Перемены в Новой Деревне. Вызовы в КГБ
К началу 1980-х годов усилиями председателя КГБ Юрия Андропова и его подчиненных диссидентское движение в CCCР было фактически разгромлено. Однако, по мнению «органов», часть несогласных с режимом в стране к тому времени оставалась в церковной среде. Еще до назначения в 1982 году Андропова генеральным секретарем ЦК КПСС, когда Комитет госбезопасности фактически стал основной структурой власти в стране, была выбрана линия усиления борьбы властей с диссидентами в среде верующих. Сотрудники госбезопасности развернули широкомасштабную операцию, называемую ими «социальной профилактикой». Основной задачей в рамках этой операции было уничтожение всех неофициально действующих религиозных групп в СССР – не только православных, но и католических, протестантских, экуменических, теософских, кришнаитских и т. д. У чекистов был широкий набор средств воздействия, но чаще всего они арестовывали руководителей, а остальных запугивали угрозами ареста, обысками, допросами, письмами на работу и увольнениями.
В рамках «социальной профилактики» в ноябре 1979 года по обвинению в антисоветской агитации был арестован Глеб Якунин, бывший к тому моменту одним из соучредителей общественного «Христианского комитета защиты прав верующих в СССР», а в январе 1980 года по аналогичному обвинению был арестован священник Дмитрий Дудко.
После десятимесячного заключения в Лефортовской тюрьме состоялся суд над Глебом Якуниным, который наотрез отказался сотрудничать со следствием. Первоначально приговор Якунину стремились подвести под уголовную статью, вменяя ему в вину якобы имевшие место спекуляцию иконами и сбыт валюты. Но все попытки найти свидетелей и весомые доказательства этих «преступлений» окончились провалом. Отец Глеб не признал себя виновным ни по одному из описанных следствием эпизодов. В результате он был осужден по обвинению в антисоветской агитации, несмотря на то что, по словам нескольких допрошенных свидетелей, Якунин неоднократно призывал своих коллег по комитету избегать антисоветских высказываний. «Никаких просьб к суду не имею, – сказал он в своем выступлении. – Благодарю Бога за ту судьбу, которую Он мне подарил». Всю свою жизнь он оставался бесстрашным борцом несмотря ни на что. Суд приговорил Г. Якунина к пяти годам лагерей строгого режима и пяти годам ссылки.
Отец Дмитрий Дудко в 1981 году под давлением следователей КГБ выступил на телевидении и в газете «Известия» с покаянием в антисоветской деятельности. Он заявил, что «поддался влиянию пропагандистских голосов», расценил «свою борьбу с так называемым безбожием как борьбу с советской властью», отрекся от изготовленных им «клеветнических книг и статей» и как автор запретил их дальнейшую публикацию. Он также сообщил в своем подсказанном чекистами заявлении, что с помощью архиепископа Брюссельского и Бельгийского Василия (Кривошеина)1 передавал на Запад клеветнические материалы, которые «использовались во враждебной пропаганде против нашего государства», хотя эти показания не соответствовали истине и были отместкой КГБ за телеграмму, ранее направленную архиепископом Василием председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Брежневу в защиту отца Дмитрия. Свое покаяние отец Дмитрий завершил обращением к «бывшим единомышленникам» с призывом: «Когда есть опасность извне, нам всем нужно объединиться и делать одно дело со своей властью и своим народом, которые даны нам Богом». Уголовное дело против отца Дмитрия было закрыто, но большинство его многочисленных прихожан отвернулись от него. Вступив на путь компромисса с властью, отец Дмитрий нанес тяжелый удар не только себе, но многим верующим и в первую очередь своим ученикам и последователям. Своей предыдущей проповеднической деятельностью и своими книгами отец Дмитрий показывал, что есть путь, отличный от того, по которому идет официальная Церковь, и что этот путь более полезен для Церкви и верующих. Однако полностью отрекшись от всего, что он делал и писал, отец Дмитрий, по сути, показал, что его путь утопичен, а путь Патриархии если и не вполне правилен, то единственно возможен. Такова была трагическая судьба этого замечательного священника, сломленного чекистами.
Примерно с этого времени Комитет государственной безопасности усилил наблюдение за деятельностью отца Александра Меня. Организованные им малые группы для евангелизации и совместной молитвы, распространение религиозной литературы, его огромная популярность в кругах интеллигенции и публикации на Западе стали для властей источником растущего беспокойства. Очевидно, что целью КГБ в этот период была попытка скомпрометировать отца Александра аналогично тому, как был скомпрометирован отец Дмитрий Дудко, и уничтожить его авторитет.
Тем временем новодеревенский приход жил полной жизнью. Благодаря установившимся связям с западными христианскими организациями в Новую Деревню поступало значительное количество экземпляров Библии, Нового Завета и различных молитвословов. В то время бóльшая часть такого рода книг была размером с ладонь; напечатаны они были на очень тонкой бумаге, поэтому их было легче носить с собой или прятать. Многие давние прихожане храма до сих пор хранят те книги «карманного» формата как реликвии. Их экземпляры раздавали новым членам прихода и катехизируемым членам малых групп. Остальные расходились по друзьям, родственникам и знакомым, интересующимся христианством и стремящимся к самообразованию. Андрей Бессмертный-Анзимиров, прихожанин новодеревенского храма с середины 1970-х и ведущий одной из малых групп, вспоминает, что возможности распространения этих книг с какого-то момента существенно увеличились. Таким образом, обеспечение верующих и сочувствующих им религиозной литературой было одним из важнейших направлений деятельности прихода.
В Новой Деревне постепенно сформировалось собрание книг русских и зарубежных авторов – не только православного вероисповедания, но также католиков и протестантов. Духовные дети отца Александра и их друзья сделали первые переводы на русский язык «Хроник Нарнии» и других христианских произведений замечательного английского писателя Клайва Льюиса, отдельных произведений Честертона и Тейяра де Шардена. По инициативе отца Александра филолог Валентина Кузнецова перевела с греческого языка роман Никоса Казандзакиса «Братоубийцы» и впоследствии начала работу по переводу с древнегреческого на современный русский язык писем апостола Павла и всех четырех Евангелий. Широкое хождение в приходе имело «Введение в благочестивую жизнь» святого Франциска Сальского, переведенное на русский язык Верой Яковлевной Василевской. В сокровищницу переводов мирового литературного наследия вошли не только блестящие переводы Льюиса и Честертона, сделанные Натальей Трауберг, но и целый ряд переводов историко-философских и поэтических книг, выполненных бывающими у отца Александра и находящимися с ним в переписке мастерами. Наиболее яркие примеры таких произведений – это «Улисс» Джойса, переведенный и прокомментированный Виктором Хинкисом и Сергеем Хоружим, и «Рубайят» Омара Хайяма, переведенный Германом Плисецким. Целый ряд христианских статей, переведенных прихожанами Новой Деревни на русский язык, был опубликован впоследствии в зарубежном культурно-философском ежегоднике «Логос» и журнале христианской культуры «Символ». Эти издания, будучи по преимуществу католическими, соглашались из братских чувств публиковать русскоязычные переводы православной духовной литературы.
Поскольку среди прихожан Новой Деревни было множество творчески одаренных журналистов и литераторов, из-под их пера стало появляться множество статей и произведений религиозного характера. Так, в 1970-е и в первой половине 1980-х годов авторами многих публикаций во французском русскоязычном философско-религиозном журнале «Вестник Русского Христианского Движения» под редакцией Никиты Струве2 были духовные дети отца Александра Меня. В частности, на страницах журнала, в основном под псевдонимами, публиковались Е. Барабанов, А. Бессмертный-Анзимиров, А. Борисов, С. Бычков, В. Зелинский, А. Зорин, Я. Кротов, А. Куземский, С. Маркус, Б. Михайлов, Е. Сабуров. «Мы не только в значительной степени стали постоянными авторами влиятельного “Вестника РХД”, – вспоминает Андрей Бессмертный-Анзимиров, – но и сами ощущали себя частью общего христианского, православного и российского делания». Если раньше журнал публиковал главным образом тексты из наследия прошлых столетий и работы русских религиозных философов, то начиная с 1974 года на его страницах регулярно помещались статьи о жизни Церкви и антирелигиозной политике в СССР, а также тексты, опубликованные в СССР как самиздат. Отец Александр одним из первых в стране начал постоянное сотрудничество с «Вестником РХД», направив в него в 1970 году под псевдонимом Аркадьев биографии Николая Эшлимана и Глеба Якунина, бывших в то время в опале. Обе биографии были тогда же опубликованы в «Вестнике».
В 1974 году в Париже издательством ИМКА-пресс на русском языке был выпущен сборник статей живших в СССР авторов «Из-под глыб» о настоящем и возможном будущем России; сборник этот впоследствии нелегально распространялся в СССР. Некоторые из авторов были прихожанами Новой Деревни либо встречались и были в переписке с отцом Александром.
Власти не разрешали публичных религиозных обрядов, но отец Александр заочно (в отсутствие гроба с покойным) отпевал неугодных властям людей, среди которых были Василий Шульгин3, Варлам Шаламов, Владимир Высоцкий. Помимо этих тайных «заочных отпеваний», отец Александр никогда не отказывался исповедовать и причащать на дому тяжелобольных. Так, в марте 1981 года он исповедовал и причащал перед смертью известного генетика Николая Тимофеева-Ресовского.
Близкий друг отца Александра со времен учебы в «Клубе юных биологов» и Пушно-меховом институте Виктор Андреев составил посвященный церковной жизни фотоальбом «Москва златоглавая», который был опубликован в Париже и впоследствии продолжал пополняться. В альбоме были описания и фотографии всех московских храмов и монастырей – как сохранившихся, так и взорванных большевиками.
Высоко чтивший отца Александра религиозный писатель и публицист отец Владимир Зелинский издал за рубежом множество религиозно-публицистических статей и быстро ставшую популярной книгу «Приходящие в Церковь» о возрождении христианства в России.
Не оставались без внимания и дети прихожан. Детская группа, руководимая Сергеем Бычковым, создала иллюстрации к молитвеннику для детей, впоследствии изданному в США, и посылала множество материалов в православный детский журнал «Трезвон», также издаваемый в США. Сергеем Бычковым и Олегом Степурко были написаны рождественская мистерия, опера «Действо о преподобном Сергии» и мистерия «Святой Франциск Ассизский» для детей. Их постановки осуществлялись в квартирах прихожан, что было серьезным риском в те годы.
София Рукова вспоминает такой эпизод, относящийся к концу 1982 года:
«Отец однажды попросил меня написать “Ветхозаветную историю” для детей и сам составил ее план. Пока я писала, мы вместе проживали-переживали каждую главу, каждый эпизод. Когда книга была закончена, отец очень лестно отозвался о ней, сказав мне “на ушко”: “Это – лучшее из всего, что написано для детей по Ветхому Завету”.
Ободренная его похвалой, я спросила:
– А можно мне теперь написать Новый Завет для детей?
Почти уверенная в его согласии, натыкаюсь (“спотыкаюсь”) на молчаливую паузу. Подняв глаза, вижу детское смущение и слышу почти робкое просительное:
– Вообще-то я сам хотел его написать.
Он словно испрашивает моего согласия, а мне и стыдно, и радостно:
– Господи, ну конечно же, отец!
И тогда он предлагает новое:
– А вы начинайте писать жития святых. Для детей. Это очень важно. Ведь почти все жития состоят из описания мук и казней, а как рождается душа для Бога, способная их перенести… каким образом обычный слабый человек достигает святости… – этого нет».
Одной из ярких творческих инициатив отца Александра в начале 1982 года стали перевод и последующая магнитофонная запись постановки спектакля по книге шотландского писателя Арчибальда Кронина «Ключи Царства». Главный герой романа Фрэнсис Чисхолм – католический священник-монах, чистый сердцем и глубоко одинокий в омертвелой бюрократической среде местного духовенства в Англии. Его старший друг по учебе в семинарии, епископ Макнэбб, пытаясь понять проблемы Чисхолма, а затем спасти глубоко симпатичного ему молодого священника от окружающего лицемерия, предлагает ему отправиться в Китай в качестве миссионера (а по сути, вручает ему «ключи от Царства Небесного»). Несмотря на тяжелейшие условия, в которых работает в чужой стране отец Чисхолм, он преображает запустевшую христианскую жизнь маленькой общины в Китае и тридцать с лишним лет поддерживает миссию. В книге показан жизненный путь отца Чисхолма с юности до глубокой старости, и вся его жизнь – это триумф духа.
Перевод романа был сделан прихожанкой Новой Деревни Натальей Протопоповой по предложению отца Александра, увидевшего в этой глубоко философской книге много общего с теми обстоятельствами, в которых находились верующие в СССР. Несомненно, многие изречения главных героев романа были особенно близки отцу Александру. Вот юный Фрэнсис Чисхолм записывает в дневнике размышления о поиске пути в жизни: «Я должен сказать о том ощущении своей неотвратимой принадлежности к Богу, которое пронзает меня сквозь тьму, о глубоком убеждении, что в этой размеренно, согласованно, неумолимо движущейся вселенной человек не возникает из ничего и не исчезает в ничто». А вот епископ Макнэбб, благословляя Чисхолма на служение в далеком Китае, говорит ему: «…ты принадлежишь Церкви, хотя ты и не пара тем, которые никогда не отступают от общеизвестных правил. Для меня ты отнюдь не неудачник, а напротив – громадный успех. <…> В тебе есть пытливость и нежность. Ты понимаешь различие между мыслью и сомнением. <…> А самое лучшее в тебе, мой дорогой мальчик, – это то, что в тебе совершенно нет надменной самоуверенности, которая вытекает скорее из догматизма, чем из веры». И вот, наконец, монолог старого китайца, который когда-то готов был принять крещение как формальность, что было неприемлемо для Фрэнсиса, и пришел к Чисхолму в последний день перед его отбытием из Китая: «Однажды, много лет тому назад, когда вы вылечили моего сына, я действительно был несерьезен. Но тогда я еще не знал о том, какую жизнь вы ведете… Я не знал о вашем терпении, спокойствии, мужестве… Ценность религии лучше всего определяется качествами ее последователей. Друг мой… вы покорили меня своим примером».
Отец Александр считал необходимым, чтобы прихожане Новой Деревни имели возможность познакомиться не только с печатной версией этого замечательного произведения зарубежной литературы XX века, но также и с его аудиопостановкой.
Батюшка, очень тепло относившийся к Юне Вертман – замечательному театральному режиссеру, но некрещеному и к тому времени уже смертельно больному человеку, предложил ей подумать о создании сценария для спектакля по роману Кронина. Несомненно, что с его стороны это было попыткой приблизить Юну к крещению. «При ощутимой, глубоко затаенной боли, при трагическом мирочувствии, которое она нередко прикрывала иронией, шутливостью, ее горечь не создавала черного фона, – говорил о Юне Вертман отец Александр. – Напротив, она искрилась добротой, отзывчивостью, готовностью послужить людям. <…> Как режиссер она, конечно, должна была не раз задумываться над изгибами человеческой психики, над анатомией души, над всем тем, что порой приводит человека в состояние меланхолии. Но у нее это не рождало внутренней мизантропии, отталкивания, а наоборот, укрепляло ее открытость к человеку. Это я видел вскользь, наблюдая, как она работала с людьми, делая спектакль, как вся она светилась пониманием, доброжелательством, мудростью». Сценарий был создан, а весной 1983 года Юна записала по нему аудиопостановку. Запись проходила в квартире звукооператора Лидии Мурановой, где давно уже была оборудована студия и где к тому времени были созданы фонограммы более двадцати замечательных слайд-фильмов отца Александра на ветхозаветные и евангельские сюжеты. Спектакль был полностью смонтирован только осенью, когда Юны уже не стало.
Главную роль в спектакле сыграл актер Театра Ермоловой Владимир Павлов, которого за несколько лет до этого отец Александр вернул к жизни после пережитой Владимиром личной трагедии. «Я почувствовал, как после смерти моей дочери отец Александр взял на себя всю мою боль, – вспоминает Владимир Павлов. – Когда спустя пять лет Юна Давыдовна позвала меня в спектакль “Ключи Царства”, я воспринял это как перст судьбы. И дело не в том, что мне была предложена главная роль, а в том, что предложение это исходило от отца Александра, которому я обязан своим духовным возрождением. В спектакле он играл моего учителя, рыжего Мака. Наверное, основная трудность была в соответствии моих собственных внутренних качеств качествам моего героя. Ведь главный герой – человек абсолютной, кристальной чистоты, к чему мы все стремимся и ради чего отец Александр взял этот роман. В процессе работы мы все испытали радость от общения с близкими по духу людьми. И, конечно, все работали бескорыстно – ни о каких деньгах и речи быть не могло»4.
«Я не думаю, чтобы Юна взялась за инсценировку этого романа по собственной инициативе, – вспоминает близкий друг Юны Вертман Василий Косенко, читающий в спектакле текст от автора. – Вряд ли она показалась бы ей осуществимой. Но всё пришло в движение, когда в процесс включился отец Александр и привлек в работу значительную часть прихода».
Силами нескольких профессиональных актеров Театра Ермоловой, которые согласились помочь Юне в этой работе, было бы невозможно осуществить постановку с десятками ролей. Участие в проекте большого количества непрофессионалов спасло проект. Все детские роли в спектакле были озвучены детьми прихожан либо их близких друзей. (В частности, в постановке приняли участие сын диссидента Анатолия Марченко5 и внуки Бориса Пастернака и Юлия Даниэля6.) Как всегда, отец Александр стремился открыть в людях новые творческие грани их личностей, если для этого предоставлялись возможности.
Каждый из участников постановки работал с высочайшей отдачей. Владимир Павлов вспоминает о том, как однажды во время перерыва в записи услышал стоны мучившейся болями Юны из ванной комнаты: «Юна, прекрати! Юна, ты можешь терпеть!»
Подпольная запись спектакля религиозной тематики в андроповские времена была связана с серьезным риском. Если бы о проекте узнали «компетентные органы» и делу была бы придана общественная огласка, это грозило бы участникам в лучшем случае серьезными неприятностями на работе и в учебных заведениях, а в худшем – арестом. «Я полагаю, – говорит Василий Косенко, – что все участники спектакля, в том числе и дети, были прекрасно осведомлены о тех результатах, которые могли воспоследовать из этого сюжета, если власти захотели бы его раскрутить в выгодном для себя направлении»7. Но, к счастью, никто не пострадал.
В начале 1980-х кассеты с записью спектакля передавались только самым надежным людям, но в наши дни запись постановки Юны Вертман широко доступна. Интересно, что на памятнике Арчибальду Кронину, написавшему за свою жизнь множество ярких произведений, выбита единственная надпись: «Автору “Ключей Царства”».
Сотрудникам КГБ вскоре представилась возможность опробовать выбранную ими тактику в отношении отца Александра.
Еще в середине 1970-х годов в приходе новодеревенского храма появились супруги Никифоровы. Владимир Никифоров был высокообразованным и ярким человеком с несомненной харизмой лидера. Он стал ведущим нескольких малых групп и способствовал приходу в церковь большого числа людей, а его жена Тамара вела религиозные занятия с детьми прихожан. Владимир часто прислуживал отцу Александру в алтаре и, пользуясь этим, приносил в алтарь свой портфель с находящимся в нем магнитофоном, оставляя его открытым. Таким образом, Никифоров первым начал записывать проповеди отца Александра, что впоследствии было продолжено многими прихожанами новодеревенского храма. Кроме того, Владимир вел занятия по катехизации. За его необычайную активность и продуктивную деятельность отец Александр иногда шутливо называл его «канцлером». Эрудированный и пунктуальный, хорошо разбиравшийся в людях, Владимир действительно был для него ценным помощником и в алтаре, и в организационной работе. Никифоров хотел стать священником и пытался поступить в семинарию, но у него, православного еврея, окончившего механико-математический факультет МГУ, даже не приняли документы. Через некоторое время Владимир пришел к выводу, что в современных реалиях необходимы тайные приходы и тайные священники. Эта позиция резко противоречила точке зрения отца Александра, всегда стремившегося к открытой проповеди христианства и не хотевшего обвинений в тайной религиозной деятельности. Однако попытки отца Александра остановить Никифорова ни к чему не привели. Владимир покинул новодеревенский приход, а впоследствии без благословения отца Александра принял тайное рукоположение в греко-католическом приходе в Словакии.
«В. ревновал “своих”, т. е. захваченных им в свою орбиту, очарованных им людей к о. А., – пишет о Никифорове Марианна Вехова. – Он их потихоньку отодвигал от отца…» «В конце 70-х годов я почувствовал, что, несмотря на то, что значительная часть группы составлена из православных, от Володи стала исходить неприязнь к православию и его неприятие, – пишет Григорий Литинский, ставший впоследствии прихожанином подпольного католического прихода святых Кирилла и Мефодия, в котором начал служить Владимир Никифоров. – Это, при ближайшем рассмотрении, оказалось не столько богословской концепцией, сколько соперничеством с отцом Александром. Соперничество это было вызвано не только завистью, но и нежеланием чувствовать рядом с собой церковный авторитет. Володя хотел быть единственным авторитетом в приходе, “солнцем”, а не “луной”. Рядом с отцом Александром быть “солнцем” было невозможно».
«Его уход не был внезапным, – рассказывает Александр Зорин. – Я стал замечать, что В. Н. не упускает случая скомпрометировать отца Александра и даже больно поддеть. Исподволь внушал, что человек, которым все восхищаются, не может пребывать в смирении, не может не возгордиться.
<…> После ухода Никифорова из прихода отец Александр сокрушенно воскликнул: “О, я вывел в жизнь столько чудовищ! Его уход – это нож в спину!”»8. Отец Александр продолжал чувствовать свою ответственность за случившееся. Но основную трагедию он видел в том вреде, который его духовный сын нанес своей собственной душе.
Условием присоединения к католичеству, согласно Никифорову, стало ритуальное произнесение во время мессы формулы: «Только в Римско-Католической Церкви – полнота Церкви Христа». Очевидно, что этой формулировкой Никифоров предлагал своим единоверцам и последователям полностью отмежеваться от Православия, отказаться признавать Православие Церковью. Молодой отец Владимир служил по разным квартирам, открыто поддерживая связь с капелланом американского посольства, что не могло не привлечь внимания КГБ. Гостями его прихода бывали иностранцы из Европы и Америки, что также усиливало внимание к нему со стороны органов безопасности. «Думаю, что большая часть моих исповедей, проходивших на Володиной кухне, была известна КГБ, так как “органы” оснастили микрофонами этот импровизированный конфессионал», – пишет Григорий Литинский.
В результате Владимир был задержан при перевозке большого числа богословских книг. После допроса в КГБ в начале 1983 года Никифорова посадили в тюрьму, где он провел девять месяцев. В процессе следствия чекисты использовали свои излюбленные методы психологического воздействия на человека. Никифорову, в частности, было сказано, что в ближайшее время будет арестована и предана суду его жена, занимавшаяся религиозным воспитанием детей в приходе и потому заслужившая особенно суровое наказание.
«На следствии Володя рассказал всё о приходе и всех прихожанах, – вспоминает Григорий Литинский. – Но не только. Целью КГБ, видимо, была если не вся религия в стране, то по крайней мере, определенные направления в ней – в первую очередь им был нужен компромат на отца Александра Меня и на экуменических христиан во главе с Сандром Ригой9, ну и на наш приход, конечно, тоже, причем особенный интерес представляли знакомства с иностранными миссионерами». По воспоминаниям Андрея Бессмертного-Анзимирова, Никифоров назвал на следствии всех без исключения, чтобы продемонстрировать, что христианское движение в стране настолько мощно и разветвлено, что контролировать его невозможно. Он дал показания не только на своих прихожан, но и на отца Александра Меня и близких ему людей.
Начались обыски и многочасовые допросы отца Александра и наиболее активных прихожан Новой Деревни. Первый допрос отца Александра в КГБ состоялся 20 декабря 1983 года. В результате всех проведенных обысков сотрудники КГБ нашли совсем немного. Огромное количество литературы и множительной техники хранилось у других, никак не скомпрометированных людей, часто даже далеких от религии, но готовых помочь тем, кого преследуют власти. Отцу Александру пришлось приостановить деятельность некоторых малых групп, но он продолжал служить, проповедовать и приводить ко Христу множество людей даже в таких невероятных условиях.
Вышеописанные события примерно совпали по времени с назначением в 1983 году в новодеревенский храм нового настоятеля – отца Иоанна Клименко. Он оказался не менее лоялен КГБ, чем предыдущий настоятель отец Стефан Середний.
Вот как описывает нового настоятеля Александр Зорин: «Отец Иоанн Клименко своей неприязни к нам не скрывал. Отца Александра и его паству называл не иначе как “Али-Баба и сорок разбойников”. Перед проповедью батюшки он выходил из алтаря и глазами обшныривал каждого, кто стоял впереди. Искал магнитофон – криминальный материал для своих донесений наверх. Но мы приспосабливались: магнитофон прятали в сумку, а микрофончик за чью-нибудь спину.
Он был важный, неторопливый, передвигался по храму плавающей походкой. Тотчас, как заступил на приход, наладил правый хор, водрузив туда свою дородную жену, а сноху поставив регентшей. <…>
Приходская касса сельского храма небогатая. А он заставлял платить всем хористам по десятке за службу. Тогда это была непозволительно большая плата. Службу о. Иоанн вел не очень аккуратно. Бывало, что и сокращал против правила. Старухи его недолюбливали. И окрестили за его котоватый вальяжный вид котом. В конце концов он чем-то им крепко досадил. Они жаловались на него епископу, но реакции не последовало. Тогда чуть было не расправились самосудом, да вступился наш батюшка – спас бедолагу.
Было это на Светлой неделе. Я приехал раненько, поспел к проскомидии, чтобы одному из первых исповедаться у батюшки. А застал картину весьма удручающую. Храм был полон разъяренных женщин, которые не хотели, чтобы о. Иоанн служил обедню. Они возмущались, двигались плотной массой туда и сюда и были похожи на стаю стрижей в небе, дружно атакующую коршуна. А коршун мечется: то спрячется в алтарь, то опять выйдет с увещеванием, что еще сильнее разжигает атакующую сторону. И никуда бы коршуну не деться, того и гляди посыплются перышки, как вдруг из левого притвора появился отец Александр и густым умиротворяющим голосом запел: “Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!” Смолкли крики. Сначала робко, потом дружнее подхватили рассерженные женщины живительный пасхальный тропарь, и вскоре служба пошла своим чередом».
Прихожан еврейского происхождения отец Иоанн откровенно недолюбливал. Одной из таких прихожанок была регент второго хора София Рукова. Она вспоминает: «Новый настоятель о. Иоанн, сменивший прежнего, во время чтения шестопсалмия дал мне знак следовать за ним. Приведя в “сторожку” (так мы называли церковный домик), грозно спросил (а был вдвое выше меня): “До каких пор ты будешь стоять у меня поперек дороги?!” (Дело, кстати, происходило в субботу вечером, накануне Прощеного воскресенья.) Я на миг потеряла дар речи, потом сказала: “О чем вы, отец Иоанн, как я могу стоять у вас поперек дороги? Вам не нравится, что я регентую на левом клиросе? Так вы вольны меня заменить. Но представьте себе, как на это посмотрит народ – ведь я здесь уже около 10 лет…” А к тому времени и все певчие, и прихожане – как москвичи, так и местные, – очень благоволили ко мне. “Сколько тебе тут платят?!” – снова грозно спросил он. “Ничего не платят. Я же работаю, и у меня вполне достаточная зарплата. Только на именины дарят 10–15 рублей да после отпевания дают иногда один рубль на такси до станции” (это было правдой). Он замолчал, не зная, что еще сказать, но я добавила: “Я только прошу вас – если вы замените меня кем-то другим, то позвольте мне просто петь хотя бы в самом последнем ряду среди певчих”. Он ничего не сказал, и мы вернулись в храм, где как раз кончилось чтение шестопсалмия и о. Александр уже произносил ектению. На следующий день он просил у меня прощения, как и было положено. Я полагала, что инцидент исчерпан. Но… Прошло сколько-то дней. И одна из девушек правого хора, Ю., рассказала мне, что о. Иоанн посылал ее в Патриархию к епископу, чтобы тот благословил Ю. заменить меня на левом клиросе, как того требует настоятель о. Иоанн. Епископ спросил ее: “А кто та, кого вы должны заменить?” – “Духовная дочь о. Александра”. – “Ну тогда и будет так, как скажет о. Александр”. Ю. обо всем рассказала моему отцу, он посмеялся в усы, и я осталась на своем месте».
Еще несколько эпизодов, связанных с отцом Иоанном Клименко, описывает Владимир Ерохин: «В то время настоятелем у нас в Новой Деревне был отец Иоанн (Пер Жан, как называл его на французский манер о. Александр Мень). На Пасху Пер Жан, обведя затихший полутемный храм десницей, произнес такую проповедь: “Есть два греха: пьянство и прелюбодеяние. Все согрешили, и ни один не покаялся”. Однажды Шишкарев попал к нему на исповедь. Отец Иван не очень внимательно слушал, его мучила какая-то мысль. Наконец он перебил: “А зачем ты сюда ходишь?” – “Как зачем? – опешил Володя. – Я православный христианин, хожу в церковь…” – “Но ты же русский человек!”– простонал Пер Жан. “Во Христе мы все евреи”, – напомнил Шишкарев. Настоятель глубоко задумался и сказал (как раз звучала Херувимская): “Как говорил товарищ Сталин, ты ни Богу свечка, ни черту кочерга”»10.
Свое отношение к отцу Александру Меню отец Иоанн Клименко красноречиво описал впоследствии на одном из допросов (авторский стиль, орфография и пунктуация приведены в полном соответствии с протоколом):
«Священник А. Мень был обычным, рядовым сереньким и средненьким служителем Церкви. Музыкальных данных не имел, слуха не имел, голос сильный, громкий, но неприятный. Его речами и беседами бывали очень довольны москвичи и приезжающие иногородние. Местные люди (г. Пушкино и Новая Деревня) не обращали на него внимания. Священник А. Мень был более внимателен к прихожанам, приезжающим из Москвы и других городов. А если смотреть с точки зрения национальности, то его внимание было сосредоточено на прихожанах еврейской национальности и на тех прихожанах, у которых один из родителей еврей. <…> Образование священника А. Мень выглядит так, что не поверишь, что он окончил 10 классов, а если и окончил, то был плохим учеником. Его богословское образование очень и очень слабое. Что может получить заочник Семинарии и тем более заочник Академии, посещавший учебное заведение 10–14 дней в учебном году, а дома нет книг, кроме конспектов? Заочное обучение существует для того, чтобы священники без образования получили что-либо. О. А. Мень был священник, учащийся заочно. Кому-то представляется возможность верить в то, что книжицы, подписанные А. Мень, принадлежали ему, а я их читал. Все они богословски очень слабы и незначительны и не принадлежат ему».
Примечательно то, что сам отец Александр крайне бережно и деликатно относился к своему коллеге и не только спасал его от гнева местных прихожанок, как это описал Александр Зорин, но и берег его самолюбие, регулярно направляя всех членов своей семьи к нему на исповедь и советуясь с ним по личным и хозяйственным вопросам, что также сообщает в своем отзыве отец Иоанн.
С подачи Владимира Никифорова в начале 1984 года был арестован прихожанин новодеревенского храма искусствовед Сергей Маркус. Кроме того, Сандр Рига, не имевший отношения к приходу отца Александра, но хорошо с ним знакомый, был помещен по сфабрикованному диагнозу на «бессрочное лечение в специальную лечебницу закрытого типа» в Благовещенске, то есть в психбольницу.
Во время обыска при аресте Сергея Маркуса в январе 1984 года у него были изъяты книги религиозного содержания, кассеты с религиозными песнопениями, иконы и машинопись книги А. Солженицына «В круге первом». Немалую роль сыграла неосторожность, с которой Сергей взаимодействовал с иностранными христианскими организациями, готовыми помогать православным в СССР11. Основными свидетелями по делу Маркуса стали люди, у которых была найдена полученная от него религиозная литература и которые при этом оказались готовы публично подтвердить, что Маркус высказывался «антисоветски», говорил об отсутствии в СССР свободы вероисповедания, одобрял деятельность «Солидарности» в Польше12 и т. п.
В процессе следствия Сергея Маркуса запугивали, пытаясь принудить к даче показаний против его духовного отца Александра Меня и многих друзей. Маркус не признал себя виновным, а в последнем слове на суде зачитал тексты своих писем, перехваченных из тюрьмы чекистами, в доказательство того, что в них нет ничего, кроме правды. В итоге решением суда Сергей Маркус был приговорен к трем годам лагерей общего режима по статье 190 («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») и отбывал заключение в Туве, а религиозную литературу, упомянутую в приговоре, было постановлено сжечь. Таким образом, на протяжении следствия Сергей Маркус вел себя достаточно последовательно. Метаморфоза произошла позднее. При отбывании срока он раскаялся и в 1986 году публично выступил с призывом «отказаться от религиозного диссидентства и участвовать в “Перестройке” на условиях диалога Церкви и государства». Как вспоминает Александр Зорин, «С. М. незадолго до своего освобождения из лагеря переслал через кого-то батюшке письмо. Большое, на 20 страницах, датированное 8 ноября… А на очередном допросе отцу А. предложили с письмом – ксерокопией – ознакомиться: “Оно адресовано вам”. Оно адресовано нам, прихожанам Новой Деревни, и потому батюшка дал мне его прочитать.
Автор сначала, как формулу приличия, приносит свои покаяния и тут же переходит к “общим” ошибкам, общим его и его духовника. Осуждает “малые группы”, “антисоветизм”. Называет приход “нелегальной организацией” и “подпольной церковью”. Все эти “плямбы” он вешал на “мы” – на себя и на адресата. Рассуждает об антиномии Духа и материи, антиномии Церкви и государства, социализме 80-х годов. Анализирует наше отношение к социализму… Словом, демагогическая инспирированная чепуха. Инспирированная собственной трусостью. В конце призыв: наложите на свою АНТИ (всякого рода) деятельность мораторий. В противном случае – идут угрозы, предупреждения.
Один из пунктов письма – попытка осмысления марксизма как передовой системы взглядов современного “рабочего” интеллекта. Системы “прогрессивной и жизнетворной”. Марксизм-де, усваиваясь странами “третьего мира”, “оздоровляет политическую атмосферу и завоевывает пространство”. У нас была “неверная ориентация на размножение литературы, распространение Библий, катехизацию, связь с иностранцами и т. д.”. Это все ослабляет внутреннюю духовную жизнь. И в конце письма – маленькая невинная просьбишка: “Дайте это письмо прочитать Елене Владимировне”. Елена Владимировна13 прошла сталинские лагеря и тюрьмы, почти совсем потеряла зрение, ей уже за восемьдесят. Что означает этот крючочек? Что ИМ сейчас-то от нее нужно?..
В Фомину субботу С. М. пожаловал к батюшке собственной персоной. И запел ту же песню: “Наш приход – среда скрытого антисоветизма, в нашем приходе осели бывшие друзья Солженицына”. – “Но знаете ли вы хотя бы одного друга Солженицына в нашем приходе?” – спросил батюшка. “Нет, – сознался С. М., – но в нашем приходе гуляют антисоветские тексты”. – “Но где они, видели вы хотя бы один?” – “Здесь не видел, но у меня дома были…” <…>
“Можно ли мне по-прежнему считать себя вашим прихожанином?” – спросил С. М. Отец А. примирительно, но однозначно ответил: “Видимо, я недостаточно убедителен был для вас в прошлом, это привело к печальным результатам. Вам нужен другой духовник”».
Не вызывает сомнений то, что ни у Никифорова, ни у Маркуса не было каких-либо заданных предпосылок к совершению злодеяний по отношению к своему духовнику и прихожанам его храма. Однако методы воздействия на подследственных, применяемые сотрудниками КГБ, мало кто смог бы вынести без последствий для окружающих. Андрей Черняк вспоминает в этой связи ответ отца Александра на вопрос о мотивах «раскаяния» священника Дмитрия Дудко: «Нас с вами там не было. Мы не знаем, как сами повели бы себя в этой ситуации. А он сидел еще при Сталине».
Во время следствия по делу Маркуса на отца Александра, Андрея Бессмертного и нескольких других прихожан Новой Деревни оказывалось давление. В частности, отцу Александру во время допросов угрожали запретом служения в московских и подмосковных приходах, многократно повторяли, что в ближайшее время будут арестованы его ближайшие последователи – Александр Борисов, Андрей Бессмертный и др.
В какой-то момент у отца Александра на фоне переживаний за приход возникло воспаление суставов, и он часто не мог спать ночами от боли. Сергей Бычков вспоминает о том, как однажды отец Александр сказал ему, что бессонными ночами обычно работает над составлением Библейского словаря. «Я в это время читал испанского писателя Мигеля де Унамуно и процитировал отцу Александру запомнившуюся мне фразу этого писателя: “У меня болит Испания”, – рассказывает Сергей Бычков. “А у меня болит Новая Деревня”, – мгновенно отреагировал отец Александр». Конечно же, он имел в виду своих прихожан, которые «попали под удар» в результате сложившейся ситуации, когда силы зла пытались сокрушить приход. Сам отец Александр стоически переносил эти испытания и «принимал удар на себя» всегда, когда это было возможно. Он свято следовал словам Христа о том, что «пастырь добрый полагает душу свою за овец своих».
«Я ни разу не видел его в плохом настроении, – вспоминает сын отца Александра Михаил. – Отец настолько был человеком жизнерадостным (и это было основано на глубоком христианском понимании мира), что даже в начале 80-х, когда происходили и обыски, и вызовы на Лубянку для допросов, – он об этих событиях, о которых можно было тогда только с содроганием рассказывать, говорил, – чтобы оградить семью, успокоить мать, – в шутливом тоне. И действительно, было ощущение, что он и из этих серьезных неприятностей, и из каких-то других ситуаций выходил победителем…»
С конца 1983-го до сентября 1986 года отца Александра регулярно вызывали на допросы в Совет по делам религий, где с ним подолгу беседовали сотрудники КГБ. «“Вызывают на допрос. В Совет по делам религий”, – описывает обычный для тех лет диалог с отцом Александром Владимир Файнберг. – “Почему не в КГБ?” – “Наверное, так им удобнее. Так сказать, под религиозной сенью… Вернее – антирелигиозной”. Палит солнце. Рядом рокочет Садовое кольцо. В запахе гари гонит оно бесконечный поток автомашин. Под чахлыми липами идут прохожие. Почти каждому из них всего через полтора-два года станет известно имя человека, которого сейчас допрашивают. Оттуда отъезжают “волги” с зашторенными задними стеклами. Может быть, в одной из них вас увозят на Лубянку или в Лефортово…»14
В первой половине 1980-х прихожане Новой Деревни ждали арестов. Обыски стали обычным делом. Молились за отца Александра. Старались не собираться в сторожке, не задерживаться в храме и рядом с ним. Было известно, что из домика напротив храма ведется видеосъемка всех входящих и выходящих. Но отец Александр оставался спокоен и радостен, говоря: «Если мы нужны Господу, Он удержит нас и на ниточке». Когда в 1984 году Александр Кунин спросил батюшку, о чем сейчас важно молиться, то отец Александр попросил его молиться о нем, процитировав слова из Евангелия: «Поражу пастыря, и рассеются овцы».
Однажды Владимир и Евгения Архиповы получили конверт с краткой запиской от отца Александра. Их поразило то, что в записке было указано время ее написания с точностью до минут, что не было характерно для батюшки. Впоследствии выяснилось, что отец Александр писал эту записку по дороге на допрос. Андрей Тавров вспоминает, как спросил отца Александра, не страшно ли ему. «Нет, – ответил отец Александр, – не страшно. Просто каждый раз, когда я туда еду, я не знаю, вернусь я назад или нет».
Для уединенных бесед в эти годы отец Александр часто предлагал своим прихожанам совместную прогулку на кладбище неподалеку от храма, к могилам Елены Семеновны и Веры Яковлевны. После молитвы об упокоении усопших обсуждались дела и ближайшие планы. «Был яркий солнечный день, собралась довольно большая группа жаждущих поговорить с батюшкой, – вспоминает священник Михаил Залесский. – Отец Александр вышел за ограду и направился в сторону кладбища, сказав: “Ну, пойдём, армия Трясогузки!” Он был в белой рясе, сияющей на ярком солнце неземным светом. Картина шествия была впечатляющей. Отец Александр привел нас на могилу своей матери, Елены Семеновны, и начал беседовать со всеми по очереди. Одна из ожидавших разговора с ним сказала: “Вот, Елена Семеновна и после смерти собирает нас у себя” – и стала вспоминать, как раньше они собирались на даче, которую Елена Семеновна снимала для таких бесед. Подошла моя очередь. Недолго, но достаточно детально обсудили мы структурные особенности библейских текстов».
Отношение отца Александра к кладбищам было позитивным. «Здесь хорошо. Здесь всё – правда. Все погоны и чины остались позади. Здесь всё, как оно есть», – говорил он. Но даже на кладбище батюшка вынужден был сохранять бдительность – на Ярославском шоссе, проходящем невдалеке, время от времени останавливались незнакомые машины, слежка не прекращалась. Даже в Коктебель, куда отец Александр ездил в отпуск, Комитет госбезопасности направлял своих «следопытов». В отсутствие батюшки его дом «навещали», вещи просматривали и с большой вероятностью фотографировали рукописи. Евгений Пастернак вспоминает о том, что в саду рядом с домом, где они с женой снимали комнату в Коктебеле, как выяснилось позднее, под дощатым столом, за которым они обедали, было установлено записывающее устройство с микрофоном, поскольку за этим столом они периодически встречались с отцом Александром, жившим тем летом в соседней комнате. Хозяйка дома, которая очень тепло относилась к своим постояльцам, со слезами на глазах рассказывала о том, что ей угрожали сотрудники КГБ и она ничего не могла поделать в этой ситуации15.
В КГБ отчетливо понимали, насколько опасен для властей человек, встреча с которым буквально переворачивает сознание людей и превращает в труху призывы правительства стремиться к победе коммунизма. Внутренняя свобода и талант отца Александра, его свидетельство о живом Христе вызывали резкое неприятие властей предержащих. В КГБ отцу Александру был присвоен псевдоним «Миссионер», что очень точно отражает призвание их «подопечного». В соответствующих отчетах его называли «ДОН» – долговременный объект наблюдения. Таким образом, за отцом Александром была установлена многолетняя слежка, что подтверждает и рассекреченное со временем письмо генерала КГБ А. Олейникова, в котором он упоминает стукачей, внедренных КГБ в новодеревенский приход.
Евгений Рашковский запомнил вопрос, с которым в тот период обратился к нему «кум»16 при попытке вербовки в осведомители о ситуации в новодеревенском приходе: «Вы не хотели бы как-то ярче проявить свою гражданскую позицию?» – «Моя позиция – это мой труд», – ответил Евгений.
Многочисленные допросы в КГБ имели целью добиться от отца Александра «раскаяния» за его публикации на Западе, организацию малых групп и особенно – религиозное воспитание детей. При обыске, как рассказывают, вошедшие говорили: «Оружие, наркотики, религиозную литературу для детей – на стол!» «Сказал мне следователь: “Дотронетесь до детей – р-р-руки отобьем!”» – заметил однажды отец Александр в разговоре с Владимиром Юликовым. В вину отцу Александру вменялось также крещение людей без регистрации, в то время как предъявление паспорта новокрещаемыми, если они имели официальную работу, представляло серьезный риск потери этой работы. Любые публикации на религиозно-церковную тематику в западных журналах и альманахах типа «Вестника РХД», издававшегося в Париже, также приравнивались к преступлению в глазах властей, а число таких публикаций в 1980-х годах росло. Если авторы подобных статей, по информации КГБ, были прихожанами отца Александра, то его начинали еженедельно вызывать на допросы. При этом отец Александр четко понимал, какие испытания по силам тому или иному его прихожанину, и в случае прямого вопроса от КГБ считал вполне приемлемым признание человеком своего авторства той или иной статьи с оговоркой о том, что статья передавалась друзьям и знакомым в рукописи, а способ ее попадания на Запад автору неизвестен.
Публикации на Западе собственных книг и статей отца Александра вызывали особую ярость КГБ – все псевдонимы автора были к тому времени уже давно расшифрованы чекистами. По этой причине отдельные тома «Истории религии», вышедшие в Брюсселе, датированы более ранним годом издания по сравнению с фактической публикацией, что позволяло несколько отодвинуть в прошлое актуальность события. В частности, при издании в 1983 году последнего тома шеститомника «На пороге Нового Завета» под авторским псевдонимом Эммануил Светлов издательство «Жизнь с Богом» в качестве года издания указало 1972-й, в том числе и для того, чтобы избежать проблем, связанных с подписанием СССР конвенции об авторских правах. Выход этого издания вызвал шквал угроз со стороны следователей КГБ, которые предупредили автора о том, что следующая книга станет формальным поводом для тюремного заключения или как минимум прекращения служения. И всё же в следующем, 1984 году в брюссельском журнале «Логос» состоялась публикация статьи отца Александра «Введение в христианскую веру и жизнь (в помощь катехизатору)».
В некоторых случаях перед началом допроса отец Александр ехал к своему правящему епископу, митрополиту Крутицкому и Коломенскому Ювеналию, чтобы согласовать с ним очередной вариант так называемого «покаянного» письма. И каждый раз в Совете по делам религий ему говорили о том, что не видят раскаяния в предложенном им тексте, в то время как целью работы «органов» было именно выступление отца Александра в прессе с раскаянием. От него также требовали назвать активных прихожан, чтобы стало возможным «обезглавить» приход, скомпрометировав или арестовав одновременно батюшку и ключевых ведущих малых групп. Эта процедура повторялась снова и снова, с незначительными изменениями сценария, в течение многих месяцев. А в одной из московских квартир во время каждого допроса заветного телефонного звонка от Алика ждали Розочка и Маруся (Роза Марковна Гевенман и Мария Витальевна Тепнина), готовые, как и полвека назад, к возможному аресту дорогого им человека; они вместе молились за него и крепко обнимались, услышав наконец его голос в телефонной трубке. Когда однажды Сергей Бычков спросил отца Александра о том, чего же добиваются от него «органы», отец Александр ответил: «Они хотят меня дудкизировать»17.
В другой раз, когда он вышел из КГБ после жесткого допроса, кто-то спросил его, было ли ему трудно. «Вы забываете, что я священник, – ответил отец Александр. – Я могу разговаривать с кем угодно, мне это никогда не трудно».
«Я никогда специально не старался, в отличие, скажем, от о. Дмитрия Дудко, чтобы меня посадили, – цитирует Михаил Завалов размышления отца Александра в свете возможного скорого ареста. – Но сейчас в их плане работы я стою на первом месте, поскольку всех священников-диссидентов уже пересажали, а им надо работать. Сейчас Мень – как пень. Так вот, друзья мои, если что-то со мной случится, я бы очень хотел, чтобы ваша жизнь продолжалась, как это было и при мне: чтобы вы продолжали встречаться, делать те же дела…»
«Если меня возьмут, не смущайтесь, – вспоминает Евгений Рашковский слова батюшки перед поездкой на допрос. – Господь вам найдет своих пастырей».
Ив Аман, атташе французского посольства в Москве по культуре в те годы, приводит написанный иносказательно ответ отца Александра на вопрос о его мнении по поводу возможности отъезда из страны в свете грядущего ареста: «Моя болезнь, развивающаяся угрожающе быстро, – лишь часть общей эпидемии. От этого не существует лекарств. Перебраться в незараженный район невозможно, да у меня и нет особого на то желания. Остается лишь верить, надеяться и продолжать работать».
По воспоминаниям Александра Зорина, последний допрос отца Александра вел Генрих Михайлов, автор атеистических брошюр. Основная масса сведений о приходе, которыми к тому времени располагали органы госбезопасности, была основана на показаниях Никифорова. Сведения эти касались структуры и деятельности прихода, в то время как двадцатистраничное письмо Маркуса более позднего времени добавляло масла в огонь, трактуя цели существования малых групп как прокатолические. И снова отцу Александру угрожали лишением сана и возбуждением дела. В качестве непосредственной улики на этот раз ему был предъявлен проект катехизации по «Символу веры», который, по словам отца Александра, представлял собой план его будущей, ненаписанной книги. «К 88-му году18 они хотят очистить Церковь, – цитирует Александр Зорин пояснения отца Александра по итогам допроса. – Одного священника выслали, одного посадили, со мной пока не знают, что делать, но вроде бы гнут на покаяние. Письмо, которое я им написал, не удовлетворило, требуют другого варианта. В пятницу еду к митрополиту с новым письмом, вместе отредактируем, поправим, и я отнесу. Просили доставить лично. Митрополит настроен доброжелательно, обещал сделать всё от него зависящее. А что от него зависит?.. Всё решается на других уровнях, в иных сферах…»
Митрополит Ювеналий, в 1977 году назначенный митрополитом Крутицким и Коломенским, правящим архиереем Московской епархии (в границах Московской области, за исключением города Москвы), во многих случаях поддерживал отца Александра. Познакомившись с ним, отец Александр сказал брату: «Ты будешь смеяться, но митрополит оказался верующим». «Дело в том, что мы выросли в “катакомбной” церкви, – поясняет Павел Мень, – и мы прекрасно знали, что в епископате одни идут на компромиссы, а другие идут совсем другим путем, и Александр достаточно хорошо понимал всю ситуацию».
Впрочем, отец Иоанн Клименко имел свою точку зрения на взаимоотношения епископа и второго священника вверенного ему храма: «Митрополит Ювеналий объяснял свои взаимоотношения с о. А. Менем чуткими по той причине, что за А. Мень внимательно смотрят за границей. И если у митрополита будут плохие отношения с о. А. Мень, это будет значить, что у нас гонения на духовенство. Во избежание такого недоразумения Митрополиту пришлось быть в хороших отношениях с А. Мень. Все Митрополиты и Епископы, члены Св. Синода и другие (кроме ректора Московской духовной академии, там Мень уделялось много внимания), смотрели на о. А. Мень как на обычного бездарного священника и никто не имел к нему никаких претензий. О. А. Мень был для них недоразумением. Все знали, что его студенческие способности и священнические и проповеднические – во всем он был незначительным сельским священником, на которого не обращали внимания» (авторский стиль, орфография и пунктуация приведены в полном соответствии со свидетельскими показаниями отца Иоанна Клименко).
Весной 1986 года КГБ предпринял очередную акцию по отношению к отцу Александру и новодеревенскому приходу в рамках «социальной профилактики». В конце марта 1986 года в ЦК КПСС был направлен отчет Пятого управления КГБ, «курировавшего» религиозную жизнь граждан СССР, в котором было сказано следующее: «По нашим материалам корреспондентом газеты “Труд” Н. Домбковским подготовлена статья “Крест на совести”, которая готовится к печати».
Указанная статья вышла в двух номерах газеты «Труд» за 10–11 апреля 1986 года. Священник Александр Мень представлен в ней кратко: «Организовал религиозный кружок. Нелегально распространял магнитофонные записи лекций сомнительного содержания». В публикации идет речь о тайной встрече в московской квартире на «Речном вокзале» американского священника и члена редколлегии «Вестника РХД» отца Иоанна Мейендорфа с отцом Александром Менем, Глебом Якуниным и несколькими их последователями, на которой якобы обсуждалась идея рукоположения в США выходцев из СССР иерархами американской православной церкви и последующего создания ими у себя на родине тайных приходов. «Чтобы упростить задачу подготовки подпольных священников, решить проблему “кадров”, – пишет Домбковский, – участники встречи предложили открыть в СССР заочный сектор Свято-Владимирской духовной академии, находящейся в Нью-Йорке. Ну а если кто-нибудь попытается помешать реализовать эти планы, “борцы” готовы предоставить мировой общественности “полную информацию о гонениях за веру”». Между делом автор останавливается более подробно на описании участников встречи: «Александра Вольфовича Меня голыми руками не возьмешь. Лукав отец Александр!» И хотя первоначально прямая речь отца Александра в статье приведена достаточно корректно: «Никто меня никогда не преследовал. Служил и служу – уже двадцать семь лет на одном и том же месте, в Подмосковье», его ответ на провокационный вопрос, поднятый Домбковским: «Вас на Западе хорошо знают – вот сколько книг вы там издали», передан уже явно утрированно: «Сам не знаю, как они там оказываются! Я так, для себя заметочки делаю, ну, друзьям даю почитать. Вот кто-то и передал на Запад. Лично я – ни-ни. Я вообще, сколько помнится, ни с одним иностранцем не встречался. Ну, разве только кто зайдет на службу – так ведь храм для всех открыт. Мое дело – проповедовать смирение и божьи заповеди…» И далее автор статьи весьма одиозно трактует деятельность и мотивацию батюшки: «Этот материал уже готовился к печати, когда Александр Мень направил в Совет по делам религий при Совете Министров СССР официальное письмо, протестуя против использования его имени в антисоветской пропаганде. На это у него хватило духу, а вот о прочих своих деяниях он не написал ни слова. Видно, память подвела. Много чего не помнит Александр Вольфович. И незаконных религиозных утренников, и лично им озвученных слайд-фильмов религиозно-пропагандистского характера, которые нелегально распространял среди верующих, и встречи на “Речном вокзале”. Такую забывчивость, впрочем, несложно объяснить – всю жизнь стремился батюшка устроиться получше, и вспоминать неприятное ему ни к чему. <…> Кривая дорожка все дальше уводила Меня от нормального жизненного пути, приведя в конце концов в ряды “оппозиционеров”».
«Помню, как в апреле 86-го года я сидела на вечере В. Непомнящего и получила записку от Жени Березиной19 о том, что сегодня в газете статья об отце, – вспоминает Наталья Трауберг. – А я еще утром, идя по Тверской, увидела на стенде эту мерзейшую статью в газете “Труд”. Я стала копаться в сумочке и нашла записку, написанную отцом Александром зеленым карандашом еще лет десять назад. Там написано: “Не бойся, червь Иаков, малодушный Израиль. Я Господь Бог твой, держу тебя за правую руку и говорю, не бойся, Я помогаю тебе” (Ис. 41: 14). А на другой стороне: “И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я буду водить вас и укреплять вас”. Я вынула эту записку и послала Жене, потому что она написана прямо к этому случаю»20.
«Я играл концерт в одном закрытом институте и был поражен, увидев на стенде “Происки империализма” рядом с карикатурами на толстых буржуев и империалистов в котелках и с бомбами в руках статью “Крест на совести”. Она была увеличена фотоспособом метр на метр!» – вспоминает Олег Степурко.
«Обычно такие публикации были прелюдией к аресту, – рассказывает Владимир Илюшенко. – Прочтя статью, я дал отцу телеграмму и поехал в Семхоз. Хотелось как-то подбодрить его. Вопреки ожиданиям, он не был не только подавлен, но даже сколько-нибудь расстроен. Он был, как всегда, бодр, деятелен и абсолютно спокоен. Настроение у него было хорошим (у меня – гораздо хуже). Тогда я еще раз убедился, насколько он полагается на волю Божию, насколько он свободен от суда земного. Он даже не хотел говорить об этой статье, отделался двумя словами и заговорил о другом».
Таким образом, в самом начале смены общественных парадигм на заре «Перестройки» в СССР официозная газета «Труд», выходившая тиражом 17 миллионов экземпляров, громогласно выступила с обвинениями отца Александра в организации религиозных кружков, нелегальном распространении магнитофонных записей лекций и участии в организации подготовки подпольных священников. Предполагалось, очевидно, что эта публикация станет последним аккордом перед арестом опального священника, но случилось так, что она стала последним открытым выступлением КГБ против батюшки (сомнений в том, какая организация стоит за именем Н. Домбковского, ни у кого из прихожан Новой Деревни не возникло), поскольку атмосфера в стране в это время уже начинала стремительно меняться. Несмотря на то, что допросы отца Александра длились вплоть до начала сентября 1986 года, ареста не последовало. «Однажды прямо с Лубянки он пришел ко мне, однако не усталый, не измученный, а полный кипящей энергии, бодрый и даже довольный тем, как он провел “беседу”, – продолжает Владимир Илюшенко. – Он не уклонялся от разговоров с ними. Он пользовался случаем, чтобы даже этих людей наставить на путь добра, и они это чувствовали. Они читали его книги. По некоторым беглым деталям я понял, что он вызывал у них не просто уважение, но даже некий пиетет. Им как бы хотелось оправдаться перед ним». В конце концов чекисты вынуждены были принять предложенную батюшкой версию «покаяния», которое в виде письма в редакцию было опубликовано 21 сентября 1986 года в той же газете «Труд»:
«Сознаю, что, сам того не желая, допустил нарушения законодательства о культах. Так, некоторые мои незавершенные рукописи и магнитозаписи вышли из-под моего контроля и получили хождение. Мое общение с прихожанами храма, вопреки моим намерениям, привело к прискорбным для меня фактам. Некоторые из моих прихожан оказались виновными в противообщественных поступках или на грани нарушения закона. Считаю, что несу за них определенную моральную ответственность. Кроме того, публикация моих богословских работ в западном католическом издательстве “Жизнь с богом” была использована западной прессой для причисления меня к “оппозиционерам”. В настоящее время я более строго взвешиваю мои действия».
Как всегда, батюшка «принял огонь на себя», взвалив на свои плечи то, в чем Комитет госбезопасности обвинял его прихожан. Ни малейших пагубных последствий для паствы отца Александра и его дальнейшей деятельности это письмо не имело.
Из рассказа Валентины Кузнецовой: «В то время, когда в газете “Труд” появилась мерзопакостная и стопроцентно лживая статейка под названием “Крест на совести” и отца Александра через день таскали в КГБ, так что мы с ужасом ждали его ареста, вдруг наступило молчание… Как его понять? Затишье перед бурей?
И вот однажды отец Александр мне говорит:
– Знаете, кажется, что-то изменилось, ветер подул в другую сторону. Со мной N поздоровался.
А было это так: отец Александр приехал по делам в Патриархию, открыл одну дверь, увидел, что там какое-то собрание, и дверь закрыл. Но вдруг из дверей выскакивает этот самый N и сердечно с ним здоровается.
– А вы с ним знакомы? – спрашиваю я.
– А как же! Мы с ним друзьями были.
– И он перестал с вами здороваться?
– Ну, как перестал… Просто, когда я шел, он начинал с кем-то увлеченно разговаривать, или за окном его что-то заинтересовало… Что-то меняется! А что не здоровался… Понимаете, он сибарит, собственный комфорт ему всего дороже.
Позже я узнала, что у N была кличка Флюгерок…»
По воспоминаниям Андрея Еремина, семья Горбачевых с большим уважением относилась к академику Д. С. Лихачеву21, который однажды передал жене Горбачева Раисе Максимовне шеститомную «Историю религии» с указанным на ней именем автора: «Э. Светлов». Книги Раисе Максимовне очень понравились. Через некоторое время после публикации в газете «Труд» Д. С. Лихачев раскрыл Раисе Горбачевой настоящее имя автора впечатлившего ее шеститомника, добавив, что в настоящее время отцу Александру Меню грозит арест22. Допросы батюшки в КГБ с тех пор не возобновлялись.
«Четыре с лишним года в начале 1980-х оказались такими трудными, словно нас, как тех цыплят, придавили утюгом. Отец держался, – пишет Наталья Трауберг об отце Александре. – Мы писали друг другу короткие записки. Одной из темнейших зим я обозначила номера стихов “Сторож, сколько ночи? Сторож, сколько ночи?”, и отец ответил тоже одними номерами: “Приближается утро, но еще ночь”23».
Марианна Вехова в этот период спрашивала отца Александра о том, как погасить в себе неприязнь и желание отомстить тем, от кого невозможно уйти, как не попасться в ловушки обиды. Он ответил, что надо думать не об обидчике, а об Иисусе Христе. Чаще смотреть на облака, на звезды, устанавливать в себе такую тишину, как там, в вышине. А на обстоятельства смотреть как бы издали и сверху, словно вы умерли и просматриваете свою жизнь из другого мира…
«Как-то утром мы с ним прикалывали к стене карту Святой Земли, – рассказывает Владимир Ерохин. – Отец был утомлен – вчера таскали на допрос. Согнулась железная кнопка. Я выкинул ее в корзину со словами: “Если кнопка согнулась, ее уже не разогнуть”. – “Ибо кнопка подобна человеку”, – добавил отец Александр. Согнуть его было невозможно – только убить».
Впоследствии, отвечая на вопрос о «неприятностях» с КГБ, отец Александр так сформулировал свое отношение к этой теме: «Да, у меня были и трудности, и неприятности. И не мало. Но говорить об этом я не хочу. Когда меня об этом спрашивают, я всегда отвечаю, что мои духовные наставники десятки лет сидели в тюрьмах и лагерях. В сравнении с этим угрожающие письма, обыски, допросы, выпады в прессе – не такое уж тяжелое испытание. И вообще, в те годы многим доставалось. Я не был исключением – только и всего. На компромиссы мне идти не приходилось. Но за это я благодарю только Бога…» В разговоре с Ириной Макаровой-Вышеславской он уточнил: «В конце концов, неприятности в КГБ – это норма жизни для порядочного человека в России. Даже стыдно прожить без этого».
Примечания
- Архиепископ Василий (в миру Всеволод Александрович Кривошеин; 1900–1985) – епископ Русской Церкви, проживавший в Западной Европе; c 31 мая 1960 года – архиепископ Брюссельский и Бельгийский. Ученый-патролог. В 1980 году направил телеграмму Л. И. Брежневу, в которой выразил протест по поводу ареста священника Дмитрия Дудко. Высказывал в бельгийской прессе свое решительное неприятие арестов священников Глеба Якунина и Дмитрия Дудко.
- Никита Алексеевич Струве (1931–2016) – издатель и переводчик, публицист, исследователь проблем русской эмиграции и культуры России. Начиная с 1970 года – ответственный редактор журнала «Вестник РХД» в Париже. С 1978 года – глава издательства русской книги YMCA-press.
- Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) – русский политический и общественный деятель, публицист. Депутат Второй, Третьей и Четвертой Государственных дум, во время Февральской революции принявший отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.
- Из интервью Владимира Павлова автору. Март 2021 года.
- Анатолий Тихонович Марченко (1938–1986) – правозащитник, известный советский диссидент и политзаключенный, писатель.
- Юлий Маркович Даниэль (псевдоним Николай Аржак; 1925–1988) – русский прозаик и поэт, переводчик, диссидент.
- Из интервью Василия Косенко Лидии Мурановой. Январь 2008 года.
- Из книги Александра Зорина «Ангел-чернорабочий».
- Сандр Рига (настоящее имя – Александр Ротбергс) родился в Риге в 1939 году. Учился в рижской школе прикладного искусства. Работал художником, санитаром, спасателем. С 1964 года жил в Москве, изучал философию, многие религиозные учения. В тридцатилетнем возрасте пережил внутренний кризис и обратился к христианству. В начале 1970-х вместе со своими единомышленниками создал первую экуменическую группу. В 1984 году стал узником совести, направлен на принудительное лечение в психбольницу тюремного типа.
- Из романа В. Ерохина «Вожделенное отечество».
- Так, Андрей Черняк вспоминает эпизод, когда Маркус без благословения о. Александра самостоятельно принял предлагаемую западными христианами помощь в виде портативной типографии и заказал ее доставку непосредственно на дом к о. Александру, после чего батюшка без секундных колебаний попросил немедленно ее убрать (из стенограммы беседы автора с А. Черняком, апрель 2021 года).
- «Борющаяся солидарность» – польская антикоммунистическая организация 1980-х годов. Возникла в подполье в период военного положения. Занимала наиболее радикальные позиции, вела активную уличную борьбу с режимом Польской объединенной рабочей партии. «Солидарность» первой в Восточной Европе сформулировала программу свержения коммунистического режима.
- Имеется в виду Елена Владимировна Вержбловская, монахиня Досифея.
- Файнберг В. Л. Отец Александр, Александр Владимирович, Саша.
- Из интервью Евгения Пастернака Лидии Мурановой, записанного в ноябре 2006 года.
- Сотрудник КГБ.
- То есть добиться заявления, аналогичного тому, с которым выступил священник Дмитрий Дудко.
- 1988-й – это год тысячелетия Крещения Руси, подготовка к которому получила общественный статус.
- Прихожанка новодеревенского храма, редактор.
- Из интервью Натальи Трауберг Лидии Мурановой. Ноябрь 2006 года.
- Дмитрий Сергеевич Лихачев (1906–1999) – советский и российский филолог, культуролог, искусствовед, доктор филологических наук, профессор, академик АН СССР. Председатель правления Российского (Советского до 1991 года) фонда культуры (1986–1993).
- Из устного рассказа Андрея Еремина автору: «В середине 80-х годов в Новую Деревню приехал академик Дмитрий Лихачев. Один прихожанин подвел меня к сидящему на лавочке невысокому, скромному седому человеку и познакомил: “Андрей, это Дмитрий Сергеевич Лихачев. А это, Дмитрий Сергеевич, наш алтарник Андрей”. Летом 1990 года я был на службе с отцом Александром в церкви в будний день. В храме почти никого еще не было, обедня еще не началась. Батюшка готовился к ней. Мы были в алтаре одни. Отец Александр повернулся ко мне и сказал: “Андрюша, мне сообщили, что Дмитрий Сергеевич очень болен. Лежит в больнице по поводу пневмонии. Ему делали уколы антибиотиков, видимо, вкололи грязную иглу и заразили сепсисом. Сейчас он умирает. Давайте с вами помолимся”. Он стал на колени перед алтарем, я тоже. И так в течение 10 минут мы молча молились. Потом батюшка поднялся и стал служить литургию. Очень скоро мы узнали, что Д. С. Лихачев выздоровел и выписался из больницы. Для меня очевидно, что они много переписывались, между ними была постоянная духовная связь».
- Ис. 21: 11–12.