16 августа 1989 года

Солидный московский журнал заказал отцу Александру статью «Образ Христа в зарубежной литературе». Отец А. статью написал. И заведующая отделом пригласила автора в редакцию. Сразу после службы мы с батюшкой поехали в Москву, где на вокзале, с машиной, ждал нас Ю.Р. Последние два года он возил отца А. почти бессменно; непонятно, как успевал, будучи начальником крупной лаборатории.

В редакцию отец А. пошел один, а через несколько минут вернулся за нами: «Разговор, кажется, долгий, пойдемте, там есть чай». Редакторша — дама обходительная, улыбчивая, натянуто вежливая. С первых же ее фраз я понял, что статью Меня предложено зарубить.

— А каким Христос был на самом деле? — спрашивает она вызывающе смело и тут же извиняется за свое невежество... Подобные вопросы — каким, да кем, да откуда родом (говорят, из Индии) был Христос — она, извиняясь «за свое невежество», сыпала безостановочно. И на полях рукописи оставляла густо-густо карандашные пометки.

Статья показалась им сложной. Так и сказала: «Показалась нам».

— Знаете, — выложила она допотопный и все еще бывший на вооружении довод, — читатель нас не поймет.

Мне так хотелось с ней поспорить, защитить несчастного читателя, которого повсеместно оглупляют, и, может быть, незаслуженно. Сколько шедевров у него отобрали, сколько открытий и откровений, пользуясь этим демагогическим доводом!

Поправок было так много и они оказались так существенны, что отец А. очень мягко возразил: «Нет, это новая статья, надо писать новую статью».

Сложной она показалась начальству; статью для порядка отрецензировали и вручили редактору, чтобы та дипломатично отказала автору. Дипломатия ее выглядела неуклюже. Возможно, стеснялась нас, т.е. меня и Ю.Р. Потому что отец А., с его безмерным великодушием, стеснить никого не может. Ее замечания он принял спокой но, а нам объяснил: «Я же не графоман, чтобы обижаться...»

В этот же день предстояла встреча с редакцией другого журнала, где ждали от священника откровенной беседы о молодежи. Но перед этим мы с Ю.Р. условились подвезти отца А. к какой-нибудь харчевне, чтобы он не отпирался, и накормить. Не тут-то было! «Нет! Нет! И нет!» Он отговаривался тем, что перед лекцией никогда не ест. «Сытое брюхо к ученью глухо», — завершил он прения по этому вопросу.

Известного проповедника собрались послушать в редакции молодежного журнала всего несколько человек. Отца А. это не смутило, и он, честно и не спеша, изложил свою точку зрения на неотступные проблемы, в которых путается молодежь, лишенная веры.

Интересны впечатления, которыми позже поделился со мной один из слушателей. Пришедшие на встречу со священником ожидали богословских размышлений, может быть, даже мистической мудрости, а услышали «гладкую» (их слово) речь светского человека. Разочаровал их батюшка своим ученым интеллектом, уж больно не похож на священнослужителя — было мнение большинства. И это — характерный симптом.

Интеллигенция ищет в Церкви защищенную от мира цитадель, «келью под елью», и недовольно воротит нос, когда встречает в ней абсолютную открытость миру. «Все мне позволительно, — говорил апостол Павел, — но не все полезно». Человеку дана свобода выбора при абсолютной дозволенности, а это — самое трудное, это — удел зрелого сознания. Привычней сунуть голову под крыло или заслониться ладошкой: «Ку-ку! Меня никто не видит!»

Широта интересов отца Александра смущала многих. Что за священник, который любит смотреть телевизор, читать детективы и научную фантастику (которой, кстати сказать, в его библиотеке не меньше, чем книг по искусству)!

Все же редакция журнала попросила отца А. написать статью на тему, которую он изложил. И отец А. статью написал — страниц 30 на машинке. И даже некоторые места дважды по просьбе редакции переделывал. Однако в любом варианте статья не подошла, не потянула на модную, только что введенную рубрику.

***
Убийство с демагогией в комплоте.
Мокрушники, кого теперь пришьете?
На мавзолей взлезая, на амвон,
не ведая, что сослепу творите,
иль ведая... В домашний типикон
заглядывая: так тому и быти!..
Голодная несчастная страна
ощерилась... еще не крещена
в действительности...
Те же чудь и меря,
от века исповедавшие зверя.
Как обрести терпение!!! Господь,
Твое же имя и в грязи святится.
Как с варварством и нищетой смириться!
И гнев свой справедливый побороть —
в стенах новозаветной Ниневии,
которую Ты терпишь не впервые...

Ангелина Петровна рассказывает, что зять ее «был ужасно непрактичный человек. Уезжая в Иркутск учиться, он совсем выписался из Москвы. Глеб Якунин и другие москвичи что-то сделали, их назад прописали, а Алика — нет, И когда он женился, надо было прописываться здесь, а ему — отказ за отказом. «Откуда вы приехали? Из Иркутска? Вот туда и поезжайте, там и женитесь». Мы собрали документы, послали в Москву, и наконец оттуда пришли бумаги, чтобы поссовет прописал. В тот день, когда бумаги пришли, заявляется к нам участковый, а с ним, кажется, двое милиционеров: «У вас здесь проживает гражданин без прописки». А я им бумаги из Москвы: «Вот, пожалуйста, прописка разрешена». Они и умылись».

Хотя батюшка обмолвился однажды, что живет в раю — и действительно цветов на участке стараниями Ангелины Петровны росло великое множество, — от райской идиллии жизнь его была далека. Их местность считалась буферной перед 101-м километром, куда выселяли уголовников. Но уже и к ним, в Семхоз, принимали на работу всякий сброд. Пьяницы и рецидивисты населяли соседние дома.

Раньше дорожка на станцию была еще теснее окружена кустами и деревьями. И только лет 10 назад, когда произошло на ней первое убийство, а потом изнасилование, решили кустарник вырубить...

Земля заболоченная, это и сейчас заметно, если ступить с дорожки в лес. А раньше — еле пробирались, в сапогах да в ботах ноги не вытянешь, — от снега до снега. Тесть отца Александра, Федор Викторович, насадил по забору тополей и берез. Деревья выросли и стали затенять огород соседу. Сосед сердился, но делать ничего не отваживался — Федор Викторович рубить деревья не хотел. А как только помер, сосед их тут же и засушил. Подрезал кору кольцом, и все деревья засохли. Отец Александр жалел сначала, но — смирился и даже нашел утешение в новом пейзаже. «Зато стал виден пруд», — примирительно рассудил он.

Ангелина Петровна вспоминает и другого соседа — бузотера и пьяницу: «Вдруг заявляется. Открыл калитку, еле на ногах стоит, в руках нож. Хорошо, отец Александр был дома. Вышел, стал его успокаивать: «Идите, идите, у нас собаки злые...» Насилу выпроводил».

С Алик Мень учился в школе, с ним же поступал в . То, что он хотел изучать биологию, известно, но почему в Пушной, а не в университет? Здравый смысл подсказывал, наверное, что в университет еврея не пустят, как не пускали многих его сверстников. А здесь, в Пушном, — мать школьного товарища, Елена Гермогеновна Андреева, преподавала анатомию. Она и участвовала по возможности в поступлении в институт своего сына и его товарища, мальчика явно одаренного.

В 82 — 83-м годах мы ждали арестов, обыски уже начались. Молились за отца Александра. Тогда-то он и сказал: «Если мы нужны Господу, Он удержит нас и на ниточке».

Как-то собрались в Новой Деревне, и он предупредил: «Почистите свои библиотеки, перенесите все ценное в надежное место». Надежных мест оказалось немного. Хозяйка дома, куда я притащил свои два чемодана ксероксов, рукописей и самиздата, уже на третий день позвонила мне с просьбой забрать. Было, конечно, и неловко, и рискованно переться с чемоданами к малознакомым людям, но хорошо знакомые были наверняка на мушке. То же самое случилось и во втором доме, хотя книги лежали там больше месяца. Я уже не помню, куда я отвез их на этот раз. Но вот что замечательно. Путешествуя с квартиры на квартиру, книги делали свое дело! Их читали! И пусть я в итоге не досчитался многих книг, зато именно на том пути, который они проделали, появилось несколько новообращенных.

В эти годы мы не собирались в сторожке, не задерживались в храме и даже за оградой храма. Но на Пасху, помню, отметая всякую осторожность, собрались в великом множестве...

Батюшка в эти годы для уединенных встреч выбирал кладбище. Мы шли с ним на могилу его мамы и там, помолившись — «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», — обсуждали неотложные дела.

Рядом с кладбищем на расстоянии метров 300 проходит автотрасса. Отец Александр не спускал с нее глаз, замечая остановившиеся машины.

НА МОГИЛЕ МАМЫ, УМЕРШЕЙ 10 ЛЕТ НАЗАД
Не все затоптаны следы,
как время ни старалось.
Облавы. Обыски. Суды.
Но кое-что осталось.
К примеру, эти облака,
и лес, и поле — были.
И видели наверняка,
как маму хоронили.
И мы — не все, но кое-кто...
Ведь скользко здесь и шатко...
И то же зимнее пальто
на нем... И та же шапка...

Интерес к нему был повышенный. В этот год, как, впрочем, и в предыдущий, в Коктебеле, где он отдыхал, слежка велась неотступно. Обязательно залезут в дом в его отсутствие, перетрясут вещи, наверняка сфотографируют рукописи. Следили и на прогулках, когда поднимался с друзьями к могиле Волошина. Отец Александр подшучивал, показывая друзьям на вездесущий «хвост». Я представляю этих добросовестных следопытов. Не исключено, что они вслед за «объектом» посылались сюда из Москвы в командировку. В Коктебель-то, летом! Надо попотеть, честно отработать оздоровительный вояж: набрать материал на приличный отчет. И то правда, не отдавать же месяц в Крыму местным гебистам!..

Не все понимали его крайне опасное положение. К сожалению, были среди нас такие, кто подвергал его явной опасности (хочется думать, из-за своего легкомыслия). Например, В.Е. просил зарубежных братьев (баптистов), ссылаясь на батюшку, привезти малогабаритный печатный станок. Отец А. в ужасе узнал эту новость...

Понимая, в каком кольце он сидит, как одиозно звучит его фамилия, он, думая о будущем своего родного , предложил ему поменять фамилию... Чего стоила ему эта мысль!.. Но сын отверг ее бесповоротно. Как и попытки «компетентных товарищей» завербовать его, чтобы следил за отцом. Наивные единомышленники Павлика Морозова!

Смешно думать, что они отказались от своих убеждений и выгодных привычек. Их облавы, в любом варианте, могут повториться. Как говорит моя жена Таня, все течет и ничего не меняется.

Незабываемая давняя встреча с отцом Александром, которую я тогда не решился, а может быть, и поленился записать.

Сентябрь. Батюшка в отпуске. Кажется, уехал в Харьков на две недели. Мы возвращаемся с дачи. Мама идет медленно, и до станции добредаем в полной темноте. Только сели в вагон, мама по ходу поезда, я напротив, вижу, из дальнего тамбура, распахнув двери, идет сияющий, обжигая счастливыми глазами, отец Александр. Он приметил нас издалека на платформе. Элегантный: саквояж, длинный зонтик, широкополая шляпа (не та ли?)... Оказывается, он удрал из Харькова пораньше, пробыл дома дня два и сейчас едет в Питер ночным поездом. Его интересовали наши дела, жизнь прихода, не случилось ли чего в его отсутствие?.. О разводе одной пары, именно в его отсутствие, он уже знал. И выразил тогда уверенность, что, останься он, развода бы не произошло...

Увы, я не помню нашей полуторачасовой беседы. Помню только — от него исходила ослепительная чистота и надежность. И я был счастлив, что рядом мама, что она его слышит, что, может быть, может быть, что-то сдвинется в ней — в ее добрейшей, христианской, хоть и некрещеной душе... Я видел, как она его восторженно слушала. В самом начале я представил маму батюшке, а батюшку ей, но мама не разобрала имени и за весь путь так и не догадалась, кто же этот ослепительно красивый собеседник. И только в метро, когда мы остались одни, спросила: кто он — писатель, артист?

Я забыл ее предупредить, чтобы по телефону она ни с кем не делилась этой встречей. Это были как раз те годы, начало 80-х. И ругнул свою забывчивость, когда узнал, что она поведала о встрече в первом же телефонном разговоре.

Из проповеди: «Разрушенные храмы — следствие блудодеяний в них на протяжении многовековой истории».

У меня в доме ремонт, который, как известно, страшнее трех пожаров, шестимесячная дочь орет благим матом — Таня отлучилась, я с намазанной клеем обоиной лезу на стремянку — и вдруг телефонный звонок — странный, почти непрерывный. К кому бежать — к дочери, к телефону, куда девать обоину?.. В общем, вышел из положения, поднимаю трубку — хаос обступающей жизни исчезает. В трубке — голос отца Александра. Он тем более неожидан, что всем известно — батюшки в Москве нет, он где-то в Средней Азии. Нет, голос его, он так и назвался: отец Александр. И просит меня зайти к нему домой в Семхоз и о чем-то предупредить Наталью Федоровну. Идеальная слышимость, голос глубокий, близкий и по расстоянию, и по родству. Кажется, он успел мне сказать, что звонит по радиотелефону, что в данный момент едет в машине по настоящей пустыне, кругом барханы и редкие верблюды. А может быть, эту картину я узнал от него позже или от Владимира Файнберга, который сидел с ним рядом в машине в тот момент. Счастливый Владимир Файнберг...

Его общие исповеди... Он кается вместе со всеми. Его неизменное «мы» во всех прегрешениях, слабостях, маловерии, о которых напоминает. И это — не пастырский прием, это личное покаяние, разделение общей участи. Он и стоит-то с нами наравне — не как на проповеди, возвышаясь с амвона. Он на этом месте ничем не отличим от нас, разве что голосом, выражающим общие духовные недуги. Его покаяние обращено к Богу, хотя говорит он с нами...

ОБЩАЯ ИСПОВЕДЬ
— Идите сюда поближе...
Многих вместить хотел,
прислушивающийся аж в Париже,
тесный придел.
Текли часы монотонно...
И он —
отслаивая от темноты,
осторожно разматывал, тонко
наши бинты.
С паствой, как студень зыбкой,
сызнова все начинать.
Каждый день —
переворачивать, детской присыпкой
пролежни присыпать.
Ангел-чернорабочий...
Отваживался всякий раз
на исповеди на общей
дерьмо выгребать из-под нас.
И затихали послушные,
возле его руки,
как в авгиевой конюшне
смирные рысаки,
землю копытом роющие...
Не Геракла длань
касалась нашего лба,
а перст,
ничего не стоящего
раба.

Наша община (малая группа) стала собираться с 1978 года. Состав ее складывался в основном по территориальному признаку. Нельзя не считаться с гигантскими расстояниями в Москве. И поэтому малые группы Новодеревенского прихода объединяли прихожан, живших либо в одном районе, либо на одной ветке метро, словом, в досягаемой близости. И только одному человеку приходилось ездить на противоположный конец Москвы — нашему руководителю, брату отца Александра — Павлу Меню. Батюшка благословил нас изучать Ветхий Завет и поставил руководителем Павла, хорошо знающего иврит и Священное Писание. К сожалению, занятия с ним продолжались недолго — всего две зимы. Но группа не распалась, хотя состав ее из года в год обновлялся. Так и должно быть. Малые группы воспитывали в своей среде самостоятельных христиан, способных возглавить новую общину. Так птенцы, поднявшиеся на крыло, должны улететь, чтобы вить новые гнезда.

Со временем мы ввели на наших встречах молитвенные упражнения. Каждый, кто молится, знает, как трудна и благотворна школа молитвы. Собрания начинались с общей молитвы, которую при зажженной свече кто-то один говорил вслух: «Господи, Ты вновь собрал нас вместе у этого стола. Благодарим тебя! Мы пришли к Тебе после дня, наполненного напряжением, заботой, шумом, суетой. Мы пришли из мира, где имя Твое не почитают святыней, где поклоняются иным богам. Мы пришли к Тебе со своими тревогами, раздвоенностью между тем, чего хочешь Ты, и тем, чего хотим мы, пришли, сознавая, что мы — грешники. Прости нас, чтобы мы снова вошли к Тебе, как Твои дети, чтобы Твоя воля была нашей волей, чтобы мы стали похожи на Твоего Сына и нашего брата Иисуса. Дай нам радость разделить Его близость с тобой. Дай нам мужество разделить Его участь в мире. Дай нам веру, чтобы мы предали свою жизнь в руки Твои. Благодарим Тебя за счастье любить Тебя, Господи, за радость произносить имя Твое. Открой наши сердца, чтобы мы услышали Твое слово, чтобы мы могли приблизить нашу жизнь к Твоей. Изгони из нас дух эгоизма, чтобы мы с благоговением относились друг к другу, помня, как любит нас брат Иисус, и подражая Ему. Да помогут нам молитвы Твоей избранницы Девы Марии, услышавшей и исполнившей Твое слово. Молим Тебя об этом через Христа, Господа нашего. Аминь».

Отец Александр не упускал нас из виду и регулярно — один раз в год — навещал. И вот на предстоящей встрече решено было устроить экзамен. Решение рискованное, Но заманчивое... В том году мы изучали Православное богослужение и к весне уже знали достаточно, чтобы ответить на три из сорока вопросов, которые батюшка нам заранее приготовил. Волнений было — как перед защитой докторских диссертаций, хотя экзаменатор наш великодушно улыбался. Но — не знать (или забыть), на какие части делится литургия, или что такое шестопсалмие, или какие библейские темы лежат в основе канона утрени — было бы просто позором: ведь отец Александр окормлял нас уже не первый год.

Ну что ж, экзамен так экзамен. Свернули билетики, сложили их в шапку и — с Богом. Ответы, один другого блистательней, отлетали как от зубов. Кажется, ему было радостно видеть наше прилежание.

Отец А. приезжал в Москву каждую неделю, а случалось, что и каждый день. Как-то я узнал, что с ним должна состояться встреча в доме Н. Пригласили и нашу группу. Мы записали беседу с ним на магнитофон. Но в начале 80-х, при участившихся обысках, многое исчезло, и, боюсь, безвозвратно. В.Н., прислуживая в алтаре, ухитрялся записывать его проповеди каждое воскресенье. Но они тоже пропали. Смыло, как потопом. Так вот, ту беседу мы в свое время расшифровали, с кассеты перепечатали на папиросную бумагу. У меня сохранился четвертый, если не пятый, экземпляр. Осмелюсь привести этот текст здесь, напомнив, что это речевой текст, беседа, которую услышали два десятка человек, набившихся в маленькую однокомнатную квартирку.
------------------------------------
Проповедь опубликована в сборнике " " под названием " ". Сохранилась также и (прим. ред.)

«В Новом Завете есть слова: надлежит быть между вами разномыслию. Что это означает? Это означает, что христианство, единое по духу, единое по корню своему, единое по своей основе богочеловеческой, мистической основе, оно — на уровне человеческом, интеллектуальном, социальном — многообразно.

Попытку пренебречь этим мы имеем в столь почтенном институте, как единый латино-католический христианский мир. Попытку сделать единый стиль жизни: молитвы, богослужения, идеологии — во всем христианском мире. Это, конечно, прекрасно. Прекрасно потому, что в этом внешнем единстве проявлялось единство внутреннее. И человек, приезжающий с берегов Средиземного моря куда-нибудь в холодные снега северных Скандинавских стран, мог услышать тот же напев латыни и видеть статуи тех же святых, которые видел в своих краях, и т.д. Но на самом деле эта попытка в значительной степени искусственная. Намерение ее благое, плоды часто бывали неплохие; кстати, только этим и держалась Европа в Средние века, тем, что Церковь была едина организационно, но, как известно, это привело к восстанию и мятежу различных христианских группировок другого стиля жизни, стиля душевного, стиля цивилизаторского. Восстание северных племен в виде Реформации, откол азиатских племен в виде монофизитских несторианских церквей, обособление Восточно-православной Церкви как определенного этнопсихологического ареала. Ареала, который впитал в себя наследие Византии и ряда славянских стран. Не все славянское тождественно с православием, как вы знаете на примере Польши. Польша — довольно сильная по цивилизации славянская страна, принадлежащая другому этнопсихологическому ареалу. Так вот, сейчас эти границы переместились, смешались и мы не можем уже сказать, хотя часто слышим, что вот эта страна имеет единый стиль и дух. Нет такой страны, которая имела бы один и тот же стиль и дух, потому что XX век — век бесконечных всяческих перевоплощений и влияний. Тем не менее, если смотреть с птичьего полета, вот эти пятна географические остались.

Что же нас сейчас интересует? Что внутри Православной Церкви уже давно намечалось многообразие ее ликов и форм. И мы не должны смотреть на те формы, которые нас не устраивают, которые нам кажутся или устаревшими, или еще какими-то, как просто на нечто дегенеративное или же как на пережиток минувших веков. Мы должны на это смотреть как на одну из форм духовности. Более того, здесь нам становятся понятными слова Нового Завета: «Надлежит быть разномыслию». В столкновении различных идей, установок мы яснее понимаем свои позиции. Поехав впервые на Запад уже с церковной установкой, Владимир Соловьев говорил, что вернулся он «более православным, чем был». Почему? Он увидел Запад, которого по книгам не знал, он увидел людей, он почувствовал, что он по своей душе, по своей психологии, все-таки принадлежит Востоку. И, будучи пионером экуменизма, одним из первых, кто принес жертву, так сказать, на алтарь соединения Церквей, он все-таки осознавал очень прочно свою связь с восточной традицией. Значит, знакомство с чужим — не бесполезно...

В мироощущении человека дохристианского было два полюса — динамический и статический. На статическом полюсе находились мировоззрения очень высокие, очень продуманные, с большой традицией, с высокой интеллектуальной культурой; они рассматривали бытие, в котором мы существуем, как нечто данное раз и навсегда. В любом виде — подчеркиваю. Либо это бытие угасает и потом возрождается вновь, как на Востоке, в индийской или же греческой философии; либо оно просто пребывает неподвижно, как у египтян. Но величайшие умы человечества — от первых жрецов древнего Востока до философа Аристотеля — этой идеи придерживались. Почему эта идея глубоко укоренилась в человеке? Она соответствует тому, что мы наблюдаем в окружающей нас природе, циклам — зимы, лета, восхода, заката и т.д. Вторая точка зрения — мы будем называть ее динамической — родилась не как размышление, не как вывод из некоторых позитивных данных природы или каких-то чисто интеллектуальных отвлеченных процессов. Идея динамики родилась из Откровения, разум вовсе ее не подсказал. Нам теперь кажется это несколько странным. Сейчас, когда мы имеем перед собой картины эволюции звезд, эволюции растений, эволюции материи и т.д., нам кажется, что динамизм присущ природе. Но до нашей эры никто не подозревал, даже Аристотель, который стоял буквально рядом — ну вот один шаг ему до эволюционизма. Поскольку он всю градацию живых существ как бы просмотрел, ему и в голову не приходило, что мир — это движение.

Мир был статичен. Ни о какой динамике люди не догадывались. Значит, в Библии учение о мире становящемся было Откровением, как-то внушенным Богом через вдохновение, а не данным в виде некоей рефлексии — размышления над фактами, которые человек уже тогда имел в руках.

Христос, пришедший на землю, идею динамизма сделал удвоенной, т.е. поставил идею Царства Божия в центр. Мир идет к свершению, мир идет к полноте, мир идет к тому, что все люди станут сынами Божиими. Царство Божие у Христа символизируется ростом. Смотрите, как Он любил притчи о семени. Семя произрастает, поднимается закваска — все это увеличивается, направляется вверх. Определяется целью. Есть великие религиозные системы, есть великие приближения к Богу. Бог отвечает человеку: «Да, Я слышу тебя. Но Я говорю, что впереди у тебя бесконечная цель, ты еще не достиг того, что Я хочу тебе дать». Такова основная идея Библии — идея становления, — хотя идей там очень много. Современные философы называют это линейной концепцией развития, идущей вперед и вверх. Секулярным, светским, внерелигиозным детищем этого мировоззрения является учение о прогрессе, возникшее в послеренессансную эпоху. Учение о коммунизме как вариант этой доктрины полагает, что мир должен прийти к светлому будущему. Психологически это совершенно понятно, потому что из поколения в поколение сотни лет эта цивилизация — европейская и русская — воспитывалась на христианских основаниях и поэтому верит в светлое будущее. Между тем наука, наука времен Аристотеля или Платона, не имела никаких оснований верить в светлое будущее. И само по себе знание — вот вы здесь многие, так сказать, представители знания — совершенно не обязывает верить в то, что все будет хорошо. Напротив, столько аргументов в науке, что мир сгорит, замерзнет, рассыплется в прах и вообще эпидемии уничтожат человечество. Не только никаких гарантий нет «светлого будущего», но, напротив, очень многое опровергает его. Между тем — это есть вера. И эта вера — наследие христианства.

Философ Лукреций видел мир умирающим. Если кто-нибудь из вас заглядывал в его книгу «О природе вещей», помнит, что он говорил: наступает мировая осень, мир клонится к закату. Так чувствовали все язычники. И греческий поэт Гесиод в «Трудах и днях» выстраивает свою систему веков. Первым был век золотой, а дальше все хуже и хуже... Тот, в котором живет он, — век железный. Все приходит к концу, к естественному угасанию мира. В древности все было лучше.

А христианство говорит, что лучше будет впереди. И это основывается на Священном Писании. Когда Евангелие пришло в античный мир, начался процесс взаимопроникновения. Это не отвлеченность, это, друзья мои, не история. Мы сейчас с вами продолжаем питаться духовно, церковно и интеллектуально продуктами этого взаимопроникновения.

Церковная жизнь Константиновского времени была периодом взаимопроникновения язычества и христианства. Взаимопроникновение началось еще раньше, со II века. Можно ли считать, что это катастрофа, что это провал, что это неудача христианства? Ни в коем случае! Можно ли считать, что замечательно и прекрасно? Тоже нельзя. Равнозначного ответа нет. Принимая в себя элементы язычества, христианство тем самым освящало все то прекрасное, что было в наследии веков от Индии до Нового Света. Мы можем сказать, что мимо Бога не прошло ни одно сердце, которое обращалось к Нему на протяжении тысячелетий. Мимо мировой красоты не прошла ни одна искорка прекрасного, которая была в истории искусства.

Где бы ни рождались языческие концепции, они несли в себе нечто такое, что христианство могло принять не из соображений компромисса, конъюнктуры, а принять потому, что это было достойно принятия. Если некоторые наши песнопе ния имеют отзвуки гимнов Озирису, то меня это только радует, потому что до нас дошло вечное предчувствие воскресения, которое древний египтянин тысячелетиями переживал на берегах родной реки. В окружении бесплодной пустыни он вдруг видел, как из глины, из этой земли, из этого ила поднимаются первые ростки. Он видел, что солнце вытягивает их вверх, и пел «Озирис смертью смерть попрал». И эти прекрасные слова мы повторяем, Церковь их берет. Берет к себе. Опять-таки скажу, что в Церкви было достаточно поэтов, чтобы придумать свое. Но это было слишком прекрасно, это была дань уважения и, если хотите, любви и приятия ко всему внебиблейскому миру, который мы называем не совсем точно язычеством. Но этого мало. Есть нейтральная символика — например, наши красные крашеные яички, наши куличи, наши пасхи, западные обычаи всевозможные, которых вы не знаете, но которые взяты из язычества. Это нейтрально и это — прекрасно. Почему прекрасно, потому что это связано с плотью, с миром, с природой. Рождественские елки, прорастающий в ящичках овес и лежащие там крашеные яички — это с детства западает, в этом есть некий гимн природы, связанный с нашим духовным пониманием богоприсутствия в мире. Но было в этом соединении немало и отрицательного. Были прямые компромиссы. Взять в христианский гимн великие слова «Смертью смерть поправ» — компромиссом не было, а вот взять в христианскую жизнь и в христианские законы правила, которые прямо противоречат Церкви и Евангелию, — это уже опасно. Я сейчас не буду развивать подробно эту мысль, развитую достаточно у Владимира Соловьева в его реферате «Об упадке средневекового мировоззрения».

Перехожу ко второму тезису. Христианство, рассматривая себя в мире, усвоило частично статическую модель. Дальше не развиваю, все ясно. Третий тезис: возникает средневековое миросозерцание, которое, с одной стороны, сохранило еще библейское стремление вперед в Царствие Божие. Здесь есть учение Иоахима Флорийского, аббата, о трех заветах — Ветхом Завете, Новом и будущем Вечном Завете. Но с другой стороны, все-таки восторжествовала идея мира остановившегося. Может быть, кто-нибудь из вас любопытствовал, просматривал современные книги о Средних веках, где эта идея выглядит так: сверху Бог, внизу ангелы, ниже король, потом еще святые вокруг Него, бароны... такая статическая иерархия. Небесная иерархия и земная, связанные между собой, отраженные друг другом. Законченное и остановившееся общество. То есть повторение того, что было на Древнем Востоке.

Следующий тезис. Касается общества, которое пыталось изобразить как уже совершившуюся волю Божию, а людям от него стало тяжко. Средние века вовсе не столь прекрасны, как их романтически теперь представляют, и мне всегда нравилась сказка Андерсена про волшебные галоши, «Галоши счастья». Помните, как один человек восхвалял Средние века, а потом внезапно перенесся на средневековую улицу, потонул там в грязи, еле выбрался оттуда. Так вот, эта картина — будем называть это все советскими словами — феодального гнета, который освящался именем Церкви, мрачная картина, весьма. Надо сказать, что самые большие зверства инквизиции осуществлялись государством. Испанская инкви зиция была именно королевской. Тогда возникает страшная идея, пессимистическая, которая тянется красной нитью через все средневековое мировоззрение до наших дней. Идея неудавшейся истории. Пришел Господь и что-то обещал нам. Он что-то принес необычное в мир, что никак не осуществляется. Да. И тогда возникает напряженный апокалипсизм и эсхатологизм, говорю так для краткости. Вы понимаете: мир не вышел, мир не удался, и единственное его спасение, что суд Божий все это разломает и выбросит вон. Отсюда возникают революционные секты, движения, всякие анабаптисты, старообрядцы, перечислять не буду — вы знаете. Отсюда возникает и очень рано развивающийся аскетизм, причем аскетизм не евангельского духа, а аскетизм, который идет уже под знаменем мироотрицания. Евангелие учит нас, что любовь Предвечного к этому миру столь велика, что Он отдает Себя, силу Свою отдает, чтобы мир был спасен. И вдруг оказывается, что мир — это нечто ужасное. Что его надо только наказывать. Горим. Геенна огненная. Отсюда начинается бегство из мира, начавшееся в александрийскую эпоху в IV веке, в Средние века бурно развившееся. Я не хочу сказать, что заимствованное у языческих религий монашеское движение не имело значения в Церкви. Имело — и для углубления духовной жизни, для развития молитвенной и созерцательной практики, для сохранения духовных, научных и богословских ценностей и ценностей культурных. Монастыри были местом, где писались фрески, создавались книги, сохранялись и разрабатывались научные теории и достижения. Тем не менее сама идея, что мир погиб, погряз в грехе, а мы, тут собравшиеся, спасены, — эта идея, конечно, была Евангелию чужда. Совершенно чужда Тому, Кто говорит о пастухе, оставляющем 99 овец, чтобы отыскать одну. Что же, христианство не было аскетично? Нет, оно, конечно, элемент аскезы сюда внесло. Однозначного ответа здесь не существует. Но если вы хотите найти однозначный ответ, то его можно изобразить диалектически: отказ от мира для того, чтобы вернуть мир на другом уровне. Для тех, кто читал индийские книги, можно легко пояснить, что мир не ради мужчины дорог, а ради атман* дорог мужчина, что через Бога все возвращается к нам в лучшем виде — иными словами: преображение мира. Наиболее ярко это можно видеть в личности и жизни святого Франциска. Он дошел до предела аскетизма. Оставил отца, дом, профессию, превратился в нищего. Не так, как иные монахи. Он потерял все. Казалось, что для него мир прогорк насквозь. Между тем не было человека в средневековых святцах, более любящего каждую козявку, каждого человека, каждое животное, каждое явление природы — он к ним относился как к братьям и сестрам, вы знаете. Так вот это-то и есть подлинное евангельское отношение — Франциск Ассизский. Он проповедовал заново Евангелие средневековому миру, забывшему его по вполне понятным причинам. Заново. Аскет, который любит мир.
------------------------------------------
*Атман — в религии индуизма индивидуальное духовное начало. (А.З.) .

На Востоке жил один святой, не буду называть его имени, — очень прославленный. Он не мылся сорок лет, обвязал себя веревками, тело его гнило, невозможно было подойти к нему из-за дурного запаха. Но зато это был политический реакционер, поддерживавший исключительно репрессивные действия против язычников, иудеев; к нему за советом обращались императоры. Когда же они пытались действовать по своим законам, не в христианском, так сказать, духе, он сразу направлял послов из своей пустыни с соответствующими инструкциями. ...Не нам, конечно, судить о святых, но — Евангелию. Оно судит о святости. При свете Евангелия видно, что все это не нужно. Нам не проповеданы ни гнилые веревки, ни столпы... Человек не может стать святым, если он не ходил в баню сорок лет... Так рассказывает предание.

В результате трудных испытаний Церкви с неба был Дан великий дар — и вы не улыбайтесь, дар этот — атеизм. Воинствующий атеизм и все антихристианские движения. Случилось бы самое страшное для Церкви, если бы этих движений не было, если бы не было атеизма. Боюсь, тогда действительно христианский мир задушили бы атеисты, имеющие облик христиан. Я имею в виду всяких великих инквизиторов. Достоевский в силу своей исторической ограниченности считал, что таковыми должны быть прелаты латинской Церкви. Но это совершенно международная категория. Интерконфессиональная. Такими могли быть и кальвинистические пасторы, очень могли быть. Могли быть и православные... Значит, атеизм — дар Божий. Это вовсе не поражение христиан. Это великая, исцеляющая, оздоровляющая нас сила. Мне могут возразить: «Отец Дмитрий Дудко говорит иначе». Но мы толкуем о разных вещах. Он поносит безбожников, и — за дело. У меня же иная точка зрения. Более, так сказать, высокая. Конечно, плохо, что закрывают церкви. Кто скажет, что хорошо? Плохо и с точки зрения закона, и с точки зрения верующих. Но я уверен, что ни один храм не был закрыт без воли Божией. Всегда отнималось только у недостойных. История Церкви есть та же самая библейская история. Где действовал закон условного обетования. Вам даны жизнь и смерть — говорится в книге Второзакония, — избирайте сами себе путь. «И не говорите себе, что у нас храм Господень, — предупреждает Иеремия. — Будет уничтожен и храм, и о ковчеге никто не вспомнит». Казалось бы, храм — место, где обитает Сам Господь. Он выбирает его для Своего невидимого мистического присутствия, и Он же превращает его в место, где будут бродить шакалы. Относится ли это только к храму Соломона или к храму Ирода Второго? Нет, это относится к любому местопочитанию Богооткровенной религии. Это относится ко всем храмам. Конечно, мы жалеем храм Христа Спасителя, который был разрушен. Бесспорно. Но с другой стороны, мы понимаем, что было что-то в нашей жизни христианской, позволившее его разрушить. Конечно, мы жалеем о том, что храм Ирода, столь великолепный, был разрушен. Но он был разрушен, потому что так случилось. Такова была карма, так сказать, историческая. И поэтому я считаю, что одна из наших главных установок, христиан сегодняшних, есть не борьба с атеизмом. С атеизмом боролись много. Я недавно читал стенограмму диспутов 20-х годов. Очень хорошо там Александр Введенский разбивал Луначарского. Это была борьба с атеизмом. Но это внешняя борьба. Внешняя. А нам нужно гораздо больше бороться с лжехристианством внутри каждого из нас, это важнее. Потому что атеизм приходит как продукт нашего недостоинства. Сегодня Церковь должна услышать призыв, обращенный к себе «Врачу, исцелися сам». Я понимаю, гораздо легче говорить: мы хорошие, мы — носители истины; они — носители лжи, они — гонители, а мы — гонимые и так далее... Это легче — раз, во-вторых — внешне это подтверждается фактами. К тому же приятно. Понимаете, приятно! Нарцистический комплекс присущ людям, всем незрелым существам. И приятно говорить о себе, о своей группе, о своей общине, о своей Церкви, о своем народе, приятно говорить приятное. Но это все относится к области незрелого мышления, незрелого душевного строя. Да. И вы можете это легко проверить. Проверить, какое доставляет удовольствие поносить противника, даже нашего идеологического: как его разделали! Это так, но это не решение проблемы. Мне бы хотелось, установка моя такая, чтобы мы решили прежде всего свои внутренние проблемы. Чтобы мы могли быть готовы к свидетельству перед миром. Потому что у меня всегда есть опасение — вот завтра... Дай нам полную свободу и выведи нас на площадь, мы такого петуха дадим, что стыдно будет. Лучше обратно в катакомбы бежать, завернувшись с головой в пальто. И я думаю, что Господь Бог, просто жалея нас, не дает нам возможности особенно-то выходить на поверхность. Потому что мы похожи на богачей, которые не знают, как воспользоваться собственным богатством, похожи на того скупого рыцаря, который умирал от немощи и голода, а на самом деле имел все.

Теперь следующий пункт. Что же может лечь в основу обращения к самому себе? Во-первых, во-вторых и в-третьих. То, что называется Богочеловечеством. Слова такого нет в Новом Завете, но оно лежит в его основе. Христианство есть религия союза Бога с человеком. Завета. Мы — участники Божественного излияния. Мы не просто потребители, праздные зрители, недоумки, нуждающиеся в некоем патронате. Это тоже принято и свойственно людям. Хочется, чтобы Церковь была матерью. Расчет инфантильного сознания: кто-то будет нас пасти, кто-то будет водить... Как сказал мне один ученый муж, люди очень хотят быть обманутыми. Это не должно быть в Церкви. Мы все несем за нее ответственность, за то сокровище, которое нам вручено. Можем ли мы сейчас, на пороге третьего тысячелетия, на пороге второго тысячелетия крещения Руси, возвращаться к средневековому состоянию христианского мышления? Некоторые люди, особенно молодые, теперь готовы к этому. Готовы по лености мысли, по невежеству. Они полагают, что в XVII веке было лучше, чем теперь. Однако, если бы они попали в какой-нибудь застенок XVII века, посмотрел бы я, каково им... Сплошь и рядом мы встречаемся, сталкиваемся с непониманием мысли о Богочеловечестве. Несвобода. Людям хочется несвободного христианства, люди тянутся именно к рабству — это страшно и каждодневно, и мы с этим непрерывно сталкиваемся. Люди не хотят свободы. Причины разные, но — это факт. Между тем Новый Завет устами апостола говорит: «К свободе призваны вы, братья!» Призваны к свободе. Людям же хотелось всегда иного. Под куполами древних соборов сохранился Христос в виде Пантократора, который как бы нависает, гигантский, со страшными глазами, нависает над толпой. Насколько он мало похож на Христа, который пришел в мир и сказал: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными». Он, скорее, Зевс-громовержец, Перун, все, что угодно, но не Христос. Художник, конечно, волен изображать свое представление, но важно, что в этих образах запечатлелась тенденция, рождающая несвободу. Я вовсе не говорю о том, что человек может быть фамильярен с Богом и пренебречь благоговением. Тот, кто не знает благоговения, никогда не приблизится к Богу; оно — обязательнейшее условие духовной жизни.

Итак, несвобода. Мы с вами, и особенно старшее поколение, знаем, что такое несвобода на практике. Люди, страдающие сейчас ностальгией по прошлому, напоминают мне рабочих, которые переговариваются в поездах: «Вот Сталин — это был хозяин». Многие уже не застали той эпохи, но они нуждаются в хозяине. Понятны человеческое чувство, человеческая стихия. Но нам это не нужно. Это из звериного мира. У нас есть Господь. Он вовсе не хозяин, Он Тот, Который умер за нас и каждого призвал быть Его соучастником. Каждого — вы скажете, это трудно, не все люди активны. Сказано каждого, значит, способен каждый — в той или иной степени, в той или иной мере своего существования — найти свое место на этом пути.

Теперь от теории перейдем к практике. Обозначим принцип, трудный принцип, — открытость. Открытость к проблемам — к внутренним и внешним, открытость к противникам и к миру. Положение, конечно, трудное и неудобное. Похоже на замок, в котором открыты все двери, — сейчас придут враги и овладеют замком. Но нет, если он принадлежит сильному господину, господин может совершенно спокойно спать, ибо достаточно силен.

Сейчас мы не имеем возможности двигаться в направлении каких-то реформ, они сейчас не нужны, но многое, по-видимому, уже стучится в нашу жизнь. ... Все вы уже духовно и умственно воспитывались не на схоластике, вы читали не догматическое богословие Макария, по которому учились раньше, вы читали произведения новой, преимущественно русской религиозной мысли. Русская религиозная мысль шла под знаменем свободы, открытости, готовности решать проблемы мира, решать богословские проблемы. Она была очень жизнеспособной, очень смелой, гораздо более смелой, чем современные западные религиозные мысли. Значит, в этом отношении уже было что-то сделано.

Далее — совместная молитва. Храмовое богослужение — это лишь одна из сторон церковной жизни. Некоторые мои знакомые-христиане говорят: христианином достаточно быть — работать на своем месте, а в воскресенье приходить в Церковь, помолиться и уйти. Изредка, в определенное время, приходить к Таинству. В некотором смысле это не лишено основания, хоть какая-то почва для всего. Но на самом деле Церковь задумана не просто как помещение, где собираются люди, а как общение. А общение дело трудное. Люди разных характеров, разных настроений, иногда занудливые, самые непохожие и совсем не ангелы. Некоторые из вас, приходя в Церковь, думают, что здесь все так крылышками и шуршат, а потом оказывается, что здесь нет крылышек, тут хвостов не хватает... Поэтому мы должны быть готовы, как говорит апостол, тяготы друг друга носить с величайшим терпением, иначе — чего мы стоим?

Далее — общение. Общение в молитве, общение во взаимопомощи. Кто-то скажет: «Ну, взаимопомощь... какое это дело?! Тимур и его команда!» Мне этот Тимур — укор, как веткой в глаза. Потому что Тимур, вроде бы чуждый нам по идеологии, поступал как христианин, а мы из своего антисоветского снобизма, простите, или я не знаю, как это назвать, хорошие вещи представляем плохими. Мы уже не умеем отделить хорошее от плохого лишь потому, что все как-то усвоено, утилизировано в газетах. Одному молодому человеку я объяснил простые вещи — необходимость трудиться. Я ему говорил: «Тебя ждет моральный распад, если ты не будешь работать. Разве сачковать на работе или быть профессиональным халтурщиком, ни на что не способным человеком в своей области, — это христианская добродетель?!»

Раньше в приход приходили люди, жившие неподалеку от одного храма. У них были общие дела. Сейчас же — мы все из разных мест. В настоящее время приход становится эквивалентом какой-то общности людей совершенно другого типа.

Теперь относительно возможностей общения. Кроме общих дел, молитвы и познания христианских истин, необходимо знать Священное Писание. Вовсе для этого не нужно быть богословом, вовсе не нужно быть специалистом, библеистом каким-то. Каждый христианин должен знать Священное Писание. Очень хорошо. Этому можно учиться совместно. Всю жизнь его можно читать и всегда находить нечто совершенно необыкновенное. Если мы этого не будем делать, мы окажемся в положении людей, которые знают все, что угодно, кроме самого главного. В процессе вот такой новой христианской жизни, которая не столько оглядывается назад, сколько смотрит вперед, сами собой будут вырабатываться новые способы жизни в XX веке. Вы понимаете, сейчас дуют очень холодные ветры, сейчас мир становится другим, и многим хотелось бы сделать свою веру теплым прибежищем — убежищем от этого бурного и неуютного мира. Может быть, в этом и есть что-то справедливое. И все-таки вера нужна нам не как опиум, а дана нам как сила жизни, сила борьбы и сила упования, а не еще одно анестезирующее средство. Да. И если мы не докажем Марксу, что религия для нас не опиум, мы будем плохими христианами. Я считаю, что он был вдохновлен Богом на эти слова, чтобы бросить нам вызов. Бросить вызов христианам. Как же мы его принимаем?..

Итак, вот вам маленький эскиз наших христианских установок. Должен заметить, что, если бы на моем месте был о. Дмитрий Дудко, он говорил бы о другом; если бы здесь был о. Всеволод Шпиллер, он тоже говорил бы иначе; если бы здесь был... и так далее. Каждый говорил бы свое. Значит ли это, что я не хочу считать справедливыми их слова, а они — мои? Нет, не значит. Я закончу тем, чем начал, — многоразлична, как говорит Писание, Премудрость Божия. Пути должны быть многообразны. И если Церковь когда-то раскололась, раскололась именно потому, что люди не могли понять: многообразие и единство — условия совместимые. Мы должны понять это сейчас. Да, многообразие будет, но оно не должно превращаться в антагонистические, разрывающие друг друга группировки, расколы и секты. Если вам встретятся типы христианства иные, призываю вас к терпимости, хотя это и трудно. Спорить бесполезно. Каждый должен трудиться — рассудит же всех Бог.

Если я вас правильно понял, вопрос состоит в том: в чем заключалось воздействие Христа на весь исторический процесс в будущем? Почему Он появился именно в этот момент и что должно идти от Него?

Нужно ли нам возвращаться вообще к прошлому? Да, конечно. Потому что Христос жил в прошлом. Но тут же я поясню: Он единственный из всех живет всегда, и не в своих идеях — нет у Него идей, — и не в Своем учении — нет у Него специального учения. Нету, понимаете, это чистое заблуждение. Единственно, что было оригинального в Христе, — это был Он Сам. Он не говорил: Я оставлю вам Свое дело, как у нас говорят о ком-то, что он умер, а дело его живет. Христос Сам остался с нами. Он сказал: где двое или трое соберутся во имя Мое, там не учение будет, а Я буду среди них. Значит, Он среди нас. Что же касается людей, которые видели Его близко, — одни называли Его бесноватым, другие Его распяли. Тут ведь совсем близость не означает хронологического или географического приближения. Я думаю, что очень многие люди, которые жили после Христа через сотни лет, были ближе к Нему, чем те, что находились от Него в двух метрах.

Я думаю, мы не имеем права говорить о явлении Христа как о чем-то завершающем некую эволюцию. Движение шло все время в двух направлениях. Рост добра и рост зла. Непрерывно возрастали два царства. Христос же — явление, вторгающееся извне. Он пришел извне. Он пришел из иного мира. И хотя Он использует наследие пророков, наследие всех веков, на самом деле Он уникален. Он одновременно открывает миру Бога, что самое важное, открывает Его навсегда, и, во-вторых, Он приоткрывает миру завесу будущего. «Те, кто здесь находятся, увидят Царство Божие, пришедшее в силе». Царство Божие начинает перемещаться во времени и приближаться сюда. Развивается Царство Божие в истории, но не в виде непрерывного поступательного прогресса, а в виде некоей Судьбы, идущей вперед. Но и зло развивается так же. Царство дьявола развивается столь же успешно, и поэтому мы имеем право говорить об Антихристе и о борьбе его. Антихрист родился не вчера, и не сто лет назад, и не завтра родится, как некоторые думают. Антихрист родился вместе с Христом. Когда явился в мир Христос, явились те силы, которые Ему противостояли. И они будут возрастать, принимая различные формы, будут возрастать всегда, до конца мира.

Вопрос: Какие ступени христианской жизни проходит человек? Когда он становится готовым к тому, чтобы стать уже свидетелем?

Ответ: Это можно сравнить с биологическим процессом. Когда человек трудится, свидетельство возрастает в нем. Все должно быть органично. Первая фаза — он просто приходит в храм. Вторая фаза — он принимает участие в таинствах. Третья фаза — он начинает учиться храмовой молитве. Четвертая фаза — он приходит к какой-нибудь общине. Таких общин в мире, вероятно, миллионы. Мне рассказывали, что они есть и в Латинской Америке, и в Африке. Собираются люди, так же как и мы, и вместе молятся, вместе читают, вместе разбирают Священное Писание, совершают дальние походы, живут вместе. Вовсе не значит, что в Советском Союзе мы — какая-то элита. Это общее движение по всему миру.

Почему я говорю сегодня обобщенно, несмотря на то что некоторые из вас еще переживают начальный этап? Потому что очень важно, на что вы ориентируетесь. Если вы ориентируетесь на траншею с самого начала, то будь вы даже Гераклами, а все равно в ней останетесь. Если же ориентируетесь на путь, то, когда появятся его первые признаки, будете осторожно и с должным смирением двигаться вперед, несмотря на то что кругом стреляют. Что делать, такие условия . военные».

На каждой литургии священник молится словами Великой ектиньи: «О мире всего мира, благостоянии святых Божиих церквей и соединении всех Господу помолимся». Соединение всех церквей — цель экуменического движения. Официально наша Церковь стала участвовать в нем в 1961 году, в самый разгар хрущевских гонений на религию. И с тех пор на международных форумах высокие представители нашего духовенства произносили речи о мире, дружбе и единстве церквей. Сейчас, правда, выясняется, что «благословлял» их на этот подвиг Комитет госбезопасности. Так или иначе, а перед лицом международной общественности наша Церковь призывала к «соединению всех» и даже разрешила православным и католикам (в исключительных случаях) общение в молитве и таинстве. Позже разрешение было приостановлено. Официально декларируемое миротворчество расходилось с установками внутри Церкви, сеявшими дух недоверия и изоляционизма. Отца Александра печатно и непечатно, публично и анонимно обвиняли в беспочвенном экуменизме, в прокатолических происках... Ах, в чем его только не обвиняли! Тогда, в конце 70-х, конфронтация между церквами не имела сегодняшнего накала и тем не менее исконное недоверие к латинству вылезало из всех щелей.

Однажды в Новую Деревню на Троицу приехала Л.Я. — полька, которая училась в аспирантуре Московского университета. Приехала к ранней литургии, надеясь, что исповедоваться будет у отца Александра. Но в этот день на ранней исповедовал о.Стефан. По-русски она говорила почти без акцента. Но о.Стефан уловил дефект речи и обратил внимание на внешность. Он принял ее за грузинку.

— Была на вечерней службе? — спросил он. И узнав, что она католичка, искренне удивился: — Разве в Грузии нет православных храмов?

— Есть, конечно, — ответила Л., решив скрыть свое иностранное происхождение. — Но я воспитывалась в католической семье.

— Пора переходить в Православие, — посоветовал священник и поинтересовался, когда она последний раз причащалась.

— В прошлое воскресенье, — ответила Л.

— Зачем же так часто причащаться! Мы, православные, уважаем Евхаристию и чтим Святые Дары. Л. робко возразила:

— Но уважение к Евхаристии оставляет два пути, следуя которым можно причащаться и редко, и часто. Об этом пишут Святые Отцы.

Отец Стефан промолчал, из чего следовало, что причащать католичку он не будет.

Л. оправдывалась:

— Есть же разрешение Православного собора, позволяющее причащать католиков...

— Только в экстренных случаях, например если человек при смерти, — раздраженно отрезал о.Стефан, оттесняя инославную от аналоя.

— Но человек в любой момент может умереть, фактически он каждое мгновение при смерти... О.Стефан не любил философствовать и напрямую спросил:

— А как вы оказались в православном храме?

— Приехала к друзьям. У моей подруги, вашей прихожанки, сегодня день рождения. Хочу с ней вместе помолиться и причаститься Святых Тайн.

— Нет, для причастия этих причин недостаточно, — заключил о.Стефан и дал понять, что закрыл тему.

Ратуя за истинное сближение церквей, отец Александр придерживался твердых конфессиональных границ. Ему как раз пытались, да и пытаются сейчас, навязать обратное: будто бы он эти границы размывал. У меня сохранилось , которая переходила из Православия к баптистам. Батюшка использовал повод, «высказался вслух» по вопросам конфессиональной этики, касающейся нас всех. И распространил это письмо по всем общинам прихода.

«Дорогая Н.! Хочу и должен объяснить Вам, как я отношусь к вопросу о молитве с инославными христианами. Прежде всего наша Церковь не возбраняет этого в принципе. Наши иерархи и представители бывают на праздниках в католических храмах и у баптистов. Католики разрешают своим приобщаться в наших храмах, а наша Патриархия в случае нужды тоже допускает их к таинствам. Мы исходим из того, что Господь основал не несколько верований, а единую Церковь, и разделение христиан воспринимаем как грех (молясь о «соединении всех»).

Причины разделения были разными: и различия в душевном складе разных людей и народов, и политические распри, и культурные расхождения. В результате возникли отличия и в обрядах, и в вероучительных формулировках.

Однако Господь даже это явное зло обратил в добро. Благодаря разделению христианство избежало нивелирования и жесткой однообразной системы. В каждом исповедании (в разной степени) раскрывались духовные дары, были свои праведники и святые.

Таким образом, в развитии есть общая закономерность: сначала нерасчлененное единство, потом — разделение и, наконец, единение на высшей ступени. Эта последняя стадия уже близка к осуществлению (хотя, конечно, по меркам историческим, а не по масштабам индивидуальной жизни).

Завет Господа: «Да будет единое стадо» — цель современного христианства. Но как этому содействовать? Прежде всего — преодолением вражды, желанием понять других при сохранении верности своей традиции. Этому посвящены все формы экуменической работы и служения в мире и у нас в стране. Христиане делают упор на том, что сближает, а не на том, что разделяет.

Раньше каждое исповедание считало, что средство для единства — только прозелитизм, т.е. обращение всех в свою конфессию. Теперь, когда поняли, что нужны другие пути, избрали путь сближения. Разумеется, оно исключает прозелитизм. Он наносит ущерб братскому взаимопониманию и доверию, внушает мысль, будто все хотят друг друга «перетянуть» и ведут тайную пропаганду в свою пользу. С католиками у нас проще, так как все основы у нас общие. С протестантами — сложнее. В частности, если говорить о пятидесятниках, то они нередко утверждают, будто Дух Божий дышит только в их общинах. Между тем каждый человек, который пережил истинное обращение (в нашей Церкви), может и должен считать себя получившим духовное крещение и дар Духа. Если люди этот дар не развивают, то причины — в них самих.

Разумеется, негативное отношение к другим мало содействует сближению и братскому сознанию. Но, к счастью, не все члены таких общин (баптистов, пятидесятников и др.) держатся подобных непримиримых взглядов.

Что же препятствует духу экуменизма? Еще раз повторяю: те случаи, когда люди, побывав у инославных, разрывают братское и евхаристическое общение со своими. Это — и измена по-человечески, и акт, направленный против Христа, против Его воли. Это вносит разделение, смуты, соблазны, отбрасывает дело единства назад, в века соперничества, упреков, борьбы и поношений.

Поэтому для своих прихожан я не считаю допустимым общаться в молитве с теми конкретными общинами, которые не соблюдают строгого экуменического принципа и правила: «Никакого прозелитизма». Как там в других странах — я не знаю. Но у нас это так.

Человек, бросающий свою церковную общину (ссылаясь на личные вкусы, на прочитанное в книжках, на недостатки церковные и пр.), является пусть и невольным, но врагом дела Христова.

Всегда нужно помнить, что в Евангелии от Иоанна нам сохранена одна из немногих молитв Спасителя, выражающих Его глубинные желания, Его волю. Это «первосвященная молитва» в ночь перед Голгофой: «Да будут все едино». Мы еще далеки от того, чтобы осуществить эту волю Господа, но должны всеми силами к этому стремиться. И все, что препятствует его воле, есть для нас грех.

Вот почему обязательным условием общения с инославными является неукоснительное соблюдение ими (и нами) указанного важнейшего экуменического правила.

И последнее: как быть, если видишь у инославных христиан нечто воистину достойное и прекрасное (горячую веру, живую молитву, чистоту жизни, общинность)? Ответ один: благодарить Бога за этих людей и молиться о том, чтобы и мы умножали в своей среде эти черты и дарования.

Прот. Александр Менъ»

Завет Господа: «Да будет единое стадо» — еще понятен не всем. И пастырь, услышавший этот завет, ступает на путь жертвенного служения. «Кто-то должен же постоять за экуменизм», — сказал однажды отец Александр.

Лет пятнадцать назад в самиздате ходило анонимное «Письмо священнику Александру Меню». Мне его всучили в Загорске, в Успенском соборе после литургии. Молодые люди раздавали его, стоя возле свечного ящика. Аноним, безграмотно и тенденциозно обращаясь с текстом Священного Писания, доказывал, что Александр Мень состоит на службе у сионистов. У меня не было сомнения, в какой организации автор получал свой гонорар. Нынешней зимой это письмо опять всплыло — рупь за штуку — в подземных переходах на Пушкинской. Знаменательно, как заканчивается письмо: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее плода, срубают и бросают в огонь» (Мф.З, 9 — 10).

За два дня до своей гибели отец Александр дал . Среди прочего он, с неожиданной в этом случае откровенностью, сказал: «Ну, если называть зарождение русского фашизма не тревожным, то что тогда тревожно? Конечно! И его очень активно поддерживают очень многие церковные деятели.

Произошло соединение русского фашизма с русским клерикализмом и ностальгией церковной. Это, конечно, позор для нас, для верующих, потому что общество ожидало найти в нас какую-то поддержку, а поддержка получается для фашистов. Конечно, не все так ориентированы, но это немалый процент. Я не могу сказать какой, я этого не изучал. Но куда ни сунешься, с кем ни поговоришь: этот — монархист, этот — антисемит, этот — антиэкуменист и так далее.

Причем развешиванием ярлыков занимаются те люди, которые вчера еще не были такими. Понимаете? Нет, это характерно! Веяние эпохи. Эпоха реакции. Когда Горбачев открыл шлюзы, то хлынула и демократия, и реакция. Но реакция всегда более агрессивна».

В день его гибели к Москве шли танки. Уж, наверное, защищать не отца Александра. Независимые газеты писали о стянутом к столице кольце войск. Случайны ли эти совпадения?..

Возле дорожки на станцию «Семхоз» стоит божничка с иконкой и надписью: «На этом месте 9. IX . 1990 г. принял мученический венец отец Александр Мень». Дорожку сейчас подновляют, делают шире. И рабочие сами, никто их не просил, выстелили гравием площадку вокруг божницы. Весь год кто-то приносит сюда вместе с цветами земные дары. Даже зимой... Вот и сейчас у ее подножия — горстка малины, горстка лесных орехов, ветка красной смородины. Найдут ли, не найдут убийцу — воздаяние следует своим чередом, а люди уже почувствовали, что место это — благословенное.

Традиционные встречи в конце учебного года уже несколько лет мы проводили в Семхозе, у меня на даче. На природе — повольнее, да и батюшке идти от своего дома недалеко. Опасались, конечно, соглядатаев, дачные участки лепятся друг к другу, как соты. Что творится у соседа, можно не только увидеть, но и услышать, и даже унюхать. Драпировали шторами террасу и окна не отворяли, чтобы не будоражить посторонние уши. Но батюшка не очень-то хоронился. И даже подшучивал над моей осторожностью. Он, прекрасно зная действительное положение вещей, не перегружал обстановку навязчивыми опасениями. Он многого не боялся, потому что видел и знал больше нас. Его появление в любом доме могло быть опасным для хозяев — телефоны наверняка прослушивались. Но — у страха глаза велики. И однажды я был весьма смущен тем, что, придя в дом, отец Александр сразу бросился к телефону и в разговоре не скрыл своего имени. Подобные опасения он частенько гасил юмором. Помню, как-то сказал — мы шли по дорожке, по той самой, к его дому: «А вы думаете, здесь под каждым кустом майоры Пронины сидят?»

Семинар катехизаторов на квартире Л. (1982 г.). Ведет отец Александр. Слово «семинар» мы старались не употреблять в телефонных разговорах. С некоторых пор оно стало криминальным. Власти разгромили религиозный семинар Огородникова, охотились за философским семинаром Библера. Поэтому и не звонили лишний раз в дом, где намечалась встреча. Отец А. приехал в назначенное время. Приглашенные же слушатели подтягивались в течение часа. Хозяин дома, озадаченный неаккуратностью будущих катехизаторов, не находил себе места и пытался чем-нибудь занять батюшку. Но отец А. без промедления нашел себе дело. Одна из дочерей Л., маленькая художница, принесла чистые листы бумаги, и батюшка принялся рисовать ей различных зверюшек. Рисовать пришлось в перевернутом изображении. Девочка сидела за столом напротив и таращила глазенки, опушенные рыжими ресницами, на чудо-карандаш, из-под которого рождались белки, попугаи, косолапые мишки. , безупречно правильный и иногда очень потешный, выдавал в рисовальщике замечательное мастерство.