Начало «перестройки» в СССР. Работа над «Словарем по библиологии»
Михаил Горбачев, ставший в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС, вскоре обозначил необходимость реформ и новой идеологии руководства страны, получивших название «Перестройка». Несмотря на то, что у власти по-прежнему находилась Коммунистическая партия, с осени 1986 года дышать в стране стало легче. Люди зачитывались материалами в газете «Московские новости», журнале «Огонек» и других изданиях, где впервые стали появляться публикации о подлинной истории страны. Громкие политические разоблачения чередовались в них с воспоминаниями узников советских лагерей, а колонки, посвященные современным событиям, всё более смело описывали факты существующей порочной системы в самых разных отраслях экономики. «Из газет читаю “Семью”, “Московские новости”, “Книжное обозрение” и нахожу там много интересного, – ответил отец Александр на вопрос о чтении прессы того времени. – Прежде, признаюсь Вам, я газет почти не читал. Всё было заранее известно».
8 декабря 1986 года в тюрьме из-за четырехмесячной голодовки с требованием освободить политзаключенных умер известный правозащитник Анатолий Марченко. Его смерть получила широкий резонанс не только в диссидентской среде СССР, но и в зарубежной прессе, что подтолкнуло власти к решительным действиям. Через десять дней после смерти Марченко академику Сахарову, находившемуся в ссылке в городе Горьком, установили в квартире телефон, и в тот же день ему позвонил Горбачев. Горбачев сообщил о том, что решением правительства Сахарову разрешено вернуться в Москву и продолжать научную работу. Сахаров, со своей стороны, задал Горбачеву вопрос о судьбе политзаключенных в СССР, об освобождении которых он ранее просил руководство страны. Горбачев ответил, что вопрос рассматривается и что часть заключенных уже на свободе.
В 1987 году была объявлена амнистия, которая коснулась осужденных диссидентов и тех, кто был заключен или сослан за религиозную деятельность. В том же году был амнистирован и восстановлен Московской патриархией в священническом служении Глеб Якунин. Сандр Рига был также освобожден и вернулся в Москву.
Борьба с религией перестала считаться актуальной, и на этом фоне началось взаимодействие чиновников с религиозными лидерами. Благодаря проводимой политике открытости стали укрепляться связи с иностранными государствами, которые настаивали на том, чтобы власть отказалась от атеистической пропаганды.
С этого времени начался значительный рост числа приходов в стране. Оптина пустынь и древний Толгский женский монастырь решением правительства были переданы Церкви. В центральных газетах стали появляться статьи, в которых утверждалось, что Православной церкви отводится главенствующая роль в духовном возрождении страны.
В 1986 году отец Александр впервые официально через Московскую патриархию отправил за рубеж написанные им тезисы доклада об апостоле Павле для Лувенского университета в Бельгии.
В декабре того же года он написал письмо митрополиту Ювеналию. Отец Александр сообщал о том, что два года назад начал работать над «Словарем по библиологии», который хотел бы предложить в качестве юбилейного дара Московской Духовной академии к празднику тысячелетия Крещения Руси. «Разумеется, мне хотелось бы показать Вам свою работу, – писал отец Александр, – но откладывал это до ее завершения. Однако, ознакомившись с прекрасным 27-ым сборником Богословских трудов, где предложено присылать свои замечания к Богословскому словарю, я решил написать Вам сейчас. Быть может, что-то из моего справочника окажется полезным для Издательского Отдела. Словарь состоит из 7 томов, по 300 страниц машинописи каждый. В настоящее время я дописываю 6-ой том. Три передано Владыке Ректору; на днях собираюсь передать 4-ый. Весь Словарь включает свыше 2000 статей и около 400 портретов и фотографий…»
Итак, в период самых ожесточенных преследований со стороны КГБ отцом Александром в одиночку была начата и в значительной степени проделана колоссальная работа по созданию многотомного «Словаря по библиологии» – работа, масштаб которой соответствует деятельности целого коллектива ученых. «Как-то он обмолвился, – пишет Андрей Тавров, – что начал писать словарь по библеистике потому, что ожидал ареста и большую вещь затевать было не с руки. А короткие статьи можно было писать между делом, в электричке, где он работал, подкладывая под листки свой толстый портфель».
«Словарь» содержит около 1800 статей, посвященных каноническим и неканоническим книгам Библии, апокрифам, различным разделам и дисциплинам библейской науки, важнейшим аспектам библейского богословия, культурам, служившим историческим фоном Писанию, комментаторам Библии, ее переводчикам и исследователям всех времен и народов, а также основным проблемам их исследований. В этом труде можно выделить около тридцати тематических направлений – таких как отрасли библейской науки (герменевтика, текстуальная критика и т. д.), возникавшие в этой науке гипотезы, интерпретация Библии в литературе и изобразительном искусстве; значение Библии в музыке, кинематографе и театре; связь Священной истории с историей и культурой античности; жизнеописания писателей и художников, чье творчество связано с библейской тематикой и т. д.
Исследовательский и творческий интерес к Библии не ослабевал у отца Александра никогда, начиная с ранней юности. «Однажды утром (отец Александр) мне рассказал, что в сновидении только что прочитал одну из пока не написанных статей своего Библейского словаря. В виде свежеправленой верстки ему ее вручил не кто-нибудь, а гениальный мыслитель Владимир Соловьев, чей портрет заглядывал в его рукописи с левой стороны стола», – описывает Владимир Леви эпизод своего пребывания в гостях у отца Александра в начале 80-х.
«У меня дома хранится машинописная копия одного из томов Словаря с самой короткой дарственной надписью рукой отца: “Соучастнику”, – вспоминает София Рукова. – Вручая мне после службы этот неожиданный подарок, отец сказал: “Я сознательно не писал Ваше имя, из соображений … – Он показал взглядом на потолок (где-то там находилось подслушивающее устройство). – Но когда-нибудь мы всё откроем…”
Так вот, о работе отца Александра и моем “соучастии”. В самом начале 80-х гг. отец Александр обратился ко мне с вопросом: “Я задумал написать большой словарь по библиологии. Как, по-вашему, сколько мне потребуется времени?” К тому времени я уже около 15 лет работала старшим научным редактором в издательстве “Советская энциклопедия” и хорошо представляла всю сложность задуманного отцом предприятия. Поэтому вопрос меня не удивил. “Во сколько томов Вы хотите уложить его?” – спросила я. Разумеется, имелись в виду машинописные тома. “В три”, – ответил он. Зная уже неуемную трудоспособность отца, я возразила: “Значит, не менее пяти. А сколько человек будет писать? Один Вы?” – “Да”. Я прикинула вслух: “Мы уже около 15 лет работаем над 5-томной математической энциклопедией. 5 человек, куча авторов да всевозможные редакции – иллюстраций, библиографии и прочее. И нам еще понадобится лет пять (позднее это подтвердилось). Значит, Вам потребуется не менее 10 лет”. – “Не годится. Мне надо быстрее”. – “Но отец! А словник? Это же тоже немалое время”. – “Уже составляется…” – “Ну, тогда… у меня нет слов”.
Этот диалог я воспроизвела почти дословно – слишком часто я вспоминала его, наблюдая за работой отца».
Отец Александр считал, что необходимо восстановить уничтоженное в нашей стране направление библеистики. Современная православная библеистика, развивавшаяся главным образом в русской, греческой и болгарской традициях, стоит, по убеждению отца Александра, перед задачей критического изучения мировой библиологической мысли и дифференцированного подхода к этому материалу, с тем чтобы отделить в нем приемлемое для православного сознания от неприемлемого. По различным причинам эта работа в русской православной традиции была почти приостановлена на долгие десятилетия. Еще в первой половине XX века представители Свято-Сергиевского института1 в Париже пытались адаптировать для Православной церкви ту библеистику, которая существовала на протяжении полутора столетий, но оставалась во многом чужой для православной традиции. В «Словаре по библиологии» отец Александр решил эту задачу и ввел в оборот множество новых для православной традиции текстов. Основная задача, которую он ставил перед собой, – это не утверждение каких-либо новых концепций, а обобщение многовекового наследия мировой библиологии, введение изучающих науку о Священном Писании в сложный и порой противоречивый мир экзегетики, исагогики, текстологии, сравнительно-исторического изучения Библии. «Словарь» поражает не только количеством персоналий всех основных христианских конфессий, но и спектром понятий, которые в нем рассматриваются. Автор стремится познакомить читателя с различными толкованиями и их авторами, конфессиональными и светскими интерпретациями Библии, указывая на основные отличия православного подхода к Писанию и в необходимых случаях давая краткую критику альтернативных концепций. Особое внимание в «Словаре» уделяется историческому контексту библейских ветхозаветных и новозаветных книг.
«Словарь по библиологии» стал огромным вкладом Александра Меня в восстановление традиций научной библеистики. В нем можно найти обильный материал о путях развития западной и российской (дореволюционной) библеистики. Особенно подробно освещена в «Словаре» русская православная библеистика, что к моменту его завершения не имело научных аналогов. «Этим трудом о. Александр восстанавливает русскую библеистику в ее достоинстве, ставя ее на заслуженное место в мировой библейской науке, – пишет протоиерей Михаил Аксенов-Меерсон. – Словарь этот – монументальное произведение, по существу даже не словарь, а энциклопедия библиологии, составленная одним человеком и пронизанная одним духом. <…> Видение Христа как центра Библии выпукло выступает в Библиологическом словаре, где вся библеистика, от древнейших патристических авторов до наших дней, включая и резко критическую, агностическую и прямо атеистическую критику, обозревается в свете православного христоцентризма»2. Этим трудом отец Александр вернул русской библейской науке ее законное место в общей картине библиологии христианского мира.
В процессе этой работы отец Александр скрупулезно работал с архивами Московской Духовной академии, которые стали основным источником материалов для «Словаря», а также просил множество друзей, живущих или бывающих за границей, помочь ему с недоступными в СССР книгами и иллюстрациями. «Он сказал мне когда-то: “Если бы у меня были в распоряжении библиотеки Парижа, Рима или Бонна…”» – приводит протоиерей Генрих Папроцкий один из разговоров с отцом Александром тех лет по поводу библиологического словаря.
«Переснимание материала, – продолжает София Рукова, – осуществлялось самыми кустарными средствами: фотоаппарат “Зенит” со съемным объективом (около 1 кг весом), набор колец к нему (для съемки очень маленьких фото или иллюстраций), лампа в 500 ватт с держателем, который можно прикрепить к столу, стулу или полке. Все снимки на выдержке в 1/30 сек. Для печати – огромный увеличитель “Крокус”, который мне приобрели по просьбе отца.
Но как отец Александр доставал этот материал, чтобы проиллюстрировать Словарь “картинками”! Он придавал большое значение иллюстрациям. Художник по натуре, он неутомимо искал и находил то, что считал наиболее удачным для данного текста, – в старых и новых книгах, журналах, справочниках. Использовал все свои знакомства, связи, собственную огромную библиотеку.
Сколько раз, смущаясь, он обращался ко мне с такого рода просьбами: “Мне тут привезли книгу из Сорбонны (из Праги, из Канады и т. д.). Там очень нужный портрет (или: там такая картинка!..). Да вот беда – эту книгу надо вернуть через три дня (пять дней, через неделю и т. п.)”. – “Сделаем, отец”. И мы делали. В другой раз: “Мне тут один портрет принесли… с Лубянки. Это – фотокопия с какой-то, наверно, десятой фотокопии. Может, получится?.. Вернуть надо поскорее…” Передо мной смутный лик какого-то священника, погибшего в лагерях. За каждым портретом следует несколько фраз о том, кто он… как о близком, давно знакомом…
В другой раз приносит затрепанный, зачитанный журнал, типа “Техника молодежи”, и показывает на последнюю, совсем “лохматую”, страницу обложки: “Тут я нашел портрет N., который где только не искал!.. Вдруг получится…” И получалось (а лицо там с ноготь!). Его молитвами.
В последние годы (с 1986 г.) я часто приезжала к отцу Александру в Семхоз по его просьбе: “Если Вам не трудно … Я там нашел очень интересный материал, но – в очень больших и тяжелых книгах. Даже в портфель не умещаются…” Я приезжала. На полу, стульях, на столе – целые штабеля книг (нынешнего кабинета еще не было). Он доставал огромные фолианты, не позволяя мне их поднимать, и мгновенно, без всяких закладок, открывал нужные страницы, с восторгом показывая то, что надо переснять.
<…> Готовые фотографии (“переснимки”) мы распределяли по конвертам, надписывая на них название статьи или темы. Все отпечатки делались в 10 экземплярах. Потом, уже дома, отец сам наклеивал их в нужное место отпечатанной статьи. Говорил, что отдыхал за этим занятием. Иногда, не находя портрета, он описывал художнику (давал карандашный набросок), как должен выглядеть человек. И затем, когда рисунок его удовлетворял, я переснимала его».
Над «Словарем» отец Александр работал около шести лет. В конце 80-х он отправил свою монографию в Ленинградскую Духовную академию на соискание степени магистра богословия. Однако, как и в случае с «Исагогикой», его труд не нашел понимания и приятия в ректорате. Один из рецензентов, указывая на громадный объем материала в области библеистики, приведенного в «Словаре», задает в своей рецензии риторический вопрос: возможно ли одному человеку ознакомиться хотя бы с основными работами (минимум 1500–2000 книг) для создания соответствующего справочника? На взгляд рецензентов, в случае «Словаря по библиологии» имеет место противоречие: добротная энциклопедия не может быть новым словом в науке, а новое слово в науке не есть компиляция научных фактов. По итогам состоявшейся дискуссии совет ЛДАиС (принимая во внимание отзывы рецензентов) большинством голосов счел невозможным принять работу протоиерея Александра Меня к рассмотрению в качестве диссертации на соискание ученой степени3.
Из дневника Зои Маслениковой: «15 марта 1987. Немилость властей к батюшке сменяется фавором. Владыка Ювеналий часто приглашает его, и они подолгу беседуют. О. Александр делает разработки разных богословских проблем для Синода (например, о роли женщин в Церкви), а я их редактирую и перевожу для этой работы разные материалы. Батюшку будут публиковать в “Богословских трудах”. Всё это представляется почти невероятным! Еще и года не прошло после статьи в “Труде”…»
В 1987 году впервые за двадцать с лишним лет в официальном издании Русской Православной церкви, каким является научно-богословский альманах высших духовных школ «Богословские труды», была опубликована статья отца Александра «О русской православной библеистике». Эту статью можно назвать введением к «Словарю по библиологии», работу над которым отец Александр вел к тому времени уже несколько лет. В своей работе отец Александр последовательно восстанавливает российские традиции научной библеистики, а также помогает читателю разглядеть лик Христов в Ветхом Завете, показывая, что весь путь человечества вел к воплощению Христа как главному событию в истории.
В конце сентября 1987 года отец Александр при личной встрече ознакомил митрополита Ювеналия с кратким очерком по истории Русской Православной церкви, написанным им к тысячелетию Крещения Руси. После внимательного прочтения очерка митрополит посоветовал показать его заместителю председателя Совета по делам религий Генриху Михайлову, с которым отец Александр был хорошо знаком по недавним допросам. Тогда же Ювеналий сообщил отцу Александру о том, что своим указом сместил с поста настоятеля новодеревенского храма отца Иоанна Клименко и назначил новым настоятелем протоиерея Владимира Ильчука.
Вскоре после разговора с митрополитом состоялась встреча отца Александра с Михайловым. Отец Александр был удивлен тем, с каким необычайным вниманием и показным дружелюбием Михайлов встретил его в этот раз. Чиновник немедленно прочел и одобрил очерк отца Александра, а также задал вопрос об отношении к нему в «Журнале Московской Патриархии» и пообещал поговорить с митрополитом Питиримом (Нечаевым), главным редактором «Журнала…», на предмет публикации очерка. Но отец Александр ответил, что для него гораздо важнее судьба семитомного «Словаря по библиологии», работа над которым подходит к концу. В Совете по делам религий уже слышали о «Словаре», но конкретных предложений относительно его публикации у ведомства не оказалось.
В заключение Михайлов неожиданно высказал мнение о том, что необходимо законодательно закрепить катехизацию детей, поскольку в правительстве готовятся изменения в законодательстве о религиозных культах. Это было тем более поразительно, что совсем недавно в стенах этого же кабинета от отца Александра требовали написать покаянное письмо и обвиняли его в распространении религиозной литературы для детей. Поистине, «Перестройка» коснулась даже самых косных структур в стране.
В конце 1987 года в ответ на просьбу недавно рукоположенного священника дать ему несколько советов и наставлений в пастырском служении отец Александр написал краткую, но насыщенную глубоким смыслом «Памятку начинающему священнику». В первом ее разделе он пишет о том, что почти во всех дохристианских и нехристианских религиях «необходимость в жреце, как в особом человеке, близком к богам, диктовалась языческим сознанием дистанции между человеком и небом, которое требовало посредника, “посвященного”. Чувство этой дистанции было и в Ветхом Завете». Однако с Воплощением («Слово стало плотию и обитало с нами», Ин. 1: 14) дистанция между Богом и людьми была преодолена, и единственным посредником стал Христос. «Тем самым, – пишет отец Александр, – “жречество” окончательно упразднено. Христианский священник не жрец, а пастырь». Принципиальное различие между священником и жрецом состоит в том, что жрец совершает религиозный ритуал, служит народным языческим запросам, а не свидетельствует о Христе.
Автор подчеркивает, что священник должен быть лишь инструментом, необходимым при обращении к Богу собравшихся в церкви людей. Однако имея власть отпускать грехи, священник также имеет благословение и власть быть пастырем и руководить духовной жизнью своих пасомых, ибо сказано в Евангелии: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе» (Мф. 18: 18). При этом, как пишет отец Александр, «эта власть должна по завету Христову исключать насилие, владычество, духовный деспотизм».
Во втором разделе «Памятки» отец Александр говорит о литургической практике и необходимости разъяснять верующим центральное значение литургии по сравнению с церковными молитвами (акафистами, водосвятиями и т. д.), поскольку «Евхаристия заповедована нам Самим Господом». И хотя, как пишет отец Александр, людям нередко кажется, что главный момент службы – это «Херувимская песнь», но это неверно, поскольку основное значение имеет Евхаристический канон, прелюдией к которому и является вся предшествующая ему часть литургии.
Третий раздел «Памятки» посвящен проповеди как одной из важнейших сторон пастырства. Отец Александр пишет о том, что «священник должен знать своих прихожан: их жизнь, уровень и представления. Проповедь, игнорирующая конкретную аудиторию, не дойдет до слушателей». И только горячая вера священника, которая «должна быть средоточием его жизни, мыслей, интересов», сможет пробудить «теплохладных» людей, которых всегда так много.
Очевидно, что в своем пастырском служении отец Александр всегда руководствовался этими принципами, но оставленное им в виде «Памятки» резюме имеет непреходящее значение для любого человека, задумавшегося о пути священства.
Протоиерей Владимир Архипов вспоминает, как отец Александр твердо сказал о том, что в отношении выбора пути священства или монастырского служения нужно быть, прежде всего, принципиально честным перед самим собой, чтобы этот выбор не был иллюстрацией известной поговорки «На тебе, Боже, что мне негоже». Отец Александр был убежден в том, что приступать к священническому служению следует не с пораженческой позиции (когда, например, выгнали с работы и развелся с женой), а с вершины успеха человека в «светской» жизни4.
Каким запомнили отца Александра прихожане и близкие в середине 1980-х годов?
«Долгожданный телефонный звонок. “Доктор? Здравствуй. Это я, Алик… здесь, недалеко. Будешь дома? Выезжаю… Горячая вода у тебя есть?”
Приходило живое Счастье, – вспоминает Владимир Леви. – В шляпе, при бороде, с портфелем, всегда туго набитым книгами и бумагами, – Счастье, сразу бравшееся за телефон, полное забот о ком и о чем угодно, но не о себе, меньше всего беспокоившееся об условностях (какой духовный отец назовет себя чаду своим детским домашним именем?), – Счастье, которое можно было обнять, усадить за стол, накормить, освежить душем, уложить расслабиться, помассировать (иной раз добирался умученный, отдувающийся, с болями…)
<…> По городу ездил в шляпе, скрывавшей царственный купол лба, в помятом пальто или мешковатом костюме, с большим портфелем, до отказа набитым книгами и бумагами, иногда в очках, съезжающих на нос, и в этом ансамбле похож был то ли на неопознанного поэта, то ли на заблудившегося профессора. Седеющая черная борода смотрелась сбоку-припеку. Но стоило обнажить голову – открывалась могучая красота апостольского, библейского облика.
В своем литургическом облачении был торжественно-величествен, как древний владыка, огромен – не ростом, а существом, сутью-статью – величиной, места не занимающей, а вмещающей. Крылобровые глаза древнего разреза, в дивных длинных ресницах излучали снопы светожизни…»
«Вот еще эпизод, похожий на притчу, – рассказывает Михаил Завалов. – Мы с ним едем от церкви к станции на такси (которое он прозвал “машиной времени”, кстати). Он просит шофера поспешить. Дорога прямо смотрит на станцию – в трехстах метрах уже останавливается электричка в нужном направлении, к Семхозу. (Естественная моя реакция – мы опоздали.) О. А., уже расплачиваясь, шоферу: “Прибавьте ходу, пожалуйста”. Выскакиваем – к тому моменту уже все пассажиры зашли в электричку. Бежим, о. А. прихрамывает. Невероятным образом – но успеваем вскочить, и двери тут же закрываются. Отдыхиваясь, о. А. говорит: “Ну, разве не прекрасна жизнь иногда, в такие моменты?”
<…> И никогда я не видел, чтобы неуспех, крушение планов, его обескураживали: моментально он, с благодарностью и азартом, начинал думать о новых возможностях, которые дает ситуация.
Однажды я жаловался на нехватку сил, а он сказал: “А не надо себя жалеть и считать силы. Жить так, как будто силы есть, и делать свое дело. Ну а когда силы кончатся – вы просто упадете на землю”».
Владимир Файнберг вспоминает о том, с каким мужеством отец Александр преодолевал свои физические недомогания. Периодически у него начиналось нагноение врожденной кисты позвоночника. Однажды в ситуации резкого обострения Владимир привез отца Александра к хирургу, который под местной анестезией вскрыл воспаленный очаг, настоятельно рекомендовав больному остаться в клинике до утренней перевязки. Через полчаса отец Александр встряхнул градусник, чтобы продемонстрировать своему другу нормальную температуру, и собрался домой. «И я сдаюсь, – рассказывает Владимир Файнберг, обращаясь в своих воспоминаниях к отцу Александру. – Забрав лекарства, выходим из больницы. Поддерживаю вас, несу ваш тяжелый портфель. И слышу смех. Вы хохочете до слез, хотя даже смеяться вам очень больно. “В чем дело, батюшка?” – “Посмотреть со стороны – два дервиша. Один еле тащится, другой хромает. Хорошенькая пара!”». Владимир Файнберг был одним из очень немногих людей, для которых отец Александр был не только духовником, но и близким другом, и который не уставал заботиться о своем батюшке, проводить с ним совместный отдых, увозя его для восстановления сил из Москвы к морю и в Центральную Азию – Самарканд, Бухару и Хиву.
Но даже будучи нездоровым или в состоянии крайней усталости, отец Александр полностью преображался перед тем, как войти в дом, где его ждали, и снова излучал свет… Сама возможность оказаться рядом с ним воспринималась как счастье. Слова «и в тот день вы не спросите Меня ни о чем»5 как выражение крайней степени духовного подъема и радости явственно читаются на большинстве фотографий людей, оказавшихся рядом с батюшкой… Однажды, когда отца Александра прямо со службы увезли на допрос и нужно было в иносказательной форме сообщить об этом в дом, где батюшку ждали, один из прихожан позвонил туда по телефону и сказал: «Сегодня я без шампанского».
При всей напряженности своего графика отец Александр оставался в курсе событий культурной жизни, читал стихи, отмечал появлявшиеся в середине 1980-х годов новые публикации в области литературы и музыки. Он очень любил модерн в архитектуре и мог бы водить экскурсии «по Москве эпохи модерна». Помимо старого модерна, в котором, как говорил батюшка, «есть что-то бионическое», он отмечал готику с ее устремленностью ввысь: по его мнению, эти два архитектурных стиля не повторялись никогда и нигде в мире. Однажды он провел параллель между видообразованием в живой природе (которое называл «черешковым» периодом) и стилеобразованием в архитектуре, литературе, живописи – ведь в большинстве случаев невозможно назвать конкретного человека, ставшего родоначальником нового стиля.
Самым любимым образом Христа в мировом искусстве было для отца Александра надгробие К. А. Ясюнинского6 работы скульптора Н. А. Андреева в некрополе Донского монастыря. Образ Спасителя со строгим, аскетичным лицом, воплощенный в виде фигуры в длинной одежде с опущенными вдоль тела руками на фоне широкого четырехконечного креста черного камня, был бесконечно дорог батюшке. Каждый год он приходил к этой статуе как паломник.
Отец Александр восхищался музыкой Малера. Пока жива была Мария Степановна Волошина, батюшка навещал ее, бывая в Коктебеле, – Максимилиан Волошин, как и Александр Блок, был в числе его любимых поэтов. Он часто наизусть цитировал Пушкина, Данте, Мильтона, Пастернака (особенно «На Страстной», «Магдалину»), любил державинскую оду «Бог». Однажды в Коктебеле в 70-е годы он устроил вечер Евгения Пастернака, посвященный творчеству Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака. Это было очень характерно для батюшки – там, где находился отец Александр, жизнь начинала бить ключом.
Он любил и перечитывал раннего Маяковского. «Убежден, при всем богоборчестве он в душе – глубоко религиозен, пусть неосознанно. Нечто вроде библейского Иова, спорящего с Богом», – приводит Владимир Файнберг слова отца Александра о Маяковском. О прозе Андрея Белого батюшка говорил, что «в ней движется речь, а в прозе Пушкина – сама жизнь». С современной беллетристикой отец Александр также был прекрасно знаком и давал точные и глубокие характеристики отдельных героев из книг Грэма Грина, Жоржа Бернаноса, Мигеля Отеро Сильвы, Михаила Булгакова, Чингиза Айтматова, Юрия Домбровского. Например, в булгаковском Воланде отец Александр отказывался видеть сатану, считая совершенно нормальными его нравственные понятия.
Батюшка высоко ценил и часто рекомендовал прихожанам роман Жоржа Бернаноса «Дневник сельского священника», показывающий борьбу святости и пошлости в мире, окружающем священника, который стремится сделать жизнь своего прихода истинно христианской.
Отец Александр считал гениальными ранние произведения братьев Стругацких «Пикник на обочине» и «Улитка на склоне» и особенно любил зарубежную фантастику. «Фантастика раскрепощает ум, открывает огромные горизонты, позволяет в символической форме осмыслять большие философские и даже богословские проблемы, – писал он. – Возьмите, например, роман А. Азимова (человека нерелигиозного) “Конец вечности”. Он ведь направлен против притязаний человека заменить Промысл Божий. Или “Возвращение со звезд” С. Лема. Там необычайно ярко описано “счастливое” общество, где зло устранено механически. Без нравственных усилий людей. Вывод может сделать сам читатель…»
Детективную литературу отец Александр также читал для отдыха, но любил ее гораздо меньше, чем фантастику. «Я каждый раз оказываюсь на стороне преступника», – говорил он. Исключением в этом жанре были для батюшки любимые им рассказы Честертона о патере Брауне.
Александру Кунину после его крещения отец Александр рекомендовал прочесть рассказ Герберта Уэллса «Дверь в стене». Это трогательный философский рассказ о том, как в потоке дел и погоне за сиюминутным человек теряет вечное. Впоследствии батюшка сказал об Уэллсе, что все свои лучшие произведения он создал до 1917 года, когда заметно разбогател.
«Несколько раз мы говорили с ним о Данииле Андрееве, – вспоминает Владимир Илюшенко. – Когда я впервые упомянул “Розу мира”, он с улыбкой произнес: “Шаданакар”, “Олирна”, “Звента – Свентана” (любимые андреевские термины). Отец считал, что Андрееву было дано подлинное откровение, но он восполнил недостающее своей фантазией и привнес в свои видения много субъективного, искусственного, наносного, ложного. Вообще же он хорошо относился к Даниилу Андрееву, но рассматривал его в основном как поэта. В “Розе мира”, полагал он, все-таки больше поэтической фантазии, чем ясновидения».
В одной из домашних бесед отец Александр заметил, что даже великим писателям не удалось подняться до уровня евангелистов, поскольку всё дело в том, с Кого они писали. Как некоторое исключение, батюшка высоко ставил «Хроники Нарнии», уточняя при этом, что «Льюис писал по модели». Именно отец Александр предложил Наталье Трауберг в тяжелый для нее период перевести «Хроники Нарнии» на русский язык и тем самым открыл российским читателям возможность знакомства с «Хрониками». «Лев Аслан из Нарнии – лучший портрет Христа в мировой литературе», – говорил батюшка.
Из рассказа Владимира Лихачева об отце Александре: «Он меня просто подключил к своей психике напрямую, просто “закоротил”. Мы так тесно были связаны, что я даже видел его сны и с удовольствием всем рассказывал самый плохой сон отца Александра. Я и ему его рассказал. При полной “подключке” психики такое бывает. Отец Александр был книжником, а доставать книжки было очень трудно. И вот заходит он в “Лавку писателя”, что на Кузнецком. Там стеклянные двери, входишь – здесь два стеклянных прилавка. Он идет к левому. За прилавком продавец в виде приятной колышущейся белой массы. Он смотрит за стеклом книги и видит “Путями Каина” Максимилиана Волошина; его не издавали. Колышущийся продавец поднимается, достает книжку. Отец Александр ее берет, переворачивает – и вот тут его перекашивает – там написано: “200 рублей”. Это по тем временам сумасшедшие деньги. Зарплата инженера была 120 рублей. Вот эта досада, которую он испытал от того, что он не может купить хорошую книгу, это было самое плохое, что я у него видел, даже не наяву, а во сне».
Отец Александр любил кино, но не любил ходить в театр, считая себя мало восприимчивым к театральному «лицедейству». Высоко отзывался о фильме Дзеффирелли «Иисус из Назарета», фрагменты которого широко использовал в одном из своих диафильмов. В ряде своих лекций отец Александр привел глубокий анализ творчества Андрея Тарковского, с которым учился в одной школе. Его фильмы «Андрей Рублев» и «Солярис» были очень близки батюшке, а фильм Тарковского «Зеркало» отец Александр считал своим самым любимым фильмом во всем мировом кинематографе.
Любимыми его художниками были Боттичелли, Джотто, Микеланджело, Каспар Фридрих, Поленов. Выше остального он ставил иконопись, и среди его паствы было немало иконописцев. Отец Александр близко дружил с замечательным иконописцем и реставратором Адольфом Овчинниковым7 и на выставке «100 шедевров из российских музеев», проходившей в 1990 году в Ватикане, представил его как «великого мастера и великого реставратора», у которого «многому можно научиться». «Икона не хочет подражать натуре. Она передает внутреннюю сущность явлений духа», – говорил батюшка. В молодости, еще до принятия священного сана, Александр учился иконописи у Елены Браславской – репатриантки, жены А. В. Ведерникова, подруги матери Марии (Скобцовой) и Юлии Николаевны Рейтлингер. Именно в доме Ведерникова и Браславской Александр почувствовал нераздельность веры и культуры.
Летом 1979 года в Коктебеле отец Александр несколько раз позировал по просьбе скульптора Ариадны Арендт, ученицы Мухиной и Фаворского, которая создала его скульптурный портрет. Примечательно, что в процессе таких сеансов отец Александр тоже лепил из глины небольшие фигурки, в основном животных. «Поражали пластическая выразительность и полное знание изображаемого, – вспоминает об этих эпизодах сын художницы Юрий Арендт. – Здесь были лев, морской лев с мячом, неандерталец, какой-то хищник, кенгуру. Почему-то среди них оказался коктебельский домовой. Очень выразительными получились шимпанзе и особенно – несколько архаический кабан, достойный музейной экспозиции»8.
«На 50-летие отца Александра мы подарили ему маленький приемничек под названием “Невский”, – рассказывает Наталья Еремина. – А поскольку покровитель батюшки – Александр Невский, то отец Александр взял приемник в руки и сказал, поднеся его к себе: “Шеф, ты нас слышишь? Мы все собрались! Перехожу на прием!”».
«Однажды в день рождения отца Александра я не понимала, во-первых, будут ли отмечать, и во-вторых, звана ли я, – вспоминает Елена Тареева. – И не знала, уходить мне или оставаться. Была зима, мороз, а я всё топталась во дворе… В это время выходит из храма отец Александр, и у него в руке – пачка индийского чая. Он оглядывается, видит меня и протягивает чай: “Будешь там чай заваривать”. И вот я заварила этот чай, начала разливать, и все разливала и разливала, и снова заливала кипятком, и чай был очень крепким и не становился менее крепким. Это был удивительный чай…»
«Однажды Таня, жена моя, встретила отца Александра на автобусной остановке в Семхозе, где он, экономя минуты, ждал автобуса: электричка в Загорск уходила позже, – вспоминает Александр Зорин. – Таня с сумками, тяжелыми, конечно, тащится на дачу, и у перекрестка с Хотьковской дорогой – тут же и остановка – одна сумка у нее обрывается: не выдержала лямка, и все содержимое сыплется на землю. Подъехал автобус. Отец Александр, видя Таню, бросается на помощь. Оба они подбирают просыпанное. Автобус ушел. И следующий будет не скоро… Отец Александр, считавший минуты, забывал о времени, когда возникал призыв о помощи. Сколько таких призывов оттаскивало его от письменного стола, где он безупречно точным словом тоже помогал людям!»
Был ли отец Александр пастырем исключительно для интеллигенции? Приведем здесь еще один сюжет того времени, рассказанный Наталией Большаковой. Неграмотная Мария Гавриловна была прихожанкой храма Покрова Пресвятой Богородицы в поселке Черкизово (станция Тарасовская) Пушкинского района. Когда в 1970 году отец Александр был переведен оттуда в Сретенский храм поселка Новая Деревня, Мария Гавриловна продала избу, оставила хозяйство и последовала за батюшкой. На новом месте она нашла съемное жилье, а потом даже получила однокомнатную квартиру со всеми удобствами. «Как же я без него? – объяснила свой решительный поступок Мария Гавриловна Наталии, остановившейся у нее на ночь по благословению отца Александра. – Он мне любовь Божью несет, свет. Я ведь неграмотная была, а он меня грамоте научил, занимался со мной, читать меня учил. И теперь я могу Библию, Евангелие, Псалтирь читать. Зрение стало слабеть, так батюшка мне достал Новый Завет с большими буквами. Отец Александр для меня – всё. Мне его Бог послал, как же я без него могла остаться? С ним я ничего не боюсь. Заболею, – он меня навестит, причастит. Да и так заходит, продукты приносит, заботится обо мне, поговорим, чаю попьем, и не один приходит, вот и вас прислал. И умереть не страшно – отпоют в церкви, о. Александр молиться обо мне будет».
Во всем, что не касалось помощи конкретному человеку, каждая минута у отца Александра была на счету. Если от Пушкина в сторону Семхоза шли две электрички с разницей в четыре-пять минут, первая из которых, идущая до Александрова, была переполненной людьми, а вторая, идущая до Загорска, была полупустой, то отец Александр, не задумываясь, выбирал первую. Его аргументация была железной: «За четыре минуты можно прочитать 20 страниц, или написать одну страницу, или ответить на письмо». «Время надо лепить, – говорил он. – Как скульптор из вязкой глины лепит задуманную форму, так и время поддается обработке: уплотнению, усекновению, лепке».
Новый настоятель отец Владимир Ильчук не оставил заметного следа в жизни прихода новодеревенской церкви. Существенным было лишь то, что он никак не мешал отцу Александру и не писал на него доносов. Скорее, относился к нему с уважением. Какие-либо сведения о его сотрудничестве с КГБ отсутствуют.
Примечания
- Свято-Сергиевский православный богословский институт – французское частное высшее учебное заведение в юрисдикции Архиепископии православных русских церквей в Западной Европе (Московский патриархат). Располагается на территории Сергиевского подворья в Париже.
- Аксенов-Меерсон Михаил, прот. Отец Александр Мень и возрождение русской библеистики // Альманах Христианос XIX. Рига, 2010.
- Архив СПбПДА. Л/д: священник Александр Мень. Д. 111. Л. 135.
- Из стенограммы разговора протоиерея Владимира Архипова с автором. Март 2021 года.
- Ин. 16: 23.
- Константин Арсеньевич Ясюнинский (1863–1907) – общественный и государственный деятель, русский промышленник, купец первой гильдии, инженер-механик, член Государственного совета Российской империи.
- Адольф Николаевич Овчинников (1931–2021) – художник-реставратор высшей квалификации древнерусской и поствизантийской темперной живописи, икон и фресок, специалист по христианской символике, эксперт-исследователь технологии средневековой живописи, копиист средневековых памятников, педагог, сотрудник Всероссийского художественного научнореставрационного центра им. академика И. Э. Грабаря.
- Истина и жизнь. 2000. № 1. С. 32–33.