Сентябрь 1985 года

Уже в детстве многое определило интерес отца Александра к естественным наукам. Учась в Школе, он поступил в Общество охраны природы. Каждую неделю бывали экспедиции. В Воронежском заповеднике вел наблюдения за бобрами. И однажды делал доклад в университете, на Moxовой, в знаменитой аудитории, где в свое время выступали Владимир Соловьев, Мережковский.

В Воронежском заповеднике простор для наблюдений... «Загадочные существа — летучие мыши, — говорит батюшка. — Ночной образ жизни, кровососы, очень близкие по эволюционному ряду к человеку. Залезешь на дерево, накроешь дупло ладонью и вытягиваешь по одной».

Руководил экспедициями Смолин (о нем есть справка в словаре юного биолога). Юноши были разные. Брали с собой и выпивку... Любимый писатель этого времени — Бельше. «Эссе о животных». Кроме того, его книги: «Любовь к природе», «Дни творения». В школе тесной дружбы не было ни с кем. В основном — внешкольное общение. Взгляды формировались там. Например, в биологическом кружке к «идеям» Лысенко у всех было критическое отношение.

«В эти же годы я увлекался, — вспоминает отец Александр, — рисованием. Любимая техника моя была акварель и темпера. Занимался у художника-анималиста Ватагина. Он не просто лепил и рисовал животных. Он передавал их душу. Я и сейчас в массе рисунков отличу ватагинских зверей. В его работах явлен не просто стиль, хотя и это есть, но — ориентация на душевную ипостась.

Он видел в животных перевоплощенных людей. Это, конечно, чисто индуистские представления. Так или иначе, а душа в ватагинском животном чувствовалась. Впрочем, многие зоологи признают, что у зверей есть душа. Сам старик Дуров гипнотизировал животных. И таким способом добивался дрессировочного эффекта.

Очень меня занимали обезьяны. Больше половины наших проблем — обезьяньего происхождения. Известен случай с канистрами, создавший в обезьяньем стаде «революционную ситуацию». Маленький обезьяний заморыш вдруг наткнулся на две пустые канистры. Поднял их и ударил друг о дружку. Раздался шум. Ударил еще раз — понравилось. Ударил со всей силой, стадо притихло, замерло. Потом он угрожающе стучал этими железяками всякий раз, когда хотел заявить о своей воле и величии. Стадо признало его вождем, и он оставался им до тех пор, пока кому-то из администрации не наскучил шум и злосчастные пустые канистры не были выброшены. После этого никто не стал пугаться бывшего вождя и он опять превратился в заморыша».

В классе пятом мальчик уже хорошо понимал, что происходит. Родителей пугали его общественные и политические взгляды. Родители были люди лояльные. Отца перед войной арестовали за ошибку, допущенную в ведении документации, в сорок первом году он был сослан на Урал, где и работал инженером до окончания войны.

Учился Александр (дома его звали Аликом) посредственно. На школу смотрел как на казарму, окончанию — 1953 год — радовался, как избавлению.

В школе на уроках — читал. Проделал дырочку в крышке парты — и читал. Фаррара, например. Сидел, между прочим, не на последних партах, учитель вряд ли мог не заметить его отсутствующего присутствия, однако как бы не замечал. Учителя были, конечно, разные... Математик считал его безнадежным двоечником и любил выговаривать вслух: «Садись, Мень, ты — дурочкин...» В день смерти Сталина, утром, он пришел к своей знакомой, дочери критика Альтмана, за которой ухаживал. Она жила в Лаврушенском переулке. Открыли дверь чекисты с наганами. В доме проводился обыск по всей устрашающей форме. На звонок вышла дочь, и вместе с Александром, не задерживаясь и, главное, не будучи задержаны, они выскочили на улицу. Небывалый случай. Выпустить из квартиры, где идет обыск, кого-нибудь, да еще не задержать пришедшего в эту квартиру... Возможно, чекисты были потрясены событием, только-только объявленным по радио.

Юноша и девушка шли по траурному городу. Она плакала — не могла сдержать слез. Он пошутил: «Наверное, прохожие думают, что ты оплакиваешь смерть вождя». В шутке была ирония в адрес умершего, которую мало кто мог позволить себе в этот день. Кстати, отец девушки в этот день действительно плакал по поводу смерти, затмившей его арест. Он был убежденным сталинистом, таковым и остался, когда вышел через полгода. Непоколебимый коммунист 20-х годов.

На похороны Сталина пошел. Вспоминает: «Как же — мне нужно было все это видеть. И я видел, что люди в большинстве жили своим — говорили о своем, смеялись, были среди них и пьяные, и озабоченные, как всегда. Я прошел Трубную и где-то в переулке свернул в сторону и растворился в толпе. Было много конной милиции. Народ кричал на них — казаки!

В 15 лет я уже осмысленно видел перед собой цель, которую атеисты могли бы назвать «религиозной пропагандой». Знал весь курс духовной семинарии и академии. Но хотел получить настоящее образование. К тому же понимал, что семинария в то время была рассадником невежества.

Поступил в Пушной институт (тогда он назывался Пушно-меховой), что находится в Балашихе. Курс был интернациональным: 5 якутов, 4 калмыка, украинцы, русские, еврей — один. С третьего курса всех отправили в Иркутск. Там, напротив института, находилось епархиальное управление, где работал истопником. Под землей работал, а все же заметили. Меня тогда интересовали межконфессиональные проблемы. В Иркутске была сильная баптистская церковь. Я к ним ходил. В четверг, помню, специально молодежный день. Конечно, относился к ним с предубеждением, но видел — вот это Церковь, вот это жизнь! А в нашем храме архиерей один раз в месяц скажет проповедь, вроде политинформации; старушки, полумрак...

Студентами мы жили, конечно, голодно, но очень дружно. До сих пор встречаемся всем курсом, кто остался в живых... В прошлом году отмечали 25-летний юбилей окончания.

Но мне окончить не дали. Сдал госэкзамен, а к диплому не допустили. Две группы нашего курса решили в мою защиту объявить забастовку. Насилу уговорил их этого не делать. Ректор мне доверительно прошептал: «У нас есть верующие, но ты — уж ни в какие ворота не лезет!» И правда, не терялся. На лекциях «Кролиководство», «Организация труда» вовсю писал основную свою книгу «Как и чему учит Библия». Этот труд — первоатом всего последующего 6-томного цикла « ». Основные идеи уже были здесь заложены. Зерна, из которых стали потом расти книги — одна за другой, начиная с « » и до « ».

Была намечена там и средневековая эпоха. До которой, если основательно браться, еще нужно дожить, сами понимаете...

Книгу «Как и чему учит Библия» я сам иллюстрировал картинками из мировой живописи. Некоторые иллюстрации вошли в печатные книги, некоторые — даже в диафильмы. В 50-х годах, в эмбрионе, был явлен весь свод.

Когда началась «оттепель» после XX съезда, в букинистические понесли старые книги. В Москве «буки» были завалены Бердяевым. В Иркутске, на рынке, лежали все тома Владимира Соловьева, которые я и купил. Книг со мной в Иркутске было много. Мировую философию в основном проштудировал там, в тайге, на практике. ... >

Провожая меня на вокзал, ребята тащили тринадцать чемоданов книг. Это была процессия гномов.

Я мог оттуда же, из Иркутска, загреметь в армию. Пришел в военкомат. Объяснил, что женат, что уже родилась дочь... Усталый военком, фронтовик, посмотрел на меня понимающе и — отпустил домой к семье. А ведь должен был вручить повестку «с вещами».

Изгнали меня из института 6 марта 1958 года, в этот день была свадьба у нашего друга по группе. А уже 1 июня 1958 года меня рукоположили в диаконы.

В Иркутске, как я сказал, жилось голодно. Жрать было нечего. Как-то нам выделили лицензию на отстрел одного оленя. Пошли в тайгу с карабинами, все как полагается. У меня 1-й снайперский по стрельбе. Разошлись в разные стороны. Снег глубокий, иду — восхищаюсь, щурюсь на солнце. Вдруг в десяти шагах — косуля. Справа от меня... Чуть боком... Ушки остренькие, ножки втыкает в пуховой снег — грациозная, палевая... Я про ружье забыл... Хотя греха, конечно, не было бы. Есть-то надо что-нибудь. Когда сошлись в круг, друзья были с добычей, а я про свою не сказал. Я, признаюсь, за свою жизнь не убил ни одного животного. Убил однажды – шмеля. Очень мучился.

Ко мне туда уже приезжала Наташа. Познакомились мы с ней в институте, но были на разных курсах. Она осталась в Москве, а туда приезжала уже как невеста. Бывало, мы с ней уходили на ночные свидания, а мой сосед по комнате Д. переписывал книги, которых у него не было. Которых тогда вообще была капля...

Мы учились на одном факультете и жили в Иркутске вместе с Глебом Якуниным. Однажды чуть не год нам пришлось жить с ним в ... свинарнике. Хозяйка, у которой мы снимали угол, женила сына, и угол отошел к молодым, а постояльцев не гнать же на улицу. Наскоро подновили свинарник, где ранее обитала съеденная на свадьбу свинья, и поселили нас. От института было довольно далеко. Вставали до света, или он чуть брезжил сверху в узенькое окошечко. Стояло, конечно, амбре, но куда деваться?

Глеб тогда был теософом, читал «Сверхсознание» Лодыженского. Это выяснилось уже на первом курсе, в Москве. А в Иркутске наше сближение закрепилось общностью быта.

В свое время я анонимно написал его биографию для «Вестника РСХД» (Русское студенческое христианское движение). На Западе вышла о нем книга с предисловием Краснова-Левитина, где есть неточности. Почему-то Левитин не воспользовался «моей» биографией, хотя она — исчерпывающая.

Иркутск дал мне картину абсолютной ясности того, что происходит в стране. Неподалеку находился лагерь. В колхозах не было ни одного коренного жителя — все ссыльные из России. Нет, был один, инвалид, приехавший в Сибирь во времена столыпинской реформы.

Обычаи сибирские сначала смущали, потом привык. Собираются на праздник, садятся за стол — перед каждым по граненому стакану. Наливают молча. Пьют. Опять наливают — молча. Опрокидывают. И здесь начинается — кто в лес, кто по дрова. Каждый говорит о своем.

— И вы тоже пили?

— Пил, а куда денешься.

— Не такой уж сибирский этот обычай. В ЦДЛ также пьют...

— Или, например, охотник придет, сядет, сначала расскажет о том о сем, о глубоком снеге, о завалах в лесу, а уж потом пригласит: «Пойдем, лежит там — олень или медведь».

Среди бурятов встречал очень умных людей. Чувствовалась порода. Помню одного ламу. Работал, кажется, сторожем. Тонкого склада человек. Между прочим, среди аборигенов многие вообще не слышали о протопопе Аввакуме...

Так вот, приехав в Москву и будучи рукоположен в диаконы, начал служить в Отрадном у отца Сергия Орлова, который слыл самым строгим уставщиком. Но он-то был еще сносным. Свирепствовала его сестра, ревновала к пастве.

О. Сергий поставил меня катехизатором. Тогда много крестилось взрослых людей — два-три человека каждое воскресенье. Передо мной стояла задача объяснить человеку с нулевыми знаниями, во что он крестится.

Храм с внешней стороны был разрисован библейскими и евангельскими картинками. Я и водил вокруг храма новообращаемых в течение 10 — 15 минут, а потом их крестили.

Жили мы втроем, я, жена и дочь, в маленькой комнатенке, холодной и мокрой. Зимой на стенах — лед, летом — сырость. Платил о. Сергий 100 рублей (тогдашних 1000). На троих не густо. Да на свои деньги приходилось покупать дрова. Когда я хотел, будучи рукоположен, остаться в храме на больший срок, о. Сергий сказал, сожалея: «Нет, на двух священников нам не хватит зарплаты». Это была — царство ему небесное (батюшка перекрестился. — А.З.) — ложь. Сам он получал 600 рублей, хотя жил один, без семьи, в большом деревянном доме из 8 комнат. Где, кстати, живет сейчас о. Валериан. О. Валериан тогда работал инженером, я его знал, в юности ухаживал за его сестрой.

Антисемитских настроений в Церкви тогда не было в сегодняшних размерах.

Потом перевели меня в Алабино. Это старинное имение (точнее, руины), последние хозяева которого были князья Мещерские. С княгиней я дружил и много общался.

Однажды — это было после 1905 года — с проходящего мимо поезда убежали три бандита. Они пришли в имение, назвались политическими, сказали, что за ними гонятся, попросили их спрятать. Княгиня была либералка и бандитов спрятала, а через несколько дней они ушли. В 17-м году имение разорили, церкви снесли, дом разграбили — словом, разнесли по атомам дворянское гнездо. Осталась только колокольня с небольшой часовенкой, пристроенной, кстати, в конце прошлого века Мещерскими, и несколько колонн, между которыми колхозники стали складывать дрова, как между хорошо продуваемыми опорами.

Княгиню с княжной изгнали и хотели, кажется, казнить как эксплуататоров трудового народа. И вот в какой-то комиссии, перед которой предстали измученные женщины, оказался один из трех бандитов, спасенных когда-то «эксплуататоршей». Он ее узнал. И мать с дочерью оставили в имении, выделили им комнату под лестницей, где раньше жил их дворник.

Имение раньше принадлежало Юсупову. От него осталось много произведений итальянской живописи, скульптура. Да и новые хозяева, Мещерские, не скупились привозить из-за границы произведения искусства. Имение значилось в мировых каталогах с перечнем всех произведений. Среди которых, между прочим, находилась одна из мадонн Боттичелли. (Потом было доказано, что это не подлинный Боттичелли, а художник его школы.) Тем не менее иностранные купцы предлагали княгине за эту работу большие деньги. Но она не хотела расставаться с шедевром. Недавно газеты описали этот факт, подав его под патриотическим соусом.

Оставшуюся часовенку я расписал. Делал эскизы, лазал по лесам. Денег не было. Кое-как оформил одного художника — теперь он занимает видное положение. Он написал заалтарный образ Спасителя — Вознесение, первый вариант того, что сейчас в Новой Деревне. Тоже мой эскиз. Ремонт сделали всем миром.

Из разрушенного храма привезли капители, за одну ночь вмонтировали их в алтарную часть. Ну, это была детективная история. Она уже описана у Зои Афанасьевны Маслениковой.

В конце концов один из прихожан, алкаш, подвел нас и завалил дело со старинными капителями. Мне паяли разграбление архитектурных памятников. Началось следствие, за которое взялся генеральный прокурор Руденко, Только чудо спасло». ... >

В Алабине далеко не все сразу наладилось. Никак не могли устроиться с жильем. Искали отдельный дом или полдома, но чтобы с отдельным входом. В деревне таких домов давно нет. Изба — одна большая горница, в лучшем случае есть закуток (кухонька) за перегородкой. Нужды в уединении, то есть в отдельной комнате, никто никогда не испытывал. Отдельные комнаты были только у помещиков. Это им нужно было книжки читать да романы писать. Так что пушкинское уединение в деревне сейчас немыслимо — дома такого нет в природе. В чем молодожены и убеждались, ища пристанище.

Наконец нашли. Небольшую клетуху, летнюю конечно. Но хозяйка никак не хотела ее уступить, чтобы отделать под зимнюю. Молодой батюшка обещал бесплатно утеплить эту часть дома, поставить печь, провести трубы и т.д. Насилу ее уговорили, и молодая чета с ребенком поселилась наконец в отдельном доме. После ремонта у них было — вспоминает Наталья Федоровна — две комнаты: кабинет и спаленка; кухонька и маленький тамбурочек.

Им здесь нравилось. Перед домом много свободного места, не засеянного, не засаженного ничем. Можно было не беспокоиться, что дети что-нибудь потопчут.

Летом уезжали в отпуск, дважды — на Селигер, где жили на острове. Там отец Александр научился плавать. Раньше он боялся воды. А друзья, тоже священники, решили его отучить от водобоязни простым и испытанным способом: окунули несколько раз на глубоком месте, пока он сам не поплыл. Но совсем хорошо он стал плавать на Черном море, в Новом Афоне, куда семья, уже с двумя детишками, поехала на отдых.

Поселковое начальство в Алабине относилось к отцу Александру хорошо. Рядом с церковью, как полагается, размещался колхозный клуб, к которому примыкал огромный пустырь. Батюшка попросил кусок земли на этом пустыре — для церковного туалета. И землю дали. При храме появился свой опрятный туалет, что немаловажно для культурного человека, каковым хочется считать всякого верующего.