Окончание тарасовского периода. Переход в Новую Деревню
В период служения в храме Покрова Божией Матери в Тарасовке отец Александр пишет два новых тома своей шеститомной истории религий «В поисках Пути, Истины и Жизни».
Четвертый том, названный им «Дионис. Логос. Судьба», посвящен греческой религии и философии – от эпохи колонизации до Александра Македонского. «Эллинистический мир, окружавший со всех сторон Иудею, стал первым полем жатвы апостолов, когда они обратились с проповедью к язычникам. Вышедшее из библейской страны слово было принято людьми античного общества и культуры, и на этой почве возрастала Вселенская Церковь. Мученики и апологеты, учители и Отцы Церкви в большинстве своем были сынами греко-римского мира», – поясняет отец Александр в предисловии к книге причину своего обращения к теме Древней Греции. Он пишет о том, что в эпоху появления первых христиан античный мир переживал кризис мировоззрения, который, по сути, подготовил античного человека к принятию христианства. «Прежде всего, многие античные идеи подготовили умы к восприятию Евангелия. Как не для всех иудеев оно было “соблазном”, так и не все эллины видели в нем “безумие”. Когда греки и римляне, искавшие истину, приходили к христианству, они обнаруживали в нем немало того, чему учили их философы. Это облегчало им приобщение к Церкви, и, в свою очередь, сами они, возвещая Слово Божие, прибегали к системе античных понятий». Отец Александр терпеливо и последовательно ведет читателя по путям поиска Истины в Афинах и Спарте, Милете и Эфесе за древнегреческими поэтами и философами. И постепенно нам становится очевидным, что материализм и идеология тоталитаризма, метафизика и оккультизм, агностицизм и вера в Судьбу вошли в наше сознание и европейскую культуру именно из древней Эллады. Подводя читателя к философии Платона, автор указывает, что «…платонизм был для многих образованных греков и римлян прологом к Новому Завету, как об этом свидетельствует один из первых христианских философов св. Иустин. <…> Платоново учение о высшем Божестве, духовном мире и бессмертии духа, несомненно, способствовало осмыслению Евангелия античным миром и помогло формированию христианской философии». Отец Александр показывает, что мудрецы Эллады первыми на Западе провозгласили примат духовных ценностей, и их поиски привели к идее высшего Божественного Начала. И впоследствии, пишет он, «…эллинистический мир захватит религиозный порыв такой силы, какой никогда не знала история».
Пятый том истории религий Александра Меня повествует о ветхозаветных пророках, «вестниках Царства Божия». Перед написанием этой книги отец Александр в течение нескольких лет учил иврит и переводил фрагменты из библейских пророков. «Еще в эпоху, когда у греков только появились первые философы, в Израиле в полную мощь уже звучал голос пророков – проповедников учения, существенно отличавшегося от всех религий Востока и Запада. Это учение говорило не об абстрактном космическом Начале, но о Боге Живом, Лик Которого обращен к человеку. Вера пророков была проникнута сознанием того, что Бог открывается людям, возвещая им Свою волю, что в конце времен Он явится в полноте, доселе неведомой миру, – рассказывает отец Александр. – Книги пророков составляют в Ветхом Завете лишь около четверти всего текста; по содержанию же им принадлежит центральное место в дохристианской части Библии». Автор говорит о том, что во многих изложениях Ветхого Завета пророки тем не менее изображались безликими фигурами, единственным назначением которых было предсказать пришествие Мессии. «На самом же деле, – пишет отец Александр, – пророки в первую очередь были предтечами евангельского Откровения; пролагая путь Богочеловеку, они возвещали высокое религиозное учение». Отец Александр подчеркивает огромную значимость их роли: «Пророки жили в эпоху духовного пробуждения человечества, которую Ясперс удачно назвал “осевым временем”. Именно тогда почти во всем мире возникали движения, окончательно определившие облик дохристианского религиозного сознания. Авторы Упанишад и Бхагавад-Гиты, Будда и Лао-цзы, орфики и пифагорейцы, Гераклит и Сократ, Платон и Аристотель, Конфуций и Заратустра – все эти учителя человечества были современниками пророков, и в известном смысле профетическое движение явилось составной частью общего стремления людей найти новое миросозерцание, обрести высший смысл жизни». Отец Александр так дополняет видение миссии библейских «вестников Царства Божия»: «У пророков нет ни сознания своей гениальности, ни чувства достигнутой победы; и это не потому, что они были лишены творческих сил, и не потому, что не испытали духовной борьбы, но потому, что знали, что их провозвестие исходит от самого Бога. <…> Пророки первыми увидели несущееся вперед время, им открылась динамика становления твари. Земные события не были для них лишь пеной или скоплением случайностей, но историей в самом высоком смысле этого слова. В ней они видели исполненную мук и разрывов драму свободы, борьбу Сущего за свое творение, изживание демонического богоборчества». С огромным вдохновением раскрывает отец Александр человеческую сущность пророков: «Поражает многогранность этих удивительных людей. Они – пламенные народные трибуны, заставляющие толпу замирать в молчании; они – смелые борцы, бросающие обвинение сильным мира сего; в то же время они предстают перед нами как лирические поэты, как натуры чуткие, легко ранимые и страдающие. С одной стороны, они любят поражать воображение масс странными жестами и словами, их легко принять за безумцев или пьяных, но с другой стороны – это мыслители с широким горизонтом, мастера слова, хорошо знакомые с литературой, верованиями, обычаями и политикой своего времени. <…> Речи пророков богаты эмоциональными интонациями: в них слышатся ирония и мольба, торжествующий гимн и сетование, риторический пафос и задушевность интимной беседы».
Отец Александр дает множество цитат из творений пророков. Цитируя эти творения, он предлагает читателю знакомство с ними в своем собственном переложении, сделанном на основе синодальной Библии, но в облегченном для понимания рядового читателя виде и в тесной связи с событиями жизни пророков, что позволяет нам проникнуть в смысл их писаний. В этих переложениях также реализовалась огромная творческая роль автора книги. Со свойственной ему силой проповедника и удивительным талантом рассказчика отец Александр раскрывает читателю библейское учение о Спасении и Искуплении, говорит о библейском Откровении и Богоявлениях, рассказывает о многовековой борьбе пророков за идеалы библейской этики против обрядоверия.
В период служения в тарасовском храме отцом Александром была также закончена работа над книгой «Небо на земле», позднее переименованной им в «Таинство, слово и образ». Эту книгу «…можно было бы назвать “Богослужебным катехизисом” – так внимательно автор касается всех сторон церковной молитвы, ведет читателя по всему кругу двухтысячелетних молитв Церкви Христовой, льющихся от человечества к Небу. <…> Читателям его книги открывается возможность лучше понять вселенскую молитву Церкви и погрузиться в высокий мир ее символов и реальностей, ведущих нас от временного к вечности», – пишет в предисловии к изданию архиепископ Иоанн Шаховской. Сам отец Александр так поясняет цель написания этого труда: «Предлагаемая книга написана для “новоначальных”. Цель автора – помочь им полюбить храм, понять смысл Литургии, оценить красоту священнодействий и сделать церковную молитву частью своей жизни». Таким образом, «Таинство, слово и образ» знакомит читателя с обустройством храма, ходом богослужения, праздниками, церковными правилами и основами православной веры. В книге предельно четко и выразительно описаны церковные таинства и их истоки, сакральное значение церковных обрядов. Каждый термин, приводимый автором, пояснен особым и вдохновляющим образом. Вот, например, как отец Александр объясняет значение названия «благовест»: «Большой смысл заключен в названии “благовест”, ибо колокольный звон – своего рода музыкальная проповедь, вынесенная за порог церкви; он возвещает о вере, о жизни, пронизанной ее светом, он будит уснувшую совесть. Недаром у Гете перекличка пасхальных колоколов заставила Фауста отбросить кубок с ядом…» Невозможно остаться равнодушным, прочитав такое глубокое и образное толкование церковных понятий. Действительно, каждый, кто, познакомившись с молитвами «Символ веры» и «Отче наш», стремится расширить свой кругозор и узнать чуть больше о православном богослужении, откроет в этой книге источник удивительных знаний.
Одновременно с церковным служением и написанием книг в период с 1964 по 1968 год отец Александр заочно учился в Московской Духовной академии и по окончании ее защитил кандидатскую диссертацию по теме «Элементы монотеизма в дохристианских религиях и философии». Выбранная им тема диссертации полностью созвучна идеям и выводам, изложенным отцом Александром в его многотомной истории религий.
А в 1968 году отец Александр, не веря своим глазам, впервые держал в руках изданную брюссельским издательством «Жизнь с Богом» книгу «Сын Человеческий», над которой он работал, начиная с юности. Первый тираж был издан под псевдонимом «Андрей Боголюбов», придуманным издателями. Впоследствии книга прошла через пять авторских редакций. Батюшка работал над ней в течение всей своей жизни…
«Получив его первую рукопись, мы не были уверены, что она предназначалась для нас, – рассказывает о переписке с отцом Александром основательница издательства «Жизнь с Богом» Ирина Поснова, – и запросили его о его намерениях. При этом сообщили ему, что наше издательство – католическое, совмещающее, по примеру Владимира Соловьева, верность Риму с верностью традициям Восточной Церкви и с братским сотрудничеством с православными. Последовал ответ: “Мы знаем, что вы – католики, но это нас нисколько не смущает, а наоборот, радует, ибо пришло время освободиться от конфессиональных перегородок, препятствующих исполнению воли Христовой об единстве христиан”».
Но главным делом его жизни оставались евангелизация сограждан и работа в церкви. В воспоминаниях его близких и прихожан замечательно описаны отдельные эпизоды жизни батюшки того периода.
Вспоминает отец Михаил Аксенов-Меерсон: «О. Александр был апостолом Павловского типа: он становился “всем для всех, чтобы спасти некоторых” (1 Кор 9: 22), и поворачивался к собеседнику той стороной, которая последнего интересовала, точнее, которую тот мог воспринять. Его уникальная отзывчивость многих вводила в заблуждение: церковных диссидентов, которые ожидали, что он пойдет с ними обличать иерархию; правозащитников, тянувшихся к нему со своими петициями; самиздатчиков, вроде меня, пытавшихся втянуть его в самиздатскую полемику; сионистски настроенных христиан, которые надеялись, что он возглавит иудео-христианскую общину в Израиле, и т. д. Всех благодушно поддерживая (оказалось, что одно время Солженицын хранил у него в саду вариант своей рукописи “Архипелага Гулага”, которую о. Александр, шутя, называл “Сардинницей”), он оставался непоколебимым в своем собственном пасторате, и сдвинуть его было невозможно.
Я занимался религиозным самиздатом более семи лет, и это начинало грозить арестом. После нескольких неудачных попыток добиться посвящения в сан в Советском Союзе я решил эмигрировать, и о. Александр, который был вообще против эмиграции, посоветовал мне ехать в Израиль и создавать там христианскую общину».
«Алик был необычайно красивым и очень живым человеком, – пишет Зинаида Миркина. – Но, пожалуй, главное впечатление было от его взгляда, от глубины глаз. Была в них та спокойная истинность, та незыблемость внутренняя, которую не смогли спугнуть и поколебать необычайная внешняя подвижность, свобода и быстрота реакции. Взгляд его вносил с собой простор, где вольно и глубоко дышалось. <…>
Мне казалось, что Церковь давно отошла от Духа и прилепилась к букве. Я считала, что Церковь и есть тот самый упроститель, исказивший безмерную истину, чтобы втиснуть ее в прокрустово ложе наших представлений. И встретить такого священнослужителя было для меня чудом. Примерно это я сказала отцу Александру и услышала в ответ: “Ну что вы, Зина, вы просто не знаете Церкви. Церковь сохранила предание, Церковь сохранила нам все духовные сокровища”. Видя перед собой такого священника, я готова была сейчас же поверить в это, отбросив всё мое знание как несущественное».
«Отец Александр разрушил наше отчужденное отношение к людям, занимающим официальные места в Церкви, – вспоминает Григорий Померанц. – Я почувствовал, что человек, будучи священнослужителем, может быть при этом естественным, живым, подлинным, чутким. Это не только мое впечатление, это впечатление моих родных и знакомых. Очень комично это выразил отец моей супруги, пригласивший отца Александра к обеду, а после обеда, когда отец Александр ушел, он сказал: “Если это поп, то мне надо креститься”».
«В облике этого священника было что-то от библейского пророка, – вспоминает Юрий Глазов. – Густая волнистая черная шевелюра. Большая окладистая борода. Красивое лицо и умные, улыбающиеся, исключительно добрые глаза. Вера в Христа была в нем глубоко укоренена, и всё его существование произрастало из этой духовной глубины. Мне нравилась его семья – милые, прелестные дети, тихая, спокойная жена Наташа с доброй и всегда несколько загадочной улыбкой. Мне нравилось, как в минуты, когда она начинала слегка жаловаться на жизнь, он быстро обнимал ее за плечи, даже пощипывал за бок и приговаривал: “Ну, что ты, мамулка!” В этом его заигрывании с женой, каком-то очень целомудренном, проступало большое знание жизни».
«По натуре брат был очень мягким человеком, – рассказывает Павел Мень. – Для маленького сына Миши он написал десять заповедей и проиллюстрировал каждую, только седьмую (“Не прелюбодействуй”) оставил без картинки. Он всё старался разъяснить в игре. Для него юмор – ключ к пониманию вещей. Он никогда не был скучным человеком – ни в жизни, ни в проповеди. Сложное, трудное легче объяснить и понять через веселое, через простое и доступное. Люди приходили к нему со своими бедами, ужасными ситуациями. И он всегда мог найти путь к облегчению душевного состояния. У некоторых людей могло сложиться впечатление, что Александр с детства был аскетом. Это не так. Всему свое время. Он участвовал в играх, забавах. Любил праздники. Но если хотел повернуть мысли честной компании к вопросам вечности, ему это всегда удавалось. Он никогда не осуждал, так сказать, низменные вкусы – выпить, закусить. Человеку необходимо расслабиться. Размеренность, умение переключаться, не замыкаться на одном – это ему было дано».
«В шестидесятые годы, в оттепель, была очень деятельная жизнь, – рассказывает Сергей Юрский. – Я в очередной раз приехал в Москву сниматься в кино и пришел к моему близкому другу. Он мне сказал: “Заходи, заходи! У меня сидит мой товарищ”. Там сидел Александр Мень. Мы пили чай и разговаривали. Я впервые говорил со священником, но сам этот разговор был про всякие дела: про кино, про театр, меньше всего про религию, потому что мы тогда с моим другом Симоном были людьми далекими от религии. Отец Александр говорил о делах светских, но говорил каким-то странным образом: всё освещалось новым светом. Я не мог понять, что за свет от него исходит. Но такими высокими словами я не мог с ним говорить, поедая оладьи и закусывая чай селедкой. Я сказал: “Как интересно, что мы с вами познакомились!” Он говорит: “А хотите, продолжим наше знакомство?” – “Да, да! Очень интересно!” Он: “Сегодня Рождество”. А я удивился: “Как Рождество? Ведь Рождество еще через две недели!” А было 25 декабря. Он говорит: “Сегодня Рождество у католиков и протестантов. Хотите пойти со мной в протестантский молельный дом?” Никогда в жизни я не ходил в церковь, вообще ни в какую, хотя был внуком священника, о чем узнал очень поздно – мой отец не только не упоминал этого, но старался забыть, потому что это было опасно. Но с этим человеком! Я сказал: “Хочу! А что там будет?” – “Что будет? Рождество будет”.
Мы вошли в помещение, где сидело человек не менее пятисот, а может, и больше. И я впервые услышал слова Евангелия по-русски. И когда прорывались вдруг знакомые слова о Рождестве, о том, как это было там, в Вифлееме, и слова, которые просто обжигали сердце: “… не было им места в гостинице”, я подумал: “Боже мой, как же я до сих пор этого не читал и в первый раз слышу: ‘…не было им места в гостинице!’ Ай, как это близко, как это понятно! Как это всё по-человечески!” И я спросил отца Александра: “Вы ведь православный священник?” – “Да, православный”. – “А мы сейчас в какой церкви?” – “В протестантской. Я – православный, но люди празднуют Рождество Христово, и я хочу их поздравить, они пригласили меня, а я вот еще вас привел. А когда в ночь с 6 на 7 января будет у нас великий праздник, они придут и нас поздравят, и так должно быть”.
Так я впервые услышал то, что потом долгие годы моей жизни помнил, как смысл отношения к другим конфессиям, к другим людям, к другому человеку, и как православный священник может открывать свое сердце. Мы сидели плечом к плечу в этом громадном зале, среди множества людей, которые праздновали Рождество Того же самого Господа нашего Иисуса Христа».
«Это было в 1967 году, – вспоминает Олег Степурко. – Валера1 привез меня в церковь в Тарасовке, где тогда служил отец. Была дневная служба, церковь полна народу, отец Александр шел к алтарю. Тогда я не знал, что священникам нельзя в храме подавать руки, и при знакомстве протянул руку, и о. Александр, не желая меня смутить, пожал ее левой рукой.
Узнав о моем намерении креститься, предложил сначала приехать к нему домой. В назначенный день Валера привез меня в Семхоз. Беседа протекала довольно странно: больше говорил я, а он слушал, вставляя редкие реплики. <…>
В разгар нашей беседы вошла Наталия Федоровна, вернувшаяся с работы. “Ты дал детям молока?” – спросила она его, и отец, преувеличивая вину и раскаяние, как это он обычно делал, схватившись за голову, ответил, что забыл. Часто забывая о своей семье, о. Александр всё время отдавал нам. <…>
Из тарасовского периода хочется вспомнить крещение первого моего сына Антона. О. Александр приехал к нам на новую квартиру в Медведково. Тогда я был студентом консерватории, и из мебели были только кирпичи с досками, на которых лежали книги. Я сам смастерил вешалку. О. Александр пришел и тут же нарисовал на вешалке детскую картинку: крючки стали ножками симпатичных поросят, а сама вешалка превратилась в летящую сову, на крыльях которой сидели поросята».
Настоятель тарасовского храма отец Серафим (Голубцов) запомнился прихожанам своими доносами. Так, по его доносу лишили регистрации второго священника храма отца Николая, который вел хоровой кружок для верующей молодежи и никогда не говорил о политике, но был обвинен отцом Серафимом в антисоветских проповедях.
Как рассказывал отец Александр, дети отца Серафима, будучи к тому времени уже взрослыми людьми, совершенно отошли от Церкви и от веры – и вот однажды Великим постом он уговорил их прийти на исповедь. Отец Александр исповедовал их, а после службы остался с ними поговорить, дал им книги. Встречи продолжились, и дети отца Серафима постепенно стали с уважением относиться к профессии отца – в них произошла определенная перемена. Результатом же стало то, что отец Серафим так испугался, что запретил им общаться с отцом Александром, погубив тем самым драгоценные ростки пробуждающейся в них веры.
Доносы, которые настоятель писал на отца Александра, были чудовищными по содержанию и своей «убойной силе», и в конце концов подвигли батюшку задуматься о перемене места служения. Впрочем, каждое свое «сочинение» об отце Александре настоятель заканчивал фразой: «В служебном отношении безупречен».
После очередного большого доноса настоятеля в 1969 году отец Александр подал Пимену, бывшему в то время митрополитом Крутицким и Коломенским, управляющим приходами Московской области, прошение о переводе в другой приход «ввиду сложившихся небратских отношений с настоятелем». В объяснительной записке отец Александр написал, что донос на него является клеветническим, что никогда ничего дурного настоятелю он не делал и не знает, что побудило его написать донос. Со своей стороны, отец Серафим в послании к митрополиту писал, что никаких претензий по службе к отцу Александру не имеет – лишь бы он ни с кем бы не разговаривал и не давал бы прихожанам книг.
Прошение отца Александра встретило полное понимание, и митрополит согласился перевести его на другой приход. Но когда в церкви узнали об уходе отца Александра, то прихожане написали Пимену петицию с просьбой сохранить им батюшку. В результате митрополиту пришлось отозвать свое решение и прислать на приход соответствующую телеграмму. Прихожане успокоились, но с тех пор служение с настоятелем за одним престолом стало для отца Александра еще более тяжелым испытанием.
Эта ситуация длилась почти год, пока отец Григорий2 Крыжановский не приехал в Семхоз просить отца Александра поменяться с его вторым священником, страдавшим «некоторой слабостью», и перейти к нему в Сретенский храм поселка Новая Деревня. Познакомились они раньше, когда вместе приезжали на именины к владыке Киприану (Зёрнову) и совместно служили у него в храме Иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» на Ордынке. (Архиепископ Киприан, в целом хорошо относившийся к отцу Александру, однажды спросил его, не диссидент ли он. Отец Александр ответил отрицательно, пояснив, что считает себя полезным человеком общества, которое, как и всякое другое, нуждается в духовных и нравственных устоях.) Отец Григорий к тому времени периодически болел, и отца Александра неоднократно приглашали из Тарасовки служить в Новую Деревню, по соседству. В итоге обмен состоялся, причем на этот раз отец Александр не объявлял о своем уходе. Настоятеля вызвали в епархиальное управление и уведомили об указе, подписанном митрополитом.
Как рассказывал отец Александр, с переходом в Новую Деревню он целиком занялся работой: многие из прежних связей стали гаснуть и обрываться, и он перестал часто ездить в Москву. К этому времени началась «алия» – дозволенная властями еврейская эмиграция, которую при желании эмигрировать на Запад использовали некоторые диссиденты. Были и те, кому власти сами указывали этот путь, угрожая в противном случае уголовным преследованием. С этой волной уехал близкий помощник и друг отца Александра Михаил Аксенов-Меерсон, у которого к тому моменту сложилась трудная личная ситуация. Уехал и Юрий Глазов, который был изгнан с работы за участие в коллективных выступлениях в поддержку осужденных диссидентов. Уехали многие…
«А были хорошие дни, когда собирались все у Гриши Турчинова3 (который тоже уехал), и он показывал свой кукольный спектакль с какой-то подоплекой… – вспоминал отец Александр. – Мы с Померанцем рассуждали о метафизике, триединстве по отношению к разным мистическим системам… Всё это ушло в прошлое: ночные путешествия по Беляеву-Богородскому4, по Ленинскому проспекту, и апостольские рейды по Москве, в которых меня иногда сопровождал Желудков. Всё это ушло в прошлое, потому что я понял, что это ничего особенно не дает, кроме усталости, а людей, которых нужно, Бог сам пошлет – тем более, что людей становилось всё больше».
Вот основные вехи творческого пути, обозначенные отцом Александром в записях о тарасовском периоде его служения:
«1964
В Тарасовке было много служб и не было помещения, но народа московского сильно поприбавилось. Беседовал и общался по дороге и в Москве. Потом и дома.
Целью общения считал необходимость создания “среды”, в которой верующие чувствовали бы себя свободно. Действовал методом естественного отбора. Когда нужные отобрались, прекратил встречи дома (около 1967 года).
Московская духовная академия (1964—68 годы).
1965
Пишу греческие главы для “Магизма и Единобожия”. Разделяю “Истоки религии” по совету Желудкова (его самого впервые прочел в 1959 году). С этого времени (61–64) переписка с Желудковым и компанией. Еще одна редакция “Сына Человеческого”.
1966
Пишу “Дионис, Логос, судьба”. Ницше, Вересаев, античная литература. Последние статьи в “Журнале Московской Патриархии”. Учу греческий.
1968
Выход “Сына Человеческого”. Общая редакция 4-х первых томов. Булгаков. Бердяев. Соловьев. Много Бергсона. Старец Силуан (читал еще раньше, в 1958 году.) Материалы по Оптиной Пустыни. Беседы о ней с Павлович. Учу иврит. Начал “Пророков”.
1969
Выходит “Небо на земле”.
Кандидатская работа “Элементы монотеизма в дохристианской религии и философии”. Дружба со Старокадомским и Ветелевым. Пишу “Пророков”.
1970
Настоятель отец Серафим Голубцов, известный своими доносами, написал на меня рапорт, и я попросил митрополита Пимена (позже Патриарха Московского и всея Руси) перевести меня от него. Встретил полное понимание. Явный уход не удался из-за народа и протестов. Пришлось уходить тайком. Поменялся со священником Новой Деревни, куда давно стремился.
В Новой Деревне завершил “Пророков” и шестой том, а также создал новые варианты “Сына Человеческого”, “Истоков религии” и “Неба на земле”. Написал толкования к Новому Завету и краткие комментарии к Ветхому Завету. Статьи появлялись уже только в “Штимме” (последняя в “ЖМП” в 1966 г.).
За этот период оформились окончательно основные методы и принципы работы. Цель: создавать предпосылки для образа жизни, мысли и устоев христиан XX века, без староверства. Тогда же, в связи с литературной работой, расширились связи с учеными и писателями».
Примечания
- Валерий Петрович Ушаков (род. 1940) – композитор, регент, хормейстер, певец и продюсер.
- Протоиерей Григорий Крыжановский (1890–1977), до 1929 года жил в Чехословакии, с 1950-го в Албании, в 1962 году вернулся в Россию.
- Григорий Турчин, писатель. Эмигрировал в Израиль.
- В Беляеве-Богородском жил, в частности, М. Агурский.