9 ноября 1989 года

Почему не все люди, далеко не все, задерживаются в нашем приходе? Батюшка называет это обстоятельство проблемой решета. «Льешь, льешь воду...» Текучка кадров, как на тяжелом производстве, где мало платят. Можно, конечно, найти причину в отдаленности храма — многим не под силу так рано вставать. Можно учесть сверхзагруженность отца А. и невозможность вести с каждым долгие беседы, в чем большинство людей нуждается. Смущает, возможно, многих и налет светскости. Все это, возможно, влияет на текучесть людей в приходе. Но, мне кажется, есть причина первостепенная. А именно: отец А. ставит перед каждым прихожанином самые высокие условия веры. Ставит не насильно, не навязчиво и даже не явно. Ставит своим примером. Ибо давно и бесповоротно принял эти условия сам, и быть рядом с ним — значит эти условия принять. Они, конечно, же тяжелы и, по земному рассуждению, не выгодны. Потому и течет народ через Новую Деревню, как река через мережу. Но кое-кто остается. Оседает на дно, как тяжелая фракция в лотке золотоискателя. Ил, муть смываются, а она остается. Улов все-таки есть.

«Мою паству, — шутит батюшка, — составляют «Пациенты», «Бегущие по волнам» и «Соратники».

«Россию может спасти только чудо. Но — я верю в чудо».

Однажды обмолвился горячо и отчаянно: «Рано Христос пришел на Землю. Не готово еще человечество...» Что у него было на душе?.. Какой обвал сомнений?..

ИСХОД
Пустыню питает источник Мерра.
Чарует и в полдень, и в полночь.
И завтра он будет журчать, как вчера.
И в сердце накапливать горечь.
Мы, сонно блуждая, к нему припадем.
Прельстясь мимолетной прохладой.
Но честно отпрянем и мир проклянем,
отравленный горькою правдой.
«Зачем самозванцу вослед от судьбы
уходим?! Чего-то да стоит
треклятое рабство. Там были гробы,
а здесь как собаку зароют.
Там были и скот, и родительский дом.
И варева с верхом в корчаге.
Зачем нам такая свобода?! Кругом
одни миражи... За песчаным холмом
глоток обжигающей влаги...»
Пустынна свобода. Абсурдна. Пьяна.
Нисколько не радужней хлева.
Покуда не примет ее глубина
тяжелое крестное древо,
растущее возле погибельных мест...
В поток погрузился неузнанный крест.
Вобрал, оставаясь глубоко,
всю горечь в себя из потока.
И двинулись дальше — уже не рабы,
но все еще жертвы пустыни, — дабы
осилить гряду за грядою.
Прочищены глотки и смочены лбы
той самой — крещальной водою.

Более всего ему доставалось от настоятелей, его непосредственных начальников. Но были исключения. Отец Григорий Кржижановский служил в Новой Деревне, когда в 1970 году перевели сюда батюшку. Это было относительно спокойное время; настоятель его любил, называл нашим Златоустом, всегда приходил слушать его проповеди, бывало, что только к проповеди и приходил. Он был старенький, служить стало тяжело, и отец А., конечно, трудился за двоих. Но зато он не вмешивался в приходскую жизнь. Мы после службы собирались в сторожке, пили чай, и батюшка по одному выуживал нас к себе в кабинетик на беседу.

Однажды после службы впервые оказался в сторожке и я. Отец А меня сразу заметил, спросил:

— А вы кто?

Я назвал свое имя и добавил, что меня хорошо знает алтарник В.В. Позже, когда мы уже разговаривали в его каморке тет-а-тет, я признался, что прочитал все его книги, которые приходили ко мне через Ф.Б. Лицо его просияло, как будто я упомянул о самом дорогом ему человеке, и он смущенно засмеялся. Этот его характерный обезоруживающий смех, в котором не было ничего скрытного! Я ожидал иной реакции, потому что Ф.Б. совсем недавно перешла из православия к пятидесятникам.

Скажу два слова о том, как отец А. до крещения подбрасывал мне всякие мелкие испытания, которые мелкими мне тогда не казались. Тяжко было ждать его после службы в пустеющем храме, когда все приложились к кресту, вышли на улицу, а у него еще дел полно: молебен, крестины. А ты стой на виду как дурак. К тому же старухи двигают меня с места на место: то купель тащат, мешаешь, то гроб вносят, посторонись. Но я понимал, что «муки» эти посылаются мне для смирения, и отец А, наверное, мое понимание замечал. Потому что мгновенно, как только освобождался от треб, подходил, брал за руку и вел на левый клирос.

Обнимет, усадит на лавку, сунет какую-нибудь книжку, наверняка заранее приготовленную и припрятанную в его широких, красиво волнующихся одеждах.

Отец Григорий был хорошим прикрытием от церковного начальства. Именно в это время, в середине 70-х, и закладывалась структура прихода — малые группы. Но отцу Григорию шел едва ли не девятый десяток... Однажды я встретил его в метро. Сижу, уткнулся в молитвослов и вдруг слышу над собой: «Молодой человек, подвиньтесь, пожалуйста». Это был он. Я обрадовался встрече, счел ее за доброе предзнаменование — ехал в издательство со своей рукописью. А отец Григорий поведал мне: «А я еду на Новодевичье кладбище присмотреть себе местечко...» Однако местечка ему на Новодевичьем кладбище, когда подошел срок, не выделили. И мы похоронили его на Новодеревенском погосте.

Отец Иоанн Клименко, последний настоятель, своей неприязни к нам не скрывал. Отца Александра и его паству называл не иначе как «Али-Баба и сорок разбойников». Перед проповедью батюшки он выходил из алтаря и подробно глазами обшныривал каждого, кто стоял впереди. Искал магнитофон — криминальный материал для своих донесений наверх. Но мы приспосабливались. Магнитофон прятали в сумку, а микрофончик за чью-нибудь спину. Записи теряли, конечно, в качестве. Я и сейчас узнаю приглушенный фон тех проповедей, воздвигнутый бдительным оком настоятеля.

Он был важный, неторопливый; передвигался по храму плавающей походкой. Тотчас, как заступил на приход, наладил правый хор, водрузив туда свою дородную молодую жену, а сноху поставив регентшей. На каждую воскресную обедню жена приносила младенца в пеленах, сказывали — внучонка, и он благочестиво внимал слаженному пению — своего, голоса не подавал.

Прошел слух, что о. Иоанн хочет взять вторым священником своего сына, и это было похоже на правду. По тому широкому хозяйственному развороту, который он осуществлял, было видно, что он приехал надолго и всерьез. А приехал, между прочим, из Егорьевска, сразу же был прописан, купил дом.

В приходской кассе не было денег. А он заставлял платить всем хористам по десятке за службу. Тогда это была непозволительно большая плата для нищего прихода. Службу о. Иоанн вел не очень аккуратно. Бывало, что и сокращал против правила. Старухи его недолюбливали. И окрестили за его котоватый вальяжный вид КОТОМ. В конце концов он чем-то им крепко досадил. Они жаловались на него епископу, но реакции не последовало. Тогда чуть было не расправились самосудом, да вступился наш батюшка — спас бедолагу.

Было это на Светлой неделе. Я приехал раненько, поспел к проскомидии, чтобы одному из первых исповедаться у батюшки. А застал картину весьма удручающую. Храм был полон разъяренных женщин, которые не хотели, чтобы о. Иоанн служил обедню. Они возмущались, двигались плотной массой туда и сюда и были похожи на стаю стрижей в небе, дружно атакующую коршуна. А коршун мечется: то спрячется в алтарь, то опять выйдет с увещеванием, что еще сильнее разжигает атакующую сторону. И никуда бы коршуну не деться, того и гляди посыпятся перышки, как вдруг из левого притвора появился отец Александр и густым умиротворяющим голосом запел: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим, во гробех — живот даровав!» Смолкли крики. Сначала робко, потом дружнее подхватили рассерженные женщины живительный пасхальный тропарь, и вскоре служба пошла своим чередом.

Другой настоятель, отец Стефан, казался человеком положительным, но отцу А. с ним, как я уже говорил, было очень трудно по той причине, что единственно важным для о. Стефана был обряд, ритуал. На девушек с непокрытой головой смотрел, как на нераскаявшихся магдалин, а на тех, которые в брюках, вообще не смотрел, к причастию не допускал и отцу Александру ставил на вид такое непотребство. Распустил, мол, совсем своих духовных чад. Отец А., конечно, соглашался, призывал их к порядку, но какая-нибудь залетная неофиточка в легкомысленном костюме являлась посмотреть на знаменитого отца Александра, и конфликт возникал снова.

И скоро отец Стефан поддался оппозиционным настроениям, поверил, что его коллега — масон, и с лицами славянской наружности делился своими опасениями, которые черпал из солидной (том или два) «антименьевской апологетики», распространяемой в ксерокопиях загорскими монахами. «Открытое письмо Александру Меню» — фрагмент из этого манускрипта, состряпанного в недрах Госбезопасности.

Отец Стефан тоже намеревался служить в этом приходе до победного — поставил вместительный гараж для легковой машины, планировал перестройку дома с отдельным для себя входом. Обновил храм — отделал его в древнерусском стиле — отчасти по батюшкиному проекту. И между тем организовывал письма с подписями и доносы на своего подчиненного.

Нет, решительно отец Стефан был хозяйственный мужик. Но мы явно подливали масла в огонь. Мы невольно сравнивали двух священников. И результаты наших сравнений были неосторожны, если не сказать — бестактны. Например, проповеди отца Стефана мало кто слушал из москвичей, разговаривали, ходили по храму. Это обстоятельство не могло не уязвить оратора, который был старше чином и совершенно неконкурентоспособен. Или, например, в большие праздники выносили причастникам две чаши. Из одной окормлял отец Стефан, из второй — отец Александр. Почти весь приход тянулся ко второй чаше, И трудно, и стыдно было потом убеждать своих духовных сестер и братьев, что Христос в обеих чашах и что своим выбором мы вводим в соблазн настоятеля, а может быть, и ожесточаем его...

УСПЕНСКИЙ СОБОР
Когда на сердце спазм,
и страхом удушенья
зажат, собор — соблазн,
соборность — искушенье.
Откуда — благодать?
И где она ютится?
Ни на колени встать,
ни так перекреститься.
Когда старухи злы,
их шиканья облыжны,
а возгласы из мглы
алтарной еле слышны.
Зато спасает хор.
Осанна на простор
взмывает антифонно.
И свет струит икона.
Завязанный узлом,
зажатый отовсюду
в тиски — и поделом! —
но, верою ведом, —
везде причастен чуду.
Тем паче на краю
у смерти: или — или...
Известно, мы свою
зажатость заслужили.
Тень все еще парит
видений иллюзорных...
Не зря собор набит,
как зернами подсолнух.