реанимации, куда и родственников-то не пускали. Это в те годы, когда священников боялись, как чумы. А он пришел к умирающему, чтобы исповедовать его и причастить. Больной не поверил своим глазам, решил, что уже начались галлюцинации. А батюшка положил ему руку на лоб и, наверное, попросил Господа о милости, о ниспослании чуда. И чудо произошло. Приговоренный врачами к смерти и сейчас жив — дай Бог ему здоровья! Таких «естественных» чудес в практике отца Александра было великое множество...

А кому-то помогал и деньгами, выделял от своих, далеко не больших, достатков. Помню как-то, впустив к себе в комнату, протягивает мне пятьдесят рублей... «За что, батюшка?» «Берите, берите», — сказал он, ничего не объясняя.

Сравнивая отца Александра с тем смельчаком, прыгнувшим в шестибалльный шторм мне на помощь, я думаю, как объяснить совет отца Александра, не раз от него слышанный: «Помогать тонущему лучше с берега». Под берегом он разумел духовный материк — надежную опору веры. Если человек ее имеет, если даже только обретает постепенно, тогда шторм — всего лишь разновидность стихии, которая свирепствует и на суше; изменившиеся условия жизни — не более того. Потому он, не подавляя нашей свободы, радел о главном — о духовных устоях личности, которые должны в каждом самозарождаться. «Я же только акушер, — писал он Владимиру Леви. — Рожденное изнутри ценнее привнесенного».