Декабрь 1983 года

Умер Вадим Тарасов. Не удержался, выпил, а он был «вшитый», пить ему— смертельно опасно. Вносим гроб с телом в храм. Староста Кузьма Абрамович неторопливо, шаркая ногами (ему далеко за 80), идет за гробом. Спрашивает как о, чем-то обыкновенном и привычном:

– Покойник не пахнет?

– Не пахнет, — отвечаем.

– Ну, тогда снимите крышечку, становьте ее вот сюда...

Отец А. знал Вадика чуть ли не со школьной скамьи. Из-под каких коряг только его не вытаскивал! В свое время приставил его опекать пожилую женщину. Брошенная сыном, она «прилепилась» к нашему приходу, точнее, к батюшке.

— Ой, — спохватывается он, — начинаешь рассказывать, хоть мемуары пиши. А мемуары писать нынче опасно. Жаль, что я не Достоевский, — такой материал пропадает... Так вот, Вадик за ней очень трогательно ухаживал. Я говорил Вадику: если снова запьешь, погибнешь. Так и случилось; получил деньги, зашел в пивнушку, а там облава. Весь шалман загребли, и его в том числе. А в милиции их, наверное, избили — сердце не выдержало: конец.

Вадим Тарасов был фотограф, и очень хороший. После смерти у его жены Татьяны оставался большой архив — негативы, редкие батюшкины снимки — фотографировал он отца А. довольно часто. Известен его портрет — улыбающийся, смеющийся батюшка. Серый костюм, Смоляные волосы, чуть тронутая сединой борода. Недавно я попросил у Тани негативы этих снимков. Вот что она мне рассказала: году в 84-м или 85-м ее, как и многих, таскали в Лефортово по делу Н. Однажды она пришла домой и поняла, что без нее приходили «гости». Заглянула на шкаф, где в отдельной коробке хранился архив с работами Вадима. Коробка была пуста... Итак, к досье отца А. в Госбезопасности прибавился солидный видеоматериал. И негатив того сияющего солнечного портрета. Я не удивлюсь, если увижу на прилавках, в широкой продаже, редкие снимки отца А. Эта организация не побрезгует таким заработком. Ведь продают же они анонимное «Письмо Александру Меню».

Ф. К-а отец Александр крестил, пестовал. А вышел из него Иуда. Идейный антисемит.

Такие метаморфозы случались с некоторыми его питомцами. Предательство возникало чаще всего на почве зависти. Если питомцы были явно талантливы и отец А. видел в них возможности к серьезному развитию, он помогал им безоглядно, знал, что времени нет, открывался до последних пределов, что давало повод для критики, казалось бы обоснованной, а на самом деле предвзятой.

Были, наверное, поводы обвинить отца в отступничестве от православных традиций. Например, пост. Воздержание в пище. Лида Муранова рассказывала, как они с отцом Александром работали над записью фонограмм к слайд-фильмам. Батюшка заезжал к ней на работу, в филиал Литературного музея, что находится на Ленинском проспекте. Здесь была хорошая аппаратура и приличные условия для записи. Лидочка готовила кофе, бутерброды, испросив сначала у батюшки дозволения — было время поста, — не грех ли кофий пить в Великий, кажется, пост? На что батюшка, махнув рукой, ответствовал с обезоруживающим юмором: «Ах, 70 лет постимся...»

Но эта его правдивая шутка говорит только о том, что к Лидочке он относился с доверием, не боясь ее смутить своим необычным отношением к посту, строгость которого прежде всего полагал в сфере нравственной, безусловной. И здесь он был неколебим. Кроме того, соблюдение поста назначал строго индивидуально; как врач, учитывая особенности личности каждого «пациента».

Отец Алексей Мечёв рекомендовал своим чадам не вводить в соблазн соседей по столу, есть, что подают, если в доме, куда они пришли, не соблюдают постов. При этом он ссылался на митрополита Филарета Дроздова, который так и поступал.

Разумеется, не все понимали такую вольность нашего батюшки. И те, в ком тлел уголек зависти, разжигались на этих примерах и в конце концов становились его врагами. Уберечься от их глаз было невозможно. Отца А. окружало огромное количество народа. Время на узнавание каждого было мизерным. Приходилось им доверять и уповать на Господа — как Он рассудит: будет новым человек союзником, помощником или недоброжелателем.

Однажды, когда случилось такое предательство — ушел из прихода А.Б., — отец А. воскликнул сокрушенно: «О, я вывел в жизнь столько чудовищ! Его уход — это нож в спину...»

Его уход не был внезапным. Я стал замечать что А.Б. не упускает случая скомпрометировать отца А. и даже больно поддеть. Исподволь внушал, что человек, которым все восхищаются, не может пребывать в смирении, не может не возгордиться. А.Б. был умен, хорошо образован, и батюшка прислушивался к его замечаниям по поводу своих книг. То ли к «Истокам», то ли к «У врат молчания» он написал целый трактат на нескольких страницах, и батюшка (по словам самого А.Б.) во многом с ним согласился. Эрудированный, покладистый, пунктуальный, он был помощником незаменимым. Но исключительное положение в приходе сломило его. Я всегда говорил, что близость к батюшке некоторых людей развращает. Однажды была встреча у меня дома. За столом, как обычно, в центре внимания отец А, Но здесь образовалось два центра. На противоположном конце стола вокруг А.Б. составилась группа из нескольких человек, А.Б. что-то громко и смешно рассказывал, привлекая всеобщее внимание, его соседи дружно реагировали на шутки, и голос отца А. терялся в этом гаме. Я подсел к нему, едва ли не разъяренный поведением веселой компании. А отец А. продолжал говорить, странно поглядывая в их сторону... В его взгляде не было укора, а только смущение и, наверное, уже зародившаяся догадка, что с А.Б. происходит неладное и это может привести к катастрофе. Его взгляд выражал и смущение, и тревогу...

Он «вывел в жизнь чудовищ»... Как это понимать? Он чувствовал ответственность и не снимал своей вины даже там, где отступничество оказывалось злонамеренным. Он считал, что в любом случае Мог подать повод к соблазну, ибо как человек, близкий к святости, объективно чувствовал свою «нечистоту».

Г.Д. работал, в храме алтарником и был не очень дисциплинирован. Попросту манкировал своими обязанностями. Постоянно опаздывал на службу, часто едва-едва поспевал к Литургии верных.

Отец А. носил ему книги — портфелями — учись! А он заводил романы с эйфорически настроенными прихожанками, писал про это туманные стишки и в буквальном смысле слова дремал на богослужении. Нередко в кресле, что стоит в алтаре, У нас ходила даже шутка, напоминающая армейскую: «Г.Д. спит, а служба идет». Батюшка все прощал, а новый настоятель — о. Стефан — выгнал его тотчас же, как только тот нарушил церковную дисциплину. О. Стефан был строг по части устава и, прикрываясь этим, очень скоро ожесточился против отца А, Г.Д. некоторое время «прокантовался» в московских приходах и был рукоположен — уж наверное, не без ходатайства отца А. — Хризостомом, в то время епископом Харьковским и Белгородским. Получил приход в Белгородской области и из одной крайности влетел в другую. Его душевная аморфность сменилась фанатическим уставничеством. Он служил обедню по три-четыре часа. Молебны, крестины панихиды — по всем правилам монастырской традиции. От прихожан, особенно молодых, требовал абсолютного послушания и разрыва с теми условиями жизни, которые, по его мнению, мешали их действительному и полному воцерковлению. В городе он появлялся в рясе, что, конечно, вызывало на улицах такое же смятение, как если бы он въезжал в город на слоне. Люди окаменевали при виде живого попа, да еще в рясе, да еще молодого, останавливался транспорт. Все смотрели на отважного батюшку: обличье священнослужителя большинству людей было известно разве что по карикатурам в «Крокодиле».

В один их таких публичных спектаклей Г.Д. встретил на улице свою прихожанку, которая, естественно, должна была подойти к нему под благословение, что она, накаченная его строгостью, и сделала. Белгород — городок небольшой, все знают друг друга, и вскоре эту прихожанку — молодую поэтессу — выставили из Союза писателей, куда уже почти приняли. Дело происходило в начале 80-х годов. Жизнь ее поломалась мгновенно, в итоге ей пришлось уехать из родного города.

Такое поведение ревностного молодого батюшки было, конечно же, непозволительным в условиях тотальной слежки и гонений на верующих. Такие крайности поведения, увы, плод расстроенной психики, характерный ее признак.

Отношение Г.Д. к отцу Александру резко изменилось. Этот новоиспеченный «апостол Православия» стал обличать батюшку и анафематствовать. Написал ему километровое письмо, из которого я — батюшка дал мне прочесть — запомнил основные положения.

1. Толкуете Св. Писание неверно, не используя опыт и наследие святых отцов.

2. Ваш приход утонул в безнравственности. Разрешаете противозачаточные средства.

3. Прихожане не строго соблюдают пост.

И вообще подрываете основы Православия — намеренно или по недомыслию. Таков тон этих вздорных филиппик.

Его брат, тоже священник, но не разделявший позиции Г.Д., привез это письмо отцу Александру и просил его ответить. Отец А. обещал ответить, но без богословских обоснований, кратко. Говорил об этом с улыбкой — с горькой улыбкой.

Вчера его вызывали в Лефортово на допрос. Приехали в Новую Деревню и отвезли на машине. Отец А, сумел передать Марии Витальевне конверт с бумажками и записной книжкой.

Допрашивал молоденький гебист, лет тридцати. Но за стеной, через микрофон, слушали другие. Отец А. знал это наверняка.

Относительно А.Б., которого арестовали весной, все вопросы отметал: не виделись очень давно.

«Впечатление, что дело А.Б. идет к концу, — говорит отец А., — но вся их кухня есть отражение политической ситуации в мире».

А.Б. рукоположил за границей католический епископ. При обстоятельствах очень путаных, в каковые отец А. не вникал, когда эти сведения до него доходили, А.Б. ушел из прихода, обратился в католичество, и отец А. имел право им не интересоваться. Поэтому его ответы гебешникам были искренни и во многом правдивы. На вопрос о рукоположении отец А. ответил вопросом; «Как он может быть католическим священником, если женат?» «Папа разрешил», — возражали подкованные в церковной юрисдикции гебисты.

— При удобном случае, — говорил отец А., — всегда выгодно воткнуть шпильку Римскому Папе. Инкриминировать ему вмешательство во внутренние дела... Но, между прочим, епископ, рукоположивший А.Б., не прояснил для себя всей ситуации. Другой епископ, побывавший в Москве, был против рукоположения.

О Льве Николаевиче Толстом отец А. не раз высказывался неожиданно строго. Вот и сейчас: «Удивляет глупость гениального художника. Он был человеком колоссальных знаний, а в сердце ничего не удержалось. Не понимал, не знал, что происходит. Отсюда метания».

На исповеди: «Бог, видя нашу слабость, шутя защищает нас».

Я понял смысл этой фразы много времени спустя. Отец Александр, наверное, имел в виду, что наши падения порой выглядят со стороны комично...

Я заметил, что мы не умеем слушать отца Александра. То и дело перебиваем, не даем ему договорить. Это, конечно, от робости и эфемерности нашей мысли, которую мы боимся упустить. Причем он читает наши мысли в самом зачатке. Только откроешь рот, он уже знает, что ты хочешь сказать, и, подхватывая, развивает твой замысел или мягко пресекает.