Начало служения в Тарасовке. Письмо священников-диссидентов
В сентябре 1964 года отец Александр был назначен вторым священником в краснокаменную с голубыми куполами церковь Покрова Божией Матери в поселке Черкизово неподалеку от станции Тарасовка Ярославской железной дороги.
Переход из Алабина в Тарасовку стал несомненным испытанием для отца Александра. По воспоминаниям Зои Маслениковой, рассказывая впоследствии о событиях того времени, он сказал: «Я только сейчас вспомнил, как это тяжело было, какой катастрофой и падением казалось. Но память правильно работает. Это нормально, что я не помнил до сего дня об этих переживаниях…»
В Тарасовке, кроме настоятеля, отца Николая Морозова, полагались по штату еще три священника, одним из которых и стал отец Александр. Отец Николай был уже очень немолодым человеком с тяжелым характером. Отцу Александру он поручал исполнение всех треб и большей части рутинной работы, постоянно придираясь к нему. Через полгода после начала служения отца Александра в Тарасовке отец Николай был переведен в другой храм, и настоятелем назначили отца Серафима Голубцова, который оказался душевнобольным человеком, не переносившим растущей популярности отца Александра среди прихожан.
Посреди всей этой «невнятной публики, – вспоминает Людмила Улицкая, – появляется совершенно определенное лицо красивой еврейской породы, образованный, остроумный, веселый, и ко всему – православный священник! И он – знает! И знание его такого свойства, что подходит деревенским старушкам (он служит в ту пору в подмосковной Тарасовке), но также оно годится для Сергея Аверинцева, Мстислава Ростроповича и Александра Солженицына – в разные годы они приезжали к нему побеседовать о важном. И, конечно, его знание годится и нам, молодым людям, рассматривающим христианство как одну из концепций. В чем-то привлекательную, в чем-то неприемлемую».
«На свое счастье, летом 1965 года я познакомилась с отцом Александром Менем, – рассказывает Наталья Трауберг. – Мои родители жили тогда в Москве, я часто приезжала, да и переводила для московских издательств. Тем же летом я увидела Шуру Борисова, Женю Барабанова и Мишу Меерсона. Миша и Женя были очень активны, и они предъявили мне религиозное возрождение в чистом виде, поскольку они были людьми, активно возрождавшими… Оказалось, что эти мальчики всё время что-то печатают и перепечатывают, всё время что-то распространяется, читается… А я тогда много переводила Честертона, я дала им свои переводы, и они мигом разлетелись и стали распространяться.
Я жила в Литве, поэтому прихожанкой его не стала, но очень подружилась и, приезжая, каждый раз с ним виделась. Он был веселый, скромный, простой и чрезвычайно ортодоксальный: никакого “специального” впечатления на меня он не произвел. И я могу засвидетельствовать: милый, смиренный, разумный и исключительно традиционный церковный человек. Целиком обращенный к Богу. Прямо как в Библии. А как он был погружен в Ветхий Завет! Невероятно любил пророков. Он, конечно, сугубо антиохийский богослов: весь в иудейской традиции приходящих к Христу.
В 1966 году мы с отцом Александром уже сидели и обсуждали план нашего самиздата. Но людей из прихода, участвующих в этой “живой жизни”, было совсем немного, спасибо, если десять человек. Каждый приходил каким-нибудь своим, неожиданным путем. Новые люди появлялись промыслительно, все по-разному. Это распространялось само собой, “как огонь бежит”»1.
После творчески обустроенного дома в алабинском «аббатстве» вся семья отца Александра была вынуждена перебраться в переоборудованную мансарду родительского дома Натальи в Семхозе2, поскольку в Тарасовке не было жилья для священника. Небольшой финский щитовой домик поставили в виде второго этажа над основным домом в Семхозе и за месяц до переезда постарались привести его в жилое состояние. Жилье было спартанским. В центре – полутемная комната с выступом-«аппендиксом», двери из которой вели в кухню и в две маленькие спальни для супругов и детей. Готовили на электрической плитке, воду носили в ведрах, постоянно топили печь, поскольку дом продувался из всех щелей.
Но жизнь продолжалась. Наталья умело обустроила мужу кабинет в выступе проходной комнаты – в нем поместились письменный стол и рабочее кресло, а рядом – стул для посетителей. Под скошенным потолком прибили полки для книг и отделили закуток плотной темной портьерой.
В тарасовском храме места для приема посетителей не было. Для ночевок отца Александра после Всенощной староста храма снимала угол у своей знакомой, и ему приходилось ночевать в одной комнате с хозяйкой. К счастью, при этом доме был сад, где летом отец Александр имел возможность принимать свою паству.
Поездки на электричках стали для батюшки нормой жизни. Дорога в одну сторону занимала около часа, и это время отец Александр использовал для общения с прихожанами и для работы над книгами и письмами многочисленным адресатам.
Зарплата второго священника в тарасовском приходе была втрое ниже зарплаты настоятеля в Алабине. После вычета налогов на семью из четырех человек получалось критически мало. Некоторое время отцу Александру приходилось продавать книги из своей библиотеки. Но постепенно жалованье увеличилось и быт наладился.
Еще через несколько лет Наталья смогла провести в пристройку водопровод и канализацию, газ и центральное отопление. С изнурительным печным отоплением было покончено. Над сараем, примыкавшим к дому с северной стороны, устроили веранду. В этом летнем кабинете отец Александр любил работать в теплые месяцы года. Впоследствии веранда была перестроена в теплую жилую комнату – рабочий кабинет отца Александра, где разместилась его разраставшаяся библиотека.
С родителями Натальи жили дружно. Вечерами спускались к ним смотреть телевизор – почти единственный вид отдыха, который разрешал себе отец Александр.
«Все замечали, что у них в доме сплошные клички: Билина, Мамуха, Папуха, – вспоминает Владимир Юликов, зять отца Александра, ставший впоследствии издателем христианской литературы. – Но это очень мило было, потому что действительно Наташа носилась по дому, как муха жужжала… Я уже к этому времени разные семьи видел – видел, как живут музыканты, я жил в коммунальной квартире, – родственников, знакомых. Эта семья сразу поразила совершенно полным отсутствием каких-то перегородок, которые создают в семье раздражение, склоки, скандалы, трудности. И вот это их совершенное общение и легкость и явные взгляды, которые он на нее бросал всегда – влюбленные, такие ласковые, такие ужасно ласковые…
Столько забот. Крыша, которая течет. Это делала Наташа. Она всё время конструировала, непрерывная переделка была. То вот здесь были только терраски, здесь жил отец Александр Борисов. А позже надо было Надежду Яковлевну туда поселить. Мандельштам. Она жила на другой терраске, а значит, опять конструировалось. Придумали сарай снести и перестроить терраску. Сделали большой ему кабинет – это Наташа всё придумывала».
«Александр обладал даром моментально улавливать душевное состояние членов своей семьи и гасить “волны”, порой неизбежные в быту. Он делал это самым уместным для каждой конкретной ситуации образом – мягко или твердо, но всегда исключительно деликатно», – дополняет этот рассказ Павел Мень.
Летом участок превращался в благоухающий сад с цветником, огородом, ягодником и фруктовыми деревьями – о нем очень заботилась мама Натальи, Ангелина Петровна, которую внуки прозвали Билиной. В беседке, стоявшей посреди сада, на пишущей машинке было напечатано немало страниц из произведений отца Александра.
«Похороны Федора Викторовича (тестя отца Александра. – М. К.). И Ангелина Петровна встает и говорит (уже поминки, уже мы вернулись с кладбища): “…вы знаете, вот мы живем с моим зятем, с моей дочерью и с Федором Викторовичем столько лет…” – продолжает вспоминать Владимир Юликов. – И как-то она коротко обозначила – вот сколько мы знаем семей, где так часто ссоры между детьми и родителями, когда они вынуждены жить вместе. А здесь, сказала она, вот поверьте, за все эти годы ни разу никто из нас даже не повысил голос. Я сижу за столом. Я-то это знаю. Мне не нужно было кивать головой или поддакивать. Я просто запомнил ее слова, потому что они подтвердили то, что я видел за эти годы. А значит, и до того было так же. Вот в такую семью потрясающую я попал.
Ну как ведь жили? Огород. Федор Викторович с Ангелиной Петровной всегда накрутят помидоров, огурцов, эти банки, картошка своя, огурцы, помидоры, всё свое – полный погреб. Это же чудесно вкусно все было. В общем, вкалывали. И у них было очень уютно, вкусно, хорошо дома, и это всё делала вот эта семья. Простая русская еда. Студень был на Пасху всегда. Прекрасные были варенья, всякие соленья. Всё это было великолепно. Они привезли из Украины эти рецепты. Я там увидел впервые, что в огурцы надо положить листы черной смородины, еще что-то, какую-то там чепуху они накладывали. Такие огурцы, как у Ангелины Петровны… Это изумительно. Остановиться абсолютно невозможно. А уж ее сок, который она делала, березовый сок – и, оказывается, туда нужно положить несколько изюминок и чего-то еще, какой-нибудь кардамон, я не знаю, и это закупоривалось и ставилось в погреб до Нового года – шикарный напиток, газированный, оказывается, да еще как газированный, вкусноты необыкновенной! Итак, я попал в дом, где тепло, уютно; а через несколько лет провели отопление… Я же был молодой – поел, выпил – вот тебе и тепло. Но помню, что первое время в морозы было довольно-таки прохладно у них… В кабинете у отца была жуть какая-то зимой, как холодно. Ну просто колотун, а он сидел там и работал. На машинке. Иногда даже накинув на себя плед какой-то… Народ ехал непрерывно. Гостей иногда было трудно принимать из-за холода. А он терпел. Да он кипел там, работал! Работал практически непрерывно. Он мне давал эти книги. Все до единой книги у меня были с его автографом. Дело не в автографе. Я их все получил из его рук»3.
«Если б спросили: как чувствует себя душа, попавшая в рай? – я ответил бы: точно так, как в доме отца Александра, – пишет Владимир Леви. – Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда и нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Всё заряжено чистотой. Высота местонахождения не замечается. Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета».
Тем временем отец Николай Эшлиман и отец Глеб Якунин продолжали думать об обращении, направленном против реформы 61-го года и существующего в Церкви положения вещей. Через некоторое время после ранее описанного разговора отца Александра и отца Николая Эшлимана в Петровском состоялась встреча у отца Александра в Семхозе: приехали отец Николай и отец Глеб, А. Э. Краснов-Левитин и отец Дмитрий Дудко. Причем Анатолий Эммануилович сразу привез десятистраничный проект письма к патриарху, в котором было написано о том, что все постановления Архиерейского собора 1961 года незаконны. Необходимо отстаивать эту позицию, заявил он, вопреки любому возможному противодействию. Однако отец Александр и отец Дмитрий образовали «правую фракцию»: действовать без епископа они считали невозможным. Позиция отца Николая и отца Глеба осталась неопределенной. И тогда отец Александр предложил обсудить вопрос соборно.
Для этого обсуждения на даче у Эшлимана собрались десять человек. Всем было предложено высказать свое мнение. Закончилось же это собрание тем, что решили пригласить кого-нибудь из людей старшего поколения – в частности Анатолия Васильевича Ведерникова. Некоторые не соглашались с его кандидатурой; в итоге решили пригласить и его, и владыку Ермогена.
По итогам расширенного собора было решено подготовить проект послания церковным иерархам и светским властям. Анатолий Васильевич даже предлагал, чтобы текст этого послания был зачитан лично патриарху в Елоховском соборе во время службы, что одобил и владыка Ермоген. Отец Александр написал трехстраничный текст, обозначив в нем главное. Смысл предложенного им послания состоял в том, что реформа 1961 года противоречит не только церковной практике, но и государственным законам. В частности, отец Александр указывал на возникшее противоречие в статусе священника, который, в соответствии с существовавшим порядком вещей, мог быть избран членом местного совета, но не был допущен к членству в церковном совете. Предложенный отцом Александром текст обращения содержал множество риторических вопросов о том, насколько совместимо нынешнее положение вещей с церковной практикой.
Действительно, с момента реформы 61-го года священнослужители по-прежнему оставались в положении наемных работников, привлекаемых приходскими советами для совершения религиозных служб. Советские власти имели право отвода членов приходских советов и назначения проверенных ими людей. «Главным человеком» в приходе оставался староста. Введение в 1962 году специальных регистрационных книг делало обязательным внесение в них паспортных данных тех прихожан, которые заказывали в церквях совершение любых треб, что давало властям контроль над верующими и тем самым подвергало людей риску столкнуться на работе с нежелательными для них последствиями посещения церкви.
Отец Глеб не согласился с текстом, предложенным отцом Александром. «Нет, это для них слишком непробойно, – сказал он. – Их надо долбить! Долбить так, чтобы до них дошло». Но примерно в это время состоялся октябрьский пленум ЦК 1964 года, на котором Хрущев был освобожден от всех занимаемых им должностей, а на должность первого секретаря ЦК КПСС был назначен Брежнев. Анатолий Васильевич Ведерников обсудил сложившуюся ситуацию с отцом Всеволодом Шпиллером4 и предложил прекратить подготовку письма, ставшего, по его мнению, несвоевременным. В новых условиях, считал Ведерников, необходимо дождаться стабилизации политической ситуации в стране и затем прояснить позицию властей по отношению к решениям Архиерейского собора 1961 года. Того же мнения придерживался и владыка Ермоген.
Тогда отцы Глеб Якунин и Николай Эшлиман решили написать письмо самостоятельно. Но они оба были очень заняты служением и работой на приходах, и работа над письмом могла продолжаться довольно долго, если бы не произошло «роковое стечение обстоятельств и пересечение судеб», как называл отец Александр новый поворот событий. К составлению письма в этот момент подключился Феликс Карелин5, который в прошлом был связан с КГБ, но, будучи внедрен в качестве осведомителя в студенческий литературно-богоискательский кружок, обратился в христианство, покаялся перед членами кружка и в дальнейшем отказался сотрудничать с органами, за что отбыл срок в заключении. Карелина разыскал и привел в приход к отцу Александру Глеб Якунин.
Феликс, как рассказывал о нем отец Александр, был удивительным человеком – крайне темпераментным, страстным, умеющим много часов говорить «как по книжке». Имея схематический строй ума, он мог бы принести много пользы и для Церкви, и для дела, если бы не его безудержная натура.
По мнению отца Александра, роль Феликса оказалась роковой. Поскольку и Глеб Якунин, и Николай Эшлиман по обстоятельствам своей жизни, общей занятости и непривычке составлять подобные документы оказались не готовы к написанию подробного обращения, они попросили об этом Феликса6. Участие отца Глеба Якунина в подготовке письма ограничилось высказыванием ряда общих идей. Основная часть литературной работы была сделана Карелиным, хотя каждая формулировка обсуждалась и принималась ими втроем. Однако заслуга Эшлимана и Якунина заключалась, прежде всего, в том, что они поставили свои подписи и отказались снять их, несмотря на оказываемое на них впоследствии давление. Подпись Феликса, как бывшего заключенного, решено было не ставить, чтобы не давать формального повода для отказа в рассмотрении документа.
Когда отцы Глеб и Николай принесли письмо владыке Таллинскому Алексию7, который был управделами Патриархии, то, по их свидетельству, глаза его потеплели. У них появилась надежда, что письмо произведет благоприятное впечатление, хотя они и подозревали, что будут репрессии. Отец Александр был против того, чтобы они отправляли это письмо, и не исключал, что Эшлимана и Якунина запретят в служении немедленно по прочтении документа. В день подачи письма отец Александр встретил Карелина, который торжественно произнес: «Началось!» Отец Александр рассказывал, что он был мрачен, и высказал Карелину сожаление по поводу того, что такие священники выпадают «из наших рядов», на что Карелин ответил, как Каиафа8: «Что стоят два человека в сравнении с великим делом!»
Таким образом, 25 ноября 1965 года отцы Эшлиман и Якунин обратились к патриарху Алексию (Симанскому) с «Открытым письмом», копии которого были разосланы всем епископам внутри страны. Вскоре после этого было также отправлено заявление на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорного9, которое, по мнению отца Александра, было более удачным. В этих письмах авторы подробно говорили о неблагополучии во внутрицерковной жизни и в отношениях между Церковью и гражданской властью. Было приведено множество фактов нарушения законности в отношении Церкви. Письмо патриарху отмечало заслуги Русской церкви перед русской государственностью и культурой, а также упоминало о насильственном закрытии храмов в 1959–1964 годах. Акцент во втором письме был сделан на попустительстве Патриархии, епископата и духовенства закрытию храмов и на требовании немедленно созвать Поместный собор и отменить постановление Архиерейского собора 1961 года о реформе приходского управления.
В сущности, «Открытое письмо» было крайне дерзким шагом, поскольку никто и никогда не осмеливался говорить так с патриархом, со Священным синодом и с высшими государственными чиновниками. Местами письмо было написано в поучающем тоне и больше напоминало обличительный документ, чем письмо священников патриарху. При этом конструктивных предложений в письме не содержалось.
Как рассказывал отец Александр, реакция патриарха была противоречивой. Сначала он сказал: «Вот, все-таки нашлись порядочные люди!» – после чего добавил: «Они хотят поссорить меня с властями». При этом ни патриарх, ни архиереи не пригласили Эшлимана и Якунина для разговора, чтобы познакомиться с ними. Тем временем документ читали в верхах, печатали за границей и передавали по Би-би-си10, и авторы письма с удовольствием озвучивали его всем своим друзьям и знакомым. Отец Александр часто оказывался в общей компании с Эшлиманом и Якуниным, слушал, упражняясь в терпении, это бесконечное чтение и уже знал письмо наизусть.
В среде духовенства письмо Эшлимана и Якунина вызвало широкий отклик. К ним приезжали священники из самых разных концов страны, собирали для них деньги и были крайне вдохновлены их действием. Отношение изменилось лишь потом, когда выяснилась их диссидентская позиция, заключавшаяся в непризнании действующих церковных властей.
Энтузиазм множества священников, прочитавших письмо, был связан с тем, что они видели в нем отражение собственных надежд, связанных, в том числе, и со сменой руководителя страны, проводившего жесткую антицерковную политику. «Ожидали: вот-вот “что-то начнется”, – писал отец Александр, – но никто не шел дальше словесной и материальной поддержки священников, не решаясь подвергать опасности свое служение или семью. Ничего не “началось”, да ничего и не могло начаться: переговоры с государственными органами должны вести Патриарх и епископы, а не рядовое духовенство. Между тем Патриарх, Синод и епископат в условиях тех лет и не помышляли о возможности каких бы то ни было переговоров»11.
Наступил решительный момент. Отец Александр считал, что Эшлиману и Якунину очень важно сделать всё, чтобы сохранить себя на приходах, и не поддерживал диссидентский настрой своих друзей. По его мнению, они совершили акт своей гражданской и церковной честности, но должны были продолжать служить Церкви. Однако авторы «Открытого письма» прочно заняли диссидентскую позицию. «Тут причины были разные, – рассказывал отец Александр. – Феликс Карелин был просто экстремист, его несло. Фантастический человек. А Глеб – человек искренний и горячий. Что касается Николая Николаевича, то он – человек безапелляционный, и, заняв какую-то позицию, он всегда говорил: “Вот так, так и так”, – авторитарный был человек и признать какую-то свою ошибку он не мог (в тот момент его это страшно подвело)». «Мы выполняли императив нашей совести, – говорил спустя много лет в эфире радио «Свобода» Глеб Якунин. – И мы на тот момент писали в надежде, что если мы уж не перевернем всю ситуацию, чтобы Церковь могла действительно освободиться от ига государства и возродиться, то, по крайней мере, сделать попытку этого».
Через некоторое время Якунина и Эшлимана вызвал митрополит Пимен12 и предложил им написать объяснительную записку и дать в ней ответы на три вопроса: не изменили ли они своих взглядов; что они собираются делать дальше и не собираются ли они извиниться перед епископатом за нанесенное оскорбление. Отец Александр считал, что в этой ситуации уместно было бы написать вежливое письмо, пояснив, что авторы никого не собирались оскорблять и написали свое письмо как с церковных, так и с гражданских позиций, указав при этом на то, что письмо – это скорее вопрошание, нежели обличение. Но Якунин и Эшлиман отказались писать такое объяснение. Они, напротив, пошли к Феликсу Карелину, который, по мнению отца Александра, вдохновил их на резкий ответ в том ключе, что их взгляды не переменились и в «Открытом письме» мысль выражена точно.
На следующий день после этого, 13 мая 1966 года, митрополит Пимен временно запретил их в священнослужении. Якунин и Эшлиман ответили обличением Патриархии, протестуя против незаконного запрета. Тогда их запретили в служении постановлением Синода. Причем члены Синода, подписавшие постановление, ни разу не видели авторов письма и плохо их себе представляли.
После того как улеглись первые страсти вокруг «Открытого письма», отец Александр на свой страх и риск пошел к митрополиту Никодиму13, считая, что это единственный человек из архиереев, который способен вести диалог. Отец Александр сказал Никодиму, что хорошо знает Эшлимана и Якунина и ручается за их честность и искренность. Он также сказал, что, по его мнению, в интересах владыки, как председателя Иностранного отдела, ликвидировать этот инцидент, добавив, что личные контакты делают больше, чем любые взаимные проклятия и тексты. Он попросил Никодима встретиться с опальными священниками. Митрополит немедленно выразил готовность встретиться с ними, и отец Александр отправился к Якунину и Эшлиману. «А там у них, как всегда, было сборище, – рассказывает отец Александр, – у них непрерывно было заседание кворума, в который входили Капитанчук14, Регельсон15 и другие. Я докладываю: “Отцы, Патриархия в лице митрополита Никодима хотела бы с вами поговорить. Я был там” – и так далее. Они говорят: “Ну зачем ты был! Вообще незачем с ними разговаривать, мы не желаем с этими типами иметь дело и вообще разговаривать с ними”». Отцу Александру пришлось вернуться к Никодиму и сказать об отказе Эшлимана и Якунина вести переговоры.
В дальнейшем Николая Эшлимана и Глеба Якунина вызывали в Совет по делам религии, но власти не решились их арестовать.
Многие считали, что текст «Открытого письма» был написан Александром Менем, в результате чего власти начали за ним наблюдение. В реальности же он высоко ставил моральное значение выступления своих друзей, но свое собственное призвание видел в проповеди Слова Христова и в ответе на те духовные запросы, которые стали к этому времени созревать в обществе.
Впоследствии, когда различные официальные лица говорили отцу Александру о том, какие злодеи Эшлиман и Якунин, он всегда отвечал, что злодеи те, кто спровоцировал их на это письмо, и в первую очередь виновны хрущевские инструкции. По сути, «Открытое письмо» стало реакцией на давление, которому в конце 50-х и начале 60-х годов подверглась Церковь со стороны гражданской и административной власти. «Нравственный подвиг, – писал отец Александр, – даже не принесший видимых результатов, есть всегда невидимая победа, и потому “Открытое письмо” останется вехой в истории Русской Православной Церкви».
Примечания
- Из интервью Натальи Трауберг, размещенного на ютуб-канале: https://www.youtube.com/watch?v=PiUQ57yhOwc.
- Семхоз (Семенное хозяйство) – станция по Ярославской железной дороге (последняя перед Сергиевым Посадом). На станции Семхоз в годы войны, когда еще не было здесь ни этого дома, ни поселка, Елена Семеновна Мень, возвращаясь из Загорска в Москву, выходила, чтобы собрать хворост – топить таган у себя в коммунальной кухне на Серпуховке (после смерти о. Серафима она с мальчиками вернулась в московский дом, но их долго не прописывали, и за хлебом – выкупать по карточкам – она ездила через день в Загорск).
- Фрагмент из интервью Владимира Юликова Ольге Ерохиной.
- Протоиерей Всеволод Шпиллер (1902–1984), репатриант, в то время настоятель храма Святителя Николая в Кузнецкой слободе. Его духовными чадами были многие представители интеллигенции.
- Феликс Владимирович Карелин (1925–1992) – диссидент и религиозный публицист.
- В фонозаписи воспоминаний отца Александра следует пропуск и, видимо, значительный: не сохранилось ничего о сочинении письма. Однако из контекста видно, что о. Александр считал Карелина его фактическим автором. Об истории письма 1965 года сам Карелин писал в самиздатском журнале (Рубикон перейден // Слово. 1988. № 1): «Священник Глеб Якунин “Открытое письмо” не писал. Он торопился подписать бумагу, наскоро состряпанную А. Э. Левитиным. С этим и пришел к о. Николаю. Однако, когда о. Николай прочел левитинский “документ”, он категорически заявил: “Эту цидульку я подписывать не буду”. После этого началась серьезная и продолжительная работа над составлением “Открытого письма”. В этой работе мне пришлось принять самое активное участие. Однако мое участие сводилось в основном к работе литературной. Что же касается духа “Открытого письма”, то он почти всецело определялся личностью о. Николая».
- Впоследствии – патриарх Алексий II (Ридигер). Письмо было подано 15 декабря 1965 года.
- В доме первосвященника Иудеи Каиафы, сказавшего: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин. 11: 46–53), была решена судьба Иисуса Христа.
- Аналогичные заявления были также направлены на имя председателя Совмина СССР А. Н. Косыгина и генпрокурора СССР Р. А. Руденко.
- Русская служба Би-би-си (англ. BBC Russian Service) – британская русскоязычная общественная служба новостей.
- Мень А. Несколько слов о деле двух московских священников // Вестник русского христианского студенческого движения. 1970. № 95–96. С. 99—106. Опубликовано под псевдонимом «Аркадьев».
- С октября 1963 года – митрополит Крутицкий и Коломенский.
- Митрополит Никодим (в миру Борис Георгиевич Ротов; 1929–1978) – иерарх Русской Православной церкви; с 1963 года митрополит Ленинградский и Ладожский. Председатель Отдела внешних церковных сношений Московской патриархии (1960–1972), Патриарший экзарх Западной Европы (1974–1978).
- Виктор Афанасьевич Капитанчук (род. 1945) – реставратор икон, участник правозащитного движения, секретарь Христианского комитета защиты прав верующих в СССР.
- Лев Львович Регельсон (род. 1939) – диссидент и публицист, автор книги «Трагедия Русской Церкви». С 2000-х годов активист неканонической Апостольской православной церкви, а впоследствии клирик, член Синода и Председатель Синодальной комиссии АПЦ по вопросам вероучения и церковного устройства.