Сретенский храм поселка Новая Деревня
В феврале 1970 года отец Александр начал свое служение в храме Сретения Господня поселка Новая Деревня в получасе ходьбы от станции Пушкино под Москвой. Добираться до храма ему стало проще, чем в Тарасовку, – в Пушкине останавливались все электрички, следующие как из Семхоза, так и из Москвы, а от станции до Новой Деревни оказалось нетрудно доехать на такси либо на рейсовом автобусе. При переводе отец Александр был отмечен саном протоиерея и наградным крестом.
Пожилая певчая с клироса рассказывала в 70-х, как на ее памяти сретенский храм везли в Новую Деревню на дровнях и складывали по бревнышку (его перевезли со станции Пушкино, где в связи с проводимыми работами он должен был быть затоплен вместе с окрестными домами, но по просьбе красноармейцев, вернувшихся с войны и обратившихся к Калинину1, в 1922 году его разобрали и перевезли в Новую Деревню). Она помнила, как поднимали колокол и как он ударил в первый раз.
«…Сегодня первый раз служил в новом месте, – писал отец Александр Зое Маслениковой. – Тарасовка покинута. Теперь я обитатель сверхкрохотного деревянного храма. Местечко очень глухое, но на шоссе. Чувствую огромное, давно не испытанное облегчение. Как будто жернов с шеи свалился…»
По сравнению с большим, нарядным и очень ухоженным храмом в Тарасовке новодеревенский храм был значительно меньше и очень запущен. «Как видите, Женя, ситуация кенотическая2, – сказал батюшка Евгению Рашковскому вскоре после начала своего служения на новом месте. – Это, собственно, не храм, а молитвенное помещение… Но будем работать!» И далее, как вспоминает Евгений Рашковский, последовал свойственный отцу Александру плавный и широкий жест рукой. И, действительно, с появлением отца Александра храм и само пространство вокруг него стали преображаться.
«Храм в Новой Деревне летним утром казался насквозь пронизанным солнцем. Когда длинные лучи из яркой синевы неба попадали внутрь, они создавали косые снопы света, падающие на вынесенную Чашу с Причастием и на лица прихожан. И на фоне этого торжества света – пространство клироса, погруженное в прохладный полумрак. Этот деревянный храм с низким потолком и большими окнами, построенный в начале XX века, чем-то напоминал старинные русские церкви, ничем не примечательные, в которых еще не было никакой помпезности и роскоши. Простота храма была близка душе отца Александра и вообще всему складу прихода в Новой Деревне.
<…> Небольшой деревянный храм смотрелся красиво и зимой. Синева куполов, что появлялась еще издалека и просвечивала сквозь заиндевевшие ветки деревьев, сливалась с синевой зимнего холодного неба. Во дворе по бокам храма и на кладбищенских могилах лежали белые сугробы. Мохнатые еловые ветви, покрытые пушистым искрящимся снегом, были видны через окна храма», – вспоминает Андрей Еремин, впоследствии много лет помогавший отцу Александру в качестве алтарника и катехизатора.
Отцу Григорию Крыжановскому, бывшему в то время настоятелем новодеревенского храма, было около восьмидесяти лет. Будучи вынужденным эмигрировать из России священником в начале 1920-х и вернувшись в Россию после трудных скитаний и служения в храмах Европы лишь в начале 1960-х годов, он обладал несомненной широтой взглядов и получил настоящее богословское образование, что позволило ему оценить глубину и открытость отца Александра, принять его методы работы с паствой и поддержать его в творчестве. Опыт и мировоззрение российской «катакомбной» церкви, в атмосфере которых вырос отец Александр, встретились с нестесненным советской властью опытом служения в автокефальных храмах русского зарубежья, носителем которого был отец Григорий. В результате на протяжении семи лет, с 1970 года и до момента ухода отца Григория на покой в 1976 году, отец Александр совершал служение под началом всемерно поддерживающего его настоятеля. Только с отцом Григорием отец Александр мог служить с открытыми Царскими вратами, что приближало службу к атмосфере ранней Церкви, когда литургия была общим делом всех молящихся.
В 1970-х годах отец Григорий уже часто болел и очень нуждался в помощи энергичного второго священника. Вскоре после перехода в Новую Деревню основная нагрузка по службе легла на плечи отца Александра. Часто ему приходилось работать за двоих во время богослужений, когда отец Григорий уже физически не мог вести службу и только присутствовал в алтаре. При этом отец Александр всегда относился к отцу Григорию с глубокой симпатией и оберегал его, насколько это было в его силах.
Андрею Бессмертному-Анзимирову, ставшему прихожанином новодеревенского храма в начале 1970-х, так запомнился отец Григорий: «…Косая сажень в плечах, благородная и какая-то изящная осанка, даже в самые лютые морозы прогуливается по селу без шапки, шуба нараспашку, ряса в снежинках, свежий пар изо рта – не идет, а “выступает, будто пава”. Старенький, он до самой кончины своей, хоть и не имел сил служить и лишь сидел в алтаре, но всегда выходил после литургии к прихожанам: “А сейчас наш Златоуст, батюшка отец Александр, скажет вам проповедь. Внимайте достойно, вы больше нигде этого не услышите!” И окидывает о. А. Меня взглядом, лучащимся любовью и уважением. “Наверху”, перед церковным начальством стоял за о. Александра стеной. “Пока я жив, – как-то сказал он, – я его не выдам, буду прикрывать как орлица орленка”. И не выдал».
Как и в большинстве деревенских церквей, приход новодеревенского храма состоял главным образом из пожилых женщин. С началом служения в нем отца Александра состав прихода начал меняться, в выходные и дни церковных праздников в храм стали приезжать новые люди, главным образом из Москвы – молодежь и интеллигенция. Отношения «новых» и «старых» прихожан не всегда складывались благополучно. Многие из недавних прихожан не знали, как нужно вести себя в храме – креститься, передавать свечи и прикладываться к иконам. Молодые женщины иногда появлялись в храме с непокрытой головой и в брюках, заранее будучи готовыми с вызовом дать отпор «темным» старушкам, которые позволяли себе поучать их и делать им замечания весьма бесцеремонным образом. Новый священник еврейской национальности спокойно и с юмором относился к такому вопиющему в глазах старых прихожан невежеству, часто исповедовал людей непривычно долго и много времени проводил с приезжими после службы в сторожке при храме. Его доброжелательность и терпение сразу покорили многих местных жителей, в то время как другие долго и непросто привыкали к переменам и были к тому же очень обеспокоены национальностью нового священника. Эта часть «старых» прихожан решила, что отец Александр окружает себя своими «одноплеменниками» и что «все москвичи – евреи». Так в храме возникло «оппозиционное крыло». «Отзвонив в колокола, – вспоминает Владимир Ерохин (русский по национальности), – мы с сестрой спустились с колокольни. “Отец Александр, какие ваши ребята молодцы!” – сказала староста. – Наши русские так не могут»3. Сестра Владимира, Ольга, так описывает запомнившийся ей эпизод с благоукрасительницей храма, Анной Евстигнеевной: «К нам, молодым приезжим, она была строга. Но однажды вечером подозвала меня и сказала: “Я ваш народ уважаю. У вас вера крепче”».
Год за годом отец Александр «растапливал сердца» недоброжелателей своим тактом и любовью к людям, неизменным вниманием к нуждам всех своих прихожан – как «старых», так и «новых», – и противоречия постепенно стали сглаживаться. Каждый имел возможность не раз испытать на себе силу молитвы и внимание нового батюшки – он крестил новорожденных, причащал и соборовал больных и умирающих, освящал квартиры и дома. Характерными были его неприхотливость в еде и одежде, аккуратно заштопанная ряса.
Рядом с церковью располагался маленький деревянный дом («сторожка»), где священники, алтарники и певчие готовились к службам. В случае необходимости здесь можно было переночевать, приготовить еду и попить чаю в ожидании беседы с батюшкой. Этот прицерковный дом был огромным преимуществом новодеревенского храма по сравнению с прежним местом служения отца Александра. На одной его половине жил отец Григорий и находилась комнатка старосты. Другая половина дома имела отдельный вход и состояла из кухоньки и двух комнат. В комнате размером побольше стояли обеденный стол, две кровати и диван для отдыха и ночного сна после всенощных. В другой, совсем маленькой комнатушке были печь, кровать для отца Александра, тумбочка при ней, письменный стол, два стула и этажерка с книгами. Впоследствии печь заменили на батареи центрального отопления, а на кухне установили двухконфорочную газовую плиту.
Эта комнатушка отца Александра в прицерковном доме (иногда прихожане называли ее «каморкой») стала для него, по сути, кабинетом и основным местом пастырской работы. В течение первых двух лет своего служения в Новой Деревне он вел здесь тайный семинар по патристике. Здесь же беседовал с людьми, которые зачастую приезжали издалека и терпеливо часами дожидались своей очереди в большой комнате дома-сторожки. Своей пасхальной радостью он поддерживал впавших в уныние, зажигал огонь веры в людях, совсем потерявших надежду. После беседы с ним лица людей менялись – появлялись вдохновение и свет в глазах, уходили беспокойство и уныние. «Около двери крохотного кабинета сидят плакучие ивы. Или менее поэтично: с неотвязной зубной болью к хирургу-дантисту. Выходит из кабинета совсем другой человек», – вспоминает Тамара Жирмунская.
«Я увидел необычайно красивого, мудрого и абсолютно свободного человека. Свободного в несвободной стране, – рассказывает Владимир Илюшенко. – Его эрудиция, гармоничность, переполнявшая его радость бытия завораживали. Общение с ним неизменно приводило в восторг: он заряжал вас (и надолго) духовным озоном, всё начинало как бы искриться и входить в резонанс с его настроем. Любая ваша мысль ловилась на лету и возвращалась преображенной. Не было вопроса, на который он не мог дать исчерпывающего и, казалось, окончательного ответа. Его доброжелательность и интерес к собеседнику были неподдельными. <…> Он покорял вас сразу, с маху, походя. Он занимался, я бы сказал, “выращиванием личностей”. И не было при этом никакого пафоса, ложной мистики. Бьющая из него ключом энергия охватывала вас мгновенно, как озноб, но при ознобе холодно, а здесь теплота разливалась по каждой жилке, по каждой клеточке. Я видел, как он одной репликой снимал мучительные сомнения, как он выводил людей из уныния, из депрессии. Не раз видел, как мрачно настроенный человек после исповеди или разговора с ним в домике выпархивал оттуда с просветленным лицом».
Глубоко в сердце каждого человека оставалась первая встреча с батюшкой, и как магнитом притягивались к нему те, кто уже успел услышать его «живое слово».
«Когда вспоминаешь об отце Александре Мене, то замечаешь, что приходит какая-то осветленность, почти что невесомость его образа. Обаятельная улыбка, смеющиеся глаза, затем на несколько мгновений взгляд становится серьезным, обозначая погружение вглубь разговора или обсуждаемой проблемы, и снова ясная радость необыкновенного человека, всегда видящего мир озаренным светом Божественного присутствия», – пишет священник Александр Борисов.
«Отец Александр открывался мне постепенно, – вспоминает Владимир Илюшенко. – Вначале я оценил чисто внешнюю его красоту: лепку лба, благородство облика, живые, сияющие, внимательные глаза. Одновременно я ощутил совершенно потрясающую его энергетику и непреодолимое обаяние, затем – естественность, простоту и отсутствие какой-либо позы. Я увидел, что это легкий и радостный человек, обладающий какой-то внутренней стремительностью. То, что он умен, было ясно с первого взгляда. Но довольно быстро я понял, что это больше, чем ум. Потом я увидел, что это человек огромных познаний, и это была не механическая эрудиция, а универсальное, целостное знание.
Ему была свойственна постоянная ирония, никогда не злая, но, напротив, очень мягкая. Пленяли не просто доброжелательность его и терпимость, но чуткость и огромный интерес к собеседнику, а еще – неподдельное уважение, сердечность и какая-то особая нежность. Я увидел, что он ведет непрерывный диалог с нами, и он не “вещал” – он тебя слушал. Потом я увидел и другое – постоянный диалог его со Христом. Я понял, что главное для него – вера во Христа, и не просто вера, а жизнь по этой вере. Он хотел одного – чтобы человек всегда был повернут к Богу, надеялся только на Него. Сам он жил и светился верой, и отсюда – его величие и скромность».
«В облике отца Александра, в его речи, самой манере разговора, поведении не было абсолютно никакой стилизации под древнее Православие, что считалось модным в то время среди неофитов, да и в наши дни, к сожалению, широко распространено в “младостарческой” среде. Отец Александр никогда не изображал из себя ни “старца”, ни “угодника”, не было в нем ничего нарочито “иконного”, “житийственного”, не складывал он особым образом ручки, не возводил очи горе́, не склонял долу скорбное чело, не пугал людей испепеляющим взглядом грозного “пророка”, не повергал в замешательство высоким витийствованием на церковнославянском – хоть и священном, но непонятном простому человеку языке. Но каждого – и простодушного ребенка, и робкую девушку, и сомневающегося студента, и замученную заботами мать семейства, и ученого мужа, и неграмотную старушку – мог утешить, вдохновить, поддержать, разбудить сердце для духовного делания своим ясным, мудрым и точным словом, одарить лучезарной улыбкой, согреть сердечным теплом», – вспоминает Елена Кочеткова-Гейт.
«В еде батюшка был весьма сдержан, но в гостях ел всё, что ему предлагали, не привередничая, – пишет Андрей Еремин. – За столом мог выпить вина, но мог и не пить, ему это было безразлично. Вообще в его жизни почти не было развлечений, но когда он работал над книгами, часто ставил пластинки с любимыми музыкальными произведениями. Батюшка также любил кино и, поскольку времени выбраться в кинотеатр у него не было, довольствовался телевизионными программами. Он был сдержан, несмотря на тонкую внутреннюю эмоциональность. Его “затвор” был в его душе. Он являл собой образец подлинной христианской аскезы, которой должна учить сегодня Церковь. <…>
На известных фотографиях мы часто видим отца Александра с опущенными глазами. Очень редко он смотрит прямо. Так было и в жизни. Его прямой взгляд – молниеносный, как бы заглядывающий в сердце, – всегда исключение, чаще всего его веки были опущены. Он не испытывал никого, заглядывая в душу, не заставлял человека чувствовать себя неловко. А если он смотрел человеку в глаза, то только, чтобы подбодрить, осветить своим внутренним светом. Это было “подключением” собеседника к своему сердцу и через него – к Богу. Это было интимно и мимолетно, ясно и быстро. И ты наполнялся его радостью, становился сопричастным его свету, согревался тем теплом, которое от него исходило.
Запомнилось также, что он постоянно приносил в своей жизни маленькие жертвы: в храме брал на себя дополнительные требы, уделял время людям, которые не понимали, как он это время ценит. Вообще все очень быстро привыкали к этим его жертвам и не замечали их. Но никто и никогда не слышал от него ни слова о переутомлении или чьей-то неблагодарности. Конечно, ему нередко приходилось разочаровываться, но его сердце оставалось открытым людям. В нем не иссякал источник человеколюбия и дар сопереживания.
Именно это привлекало к нему сельских прихожан, которые ходили в его приход вовсе не потому, что он был знаменит и известен (для интеллигенции это как раз имело значение). Они любили его, ибо он был настоящий свидетель Своего Господа. Батюшка располагал к себе людей не только умением их слушать, он входил в самую суть их житейских проблем. Он не отказывался говорить о мирском с позиций здравого смысла; мог подать совет в самых обыкновенных житейских делах, например, о строительстве дома, об учебе детей, об отношениях на работе».
«В нем был тот внутренний жар, тот внутренний огонь, который я больше ни разу не встречал в людях – ни в священниках, ни в монахах, – пишет Андрей Тавров. – Казалось, в нем жила и шумела могучая и веселая магма, выступающая на поверхность невидимым, но ощущаемым горением, избытком согревающего и не опаляющего огня, способного на чудеса. Способного – отогреть, поддержать, поднять над землей, преобразовав привычный масштаб зрения и восприятия в бесконечную и всё же очень конкретную перспективу. Этого жара не было у других людей, хотя иногда казалось – что вот же он, но через некоторое время общения я понимал, что нет, это не то, это другая природа. <…> …этого солнца, расположенного прямо в груди почти осязаемо, веселящегося и играющего, отогревающего замерзшие почти до смерти души, утешающего и всегда, всегда – восходящего, я уже больше не встречал ни у кого».
Приведем здесь несколько характерных рассказов о первых встречах с отцом Александром в 1970-е гг.
Из воспоминаний Александра Галича: «…Где-то в конце 60-х годов меня заинтересовала литература философского и религиозного содержания. Я жадно читал всё, что можно было достать, и вот среди самиздатской литературы этого толка мне попалась работа священника отца Александра (называть его фамилию я не буду, знающий догадается, для незнающих фамилия не имеет значения). И когда я читал работы этого отца Александра, мне показалось, что это не просто необыкновенно умный и талантливый человек, это человек, обладающий тем качеством, которое писатель Тынянов называл “качеством присутствия”.
Я читал, допустим, его рассказ о жизни пророка Исайи и поражался тому, как он пишет об этом. Пишет не как историк, а как свидетель, как соучастник. Он был там, в те времена, в тех городах, в которых проповедовал Исайя. Он слышал его, он шел рядом с ним по улице. И вот это удивительное “качество присутствия”, редкое качество для историка и писателя, и необыкновенно дорогое, оно отличало все работы этого священника отца Александра.
Тогда я в один прекрасный день решил просто поехать и посмотреть на него…
Я простоял службу, прослушал проповедь, а потом вместе со всеми молящимися я пошел целовать крест. И вот тут-то случилось маленькое чудо. Может быть, я тут немножко преувеличиваю, может быть, чуда и не было никакого, но мне в глубине души хочется думать, что все-таки это было чудом.
Я подошел, наклонился, поцеловал крест. Отец Александр положил руку мне на плечо и сказал: “Здравствуйте, Александр Аркадьевич. Я ведь вас так давно жду. Как хорошо, что вы приехали”. Я повторяю, что, может быть, чуда и не было. Я знаю, что он интересовался моими стихами. Но где-то в глубине души до сегодняшнего дня мне по-прежнему хочется верить в то, что это было немножко чудом».
«Я увидел его сразу, когда он, такой заметный, высокий, появился на пороге церкви, – дополняет этот рассказ отец Александр. – Он пришел с нашим общим знакомым, композитором Николаем Каретниковым… Я узнал его сразу, хотя фотографий не видел. Узнал не без удивления. Знаете, читатель часто отождествляет писателя с его героями. Так вот, для меня Александр Аркадьевич жил в его персонажах, покалеченных, униженных, протестующих, с их залихватской бравадой и болью. А передо мной был человек почти величественный, красивый, барственный. Оказалось, что записи искажали его густой баритон. Мне он сразу показался близким, напомнил мою родню – высоченных дядек, которые шутя кололи грецкие орехи ладонью. Это был артист – в высоком смысле этого слова. Потом я убедился, что его песни неотделимы от блестящей игры. Как жаль, что осталось мало кинокадров… Текст, магнитозаписи не могут всего передать. И в первом же разговоре я ощутил, что его “изгойство” стало для поэта не маской, не позой, а огромной школой души. Быть может, без этого мы не имели бы Галича – такого, каким он был.
Мы говорили о вере, о смысле жизни, о современной ситуации, о будущем. Меня поражали его меткие иронические суждения, то, как глубоко он понимал многие вещи».
Позднее, в эмиграции, Галич написал пронзительные строки, посвященные Новодеревенскому храму:
Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно соперничать небо,
И ладана запах, как запах приютского хлеба,
Ударит меня и заплещется в сердце моем…
Вспоминает Владимир Файнберг: «…Падает снег. Сумрачное, студеное утро. Мороз. Я хожу взад-вперед у ограды церковного храма в Новой Деревне. Калитка заперта. Церковь закрыта, службы сегодня нет. В домике при храме не светится ни одно окошко.
Мне назначено на восемь. Уже скоро девять, а священник все не идет. Может, забыл, что сам передал через Олю, чтобы я приехал именно сегодня, именно к восьми утра?
Зачем же в таком случае я здесь замерзаю? Говорят, он молод, этот Александр Мень. Говорят, встречаться с ним небезопасно…
Но куда деваться, если ни у людей, которых я знаю, ни в книгах, которые мне доступны, я не могу найти ответы на мучающие уже несколько лет вопросы? Недавно, будучи в одном доме, знакомлюсь со студенткой первого курса факультета психологии МГУ. Зовут ее Оля. Она верующая. Рассказывает, что ее батюшка – замечательный человек, кладезь знаний.
Я далек от религии. Батюшка так батюшка, я как голодный, жаждущий хлеба познаний. Обстоятельства таковы, что прежнее мое мировоззрение рухнуло, новое не складывается. Никогда не думал, что это может быть так мучительно. Прошу Олю поговорить со священником, может, у него найдется время встретиться.
И вот эта встреча назначена. А его всё нет и нет.
Оля говорила, что Александр Мень красивый, величественный.
Каков бы он ни был, он необязателен. Я уже окоченел. Жду полтора часа. Почему же я не ухожу? Давно пора автобусом на станцию и в электричку, уже возвратился бы в Москву, домой.
…Падает снег. И вдруг за его пеленой возникает прохожий. Одет не по погоде. Шляпа. Пальто. Бежит. Ко мне.
Батюшка, в тот момент вы не показались ни красивым, ни тем более величественным. Я увидел перед собой тоже замерзшего, как цуцик, человека.
– Извините, ради Бога! Что-то случилось на линии. Не было тока. Час просидел в электричке. Я ведь из Семхоза, из-под Загорска.
Открывается калитка, поднимаемся на крыльцо домика, отпирается одна дверь, другая.
– Садитесь. Согревайтесь. Я сейчас.
Тесный кабинетик. Тепло. Полки, втугую уставленные книгами. Иконы. Письменный стол, два кресла. Оставшись один, озираюсь, привыкаю. Появляетесь вы в черной рясе, с большим серебряным крестом на груди. И только теперь вижу – красивый, величественный. В руках две большие чашки с крепким дымящимся чаем.
Сидим друг против друга. Ваши внимательные, веселые глаза излучают открытость.
И всё же трудно, очень трудно начать говорить. Я боюсь, что все мои вопросы будут вам непонятны, странны. <…>
В моих руках том Владимира Соловьева и книга некоего Светлова “Истоки религии”. Я, конечно, не знаю еще, что Э. Светлов – один из ваших псевдонимов.
Вы провожаете меня. Оказывается, в соседней комнате, в коридорчике, уже сидят, стоят люди, целая очередь жаждущих встретиться с отцом Александром Менем. У них свои вопросы, своя тревога, боль и надежда».
Из воспоминаний Тамары Жирмунской: «Жизнь моя сошла с рельсов, и приятельница, наблюдавшая мой внутренний раскардаш, ненавязчиво предложила:
– Почему бы вам не съездить к Меню?
– А кто это?
– Православный священник. Служит под Москвой.
– Я же некрещеная!
– Это не имеет значения: необязательно входить в церковь. Он погуляет с вами по саду, и вы всё ему расскажете.
– Всё? Незнакомому человеку?
– Этот человек – священник! Мне он многое помог понять.
<…> Я приехала поздно. Служба кончилась. Не скажу, что тесное пространство двора запрудила толпа, но было многолюдно. Все кого-то ждали. Его?.. Каждому, думаю, знакома необременительная зависть к другой, неведомой жизни, в которую нет и не будет доступа, на мгновение овладевшая мною. Я ее прогнала. Моя цель – не втираться в чужое общество, а поговорить с объективным человеком, священником, получить совет (слова “благословение” не было в моем лексиконе). Поговорю – и уйду. А потом и уеду. Вероятно, насовсем…
<…> Я сижу в церковном дворе, а человек, ради которого я сюда приехала (отец Александр), то появляется в поле моего зрения, то исчезает. Светлая ряса и темная голова возникают попеременно на пороге домика, на пороге храма, у церковной ограды, в одной, в другой – противоположной – точке двора. Это кто-то нагрянул в Новую Деревню впервые, как и я, и священник делает с новичком круги по саду. “Метеор какой-то!” – устаю я за ним следить.
Пытаюсь попасться “метеору” на глаза.
– Вы ко мне? – быстрый и внимательный, я бы даже сказала, профессионально-испытующий взгляд.
И тут я теряюсь. С чего начать? Как изложить в нескольких словах драму моей жизни? Поздно уже переигрывать, поздно. Попала в черные списки. Не печатают, ничего не зарабатываю. Живем на книги, которые распродаем по спекулятивным ценам. Наша библиотека – дело жизни моего отца, та скромная роскошь, которую он себе позволял. Ради моего будущего. С детства определился мой интерес к литературе, и отец считал, что книги для меня – хлеб насущный. Так оно и оказалось. А теперь мы проедаем этот “хлеб”. Проедаем усилия и упования моего покойного отца.
– Я хотела бы поговорить… – тупо повторяю давешнюю фразу.
– Пойдемте!
Огибаем церковь по часовой стрелке, минуем несколько старых могильных оград, какие-то кусты, какие-то травянистые кочки. И тут я совершаю подмену. Ни слова о том, что нарывает! Неожиданно для себя ныряю в сферы отстраненные. Что есть вера и что суеверие? Уживаются ли они? В каких отношениях находятся христианство и, скажем, спиритизм, астрология, хиромантия – всеми этими оккультными дисциплинами я в свое время увлекалась. Если Бог всемогущ, как примирить с Его всемогуществом разлитое в мире зло? И вот еще: свобода и предопределенность… Я не фаталистка, но часто мне кажется, что человек бывает втиснут в такие жесткие рамки, из которых не вырвешься. Как же можно считать, что он свободен?
Отец Александр не выдерживает моего невежественного натиска. Смеется:
– Вы задаете вопросы вопросов! Вернемся к этому в следующий раз.
– Да! Но… Ответьте: можно ли приблизиться к Богу, вызывая духов? Или… У знакомого короткая линия жизни на руке. Сразу на обеих ладонях. Надо ли предупредить? Ведь тем самым связываешь его волю, лишаешь его свободы, – упорствую я, как будто от немедленного ответа зависит моя жизнь. – А теософы?! Кто, как не они, провидели…
“Тихая сумасшедшая!” – перевожу я его искрометный иронический взгляд.
Мы уже довершаем круг, и Мень вдруг задумчиво произносит:
– Всё, о чем вы говорите, – это вход в то же здание, но… с черного хода. Занимаясь спиритизмом, вы попадаете в низший астральный слой духовного мира. Зачем пускать в ход силы, которых мы не знаем и с которыми не умеем совладать? Путь от человека к Богу прям, – подводит он черту.
Я еще не понимаю смысла последней фразы. Мне, тугодумке, надо ее обмозговать.
– Как мне к вам обращаться? – спрашиваю вполне серьезно. – Извините, но у меня язык не поворачивается выговорить “отец Александр”.
Ему это странно. Но он ко всему привык.
– Называйте меня Александром Владимировичем».
Так для огромного большинства людей, поставивших перед собой вопрос о смысле жизни и приехавших с этим вопросом в Новую Деревню, встреча с отцом Александром означала начало пути к Богу, диалог со священником, который, принимая на себя боль и смятение души нового прихожанина, готов был осторожно и деликатно говорить с ним о главном, в свете чего меркла и отходила на второй план та боль, с которой приехал этот человек… Общение с духовными детьми в условиях растущего прихода происходило у батюшки, как правило, в ущерб еде, отдыху, часто по дороге к больному, в электричке.
Приход отца Александра стремительно расширяется в эти годы не только за счет новообращенных, но и в результате новых знакомств на отдыхе, переписки по целому ряду волнующих отца Александра литературно-исторических и богословских вопросов. Вот как рассказывает о первой встрече с отцом Александром в середине 1970-х врач-психотерапевт Владимир Леви: «…в Коктебеле, на околопляжной улочке ко мне подошел светловолосый молодой человек. Представился диаконом Александром Борисовым: “С вами хотел бы познакомиться отец Александр Мень, священник. Он читал ваши книги…” В обращении диакона была некоторая осторожность.
Странно припоминать: я не только не знал, кто такой Александр Мень, но ни одного живого священника до той поры близко не видел. Полагал, что таковые не водятся в земной жизни, а пребывают где-то в полунебытии, среди ветхих старушек и шизофреников…
Вечером, с непонятным волнением, ждал гостя.
С диаконом явился человек наружности неожиданной, но будто всю жизнь знакомой – или по какой-то другой жизни родной…
В легком летнем костюме, невысокий, но очень большой. Впечатление такое производилось не телосложением, умеренно плотным; не осанистостью или солидностью, которых совсем не было; даже не великолепной крупнотой головы с сиятельной мощью лба в окладе волнистых черных волос, тогда еще только начинавших седеть.
Величина его не занимала места, а только вмещала. Большим, безмерно большим было его существо. (Можно бы и сказать: психополе, энергополе, но это следствие.) Громадное духовное существо – как еще это назвать?.. Аккорд гармонического полнозвучия. Мягкий без подслащения баритон, с запасом ораторской властной силы. Глаза древнего разреза, крылобровые, в дивных длинных ресницах выбрасывали снопы светожизни. “Господи, да он же красив, – вдруг догадался я. – Царски красив. За такую красоту могут любить…”
С первых секунд забыл, что он священнослужитель, так просто и весело потекла беседа.
Спросил меня:
– К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами – скажем, о смысле жизни?
– Ищу сам, к кому обратиться. О смысле смерти…
– Мы тоже ищем. (Смеющийся взгляд в сторону невозмутимого диакона.) У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По-нашему это называется молитвой. А вас, может быть, выручает какая-то философия?
– Для нас подвиг хотя бы доказать, что думающий о смысле необязательно псих.
– Если даже и психически болен, почему не подумать. Безрелигиозная психотерапия – всадник без головы. Медицина без веры – мясная фабрика. Религия и наука противопоставляются лишь темнотой, недоразвитостью; противоречат друг другу лишь в обоюдном незнании или нежелании знать. Истинная религия научна, истинная наука религиозна. Вера – сердечный нерв искусства, литературы, поэзии – даже в отрицании Бога. Человечество выживет (кажется, он сказал: “состоится”) лишь в том случае, если между всеми путями к Истине будет налажено сообщение, связь.
Вот главное, что я услышал от отца Александра в тот вечер. Теперь это кажется само собой разумеющимся».
«Многие, наверно, помнят его шутки, смеющиеся глаза, и тут же – величавость, благородство осанки, движений, посадки головы; огромный лоб, глубокий сильный голос, сверкающий взгляд, – вспоминает Андрей Еремин. – В отце Александре поражало сочетание стремительности (удивительной при его склонности к полноте) с твердой поступью, связью с землей. С людьми же он был так деликатен, так мягок и сдержан, что даже прикасался к ним (например, когда что-то передавал) не просто вежливо, но с необыкновенной бережностью. Как будто он прикасался к драгоценным и хрупким сосудам. С таким благоговением он не обращался даже со священными предметами в алтаре».
Как ему удавалось донести дух учения Христа? Почему его проповеди и беседы столь проникновенны?
Вот что пишет об этом художник Илья Семененко-Басин: «Своих духовных детей о. Александр призывал говорить Христу просто: “Я люблю Тебя – (о. Александр прижимал руку к груди), – но плохо следую за Тобой, ковыляю, как на костылях” (и жестами показывал неуклюжие движения). Когда ему жаловались, что молитва, читаемая по молитвослову, звучит как автоматически заученная речь, он говорил, что это не так уж и важно, “главное – чтобы в сердце была любовь к Богу”. И становилось понятнее, почему о. Александр так высоко чтил св. Серафима Саровского, св. Франциска Ассизского, св. Сергия Радонежского и еще многих, называемых “святыми любви”. В его кабинете в Новой Деревне рядом с образами названных подвижников, рядом с ликами вселенских учителей были и св. Тихон Задонский, и св. Тереза Лизьеская, и брат Шарль де Фуко, и св. Максимилиан Кольбе. А над всеми ними – Святая Троица – единство в любви…»
В своих проповедях отец Александр говорил о том, что все мы в равной мере бесконечно дороги Господу, что людей ничтожных и незначимых для Него не существует. Почувствовать Божественное присутствие и любовь может тот, кто знает, что значит любить и быть любимым другим человеком, что значит жертвовать собой для других, делиться своим временем и душевным теплом. Отец Александр обращался к тому лучшему, что есть в душе его слушателей, напоминая им, что в жизни каждого есть замечательные моменты, которые дают человеку основание уважать себя как личность.
Множество прихожан отца Александра стремились к жизни «под руководством» духовника. Но такой подход никогда не был ему близок – он всегда оставлял за человеком право выбора, никак не препятствуя свободе принятия окончательного решения и не предопределяя шагов на этом пути. В то же время он крайне внимательно относился к духовному росту каждого из своих подопечных, стараясь отделить «зерна от плевел» и стремясь развить те духовные ростки, которые видел в неокрепших еще душах. Он питал таких людей своей любовью, мудростью и теплом, но никогда не торопился с раскрытием тех духовных цветов, которые вырастали в душах его прихожан.
Поиск человеком своего уникального пути в жизни и верность своему призванию отец Александр считал крайне важным устремлением, в огромной степени формирующим внутренний образ человека.
Андрей Еремин вспоминает, что отец Александр «необыкновенно ценил время. В домике при Церкви на стене висели часы, на столе стояли подаренные кем-то японские часы-приемник; когда он стал настоятелем, электронные часы появились даже в алтаре. Он часто вспоминал слова известной советской песни: “Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь” – и учил нас ценить этот миг, не тратить время попусту.
Он говорил, что стоит потерять даже полчаса, как все пропало… Там, где упускаешь небольшой отрезок времени, за ним проваливаются целые куски. В своем еженедельнике он планировал работу и встречи на полгода вперед, никогда не отвлекался на суетные мероприятия и потому успевал делать очень много.
Несмотря на то, что отец Александр был против бегства христиан из социальной жизни, ему нравилось, когда люди вырывались из рутинной обыденности в творчество, когда они не крутились на службе, как винтики. Свободная творческая работа требует риска и веры, позволяет почувствовать помощь Божию. Батюшка любил, чтобы люди сами распоряжались своей жизнью, а не система управляла ими. Возможность полностью себя реализовать дается человеку именно в творческой работе.
В задачах, которые ставил перед людьми отец Александр, не было ничего революционного – стать человеком, хорошо работать на своем месте, быть добрым к сослуживцам, любить свою семью и своих друзей, быть хорошими, любящими родителями, верными мужьями и женами»4.
Во многих случаях отец Александр оказывал своим прихожанам не только духовную и моральную, но и материальную помощь. Кроме того, он любил дарить подарки и умел понять и найти именно то, что особенно порадует конкретного человека.
Вспоминает Михаил Завалов: «Приезжая в гости, отец Александр привозил еду, цветы, подарки; он дарил себя и свое с каким-то избытком. Вот однажды моя жена Оля с дочкой Катей шли с ним из Новой Деревни к станции, и он сказал: “Давайте заглянем в ‘Детский мир’, мне надо купить подарок ребенку на именины”, – собирался к кому-то в Москву. Они зашли и выбирали игрушки, а потом батюшка посмотрел на Катю и спросил: “Ну а тебе чего купить? Выбирай, что хочешь”. Маленькая Катя осмотрела игрушки и, конечно, выбрала самую дорогую куклу. Несмотря на Олин протест: “Отец, но у нее же не именины”, – он, как балующий ребенка дедушка, эту дорогущую куклу купил.
Он любил дарить лампы – “светильники”, часы – символ времени. Подарил лампу “Совесть” – с рожицей и качающейся на пружинке головой. Дочка с подружкой смотрели, как она неодобрительно мотает головой, в мистическом ужасе.
Иногда подкидывал денег, делая это тактично, но и настойчиво, так, что трудно было протестовать. Однажды, проходя по церковному двору, он зовет меня и быстро дает какой-то конверт, и со словами: “Это вам от Микки-Мауса”, – убегает дальше, прежде, чем я обнаруживаю, что там – деньги…»
«Помню, стою я посреди церковного двора после литургии, из храма выходит отец Александр и направляется к домику, – рассказывает Ирина Языкова. – Я подхожу под благословение, а он берет мою руку, и в ней оказываются деньги – несколько сложенных бумажек. Сумма была для меня существенной. Надо сказать, я тогда сильно нуждалась. Я пугаюсь и начинаю лепетать: “Батюшка, зачем? Это я должна давать на храм!” А он так твердо говорит: “Берите, берите. Кто легко получает, тот легко и отдает. Вот будут у вас деньги, тогда и вы кому-то поможете”. И скрылся за дверью домика. А я так и осталась стоять, благодаря отца Александра и Господа за внезапно пришедшую помощь».
«Помню, как меня поразила такая сцена, – вспоминает Юрий Пастернак. – К батюшке подошел Сережа Бессарабский и попросил молиться, так как у его друзей сгорела квартира. Отец Александр, не знавший лично эту семью, тут же достал из-под рясы 100 рублей5 и протянул их Сергею: “Передайте им это от меня”. Незнакомым людям такую сумму?! То, как поступил отец Александр, произвело на меня неизгладимое впечатление и стало уроком и примером для подражания на всю жизнь».
«Однажды к отцу Александру приехал польский журналист, – рассказывает Татьяна Яковлева. – Беседуя с ним, отец Александр огляделся и, увидев, что рядом с ними, кроме меня, никого не было, тотчас вручил ему деньги. Мне сказал: “Так нужно. Он в чужой стране”».
Как правило, отец Александр включал человека в круг своих постоянных подопечных, если крестил его, и в дальнейшем продолжал исповедовать и причащать этого человека и его близких, освящал его жилье, помогал строить жизнь его семьи, отношения на работе, зачастую вдохновляя его на творческие и научные свершения. Привычной для отца Александра была и помощь своим прихожанам в решении их бытовых и медицинских проблем, например, рекомендация хорошего врача. Зачастую он выступал связующим звеном между людьми, разделенными географически и множеством других обстоятельств. Вот несколько таких эпизодов из его жизни.
Рассказывает Марианна Вехова: «Однажды я ждала отца Александра в церкви. Он только что отпел покойника, и родственница этого покойника сунула в карман отцовской рясы свернутую красненькую – десять рублей. И ушла. Отец оглянулся, поискал глазами и увидел в углу совсем маленькую, сгорбленную старушку. Она поймала его взгляд и засеменила к нему, сложив ковшиком ладошки: “Благословите, батюшка”. Он ее благословил и спросил (я стояла совсем рядом, поэтому услышала):
– Ну как, не удалось спрятать пенсию? Отнял сын?
– Отнял, батюшка.
– Да что же ты не спрятала у какой-нибудь подружки? Ведь мы уговаривались.
– А как я спрячу, он ведь сын… Еще убьет спьяну… Он ведь ждал, когда пенсия придет.
– Как же ты теперь, без денег?
– Без денег, батюшка…
– На вот тебе десяточку, только сыну не показывай, тихонько у подружки поешь, что купишь…
– Не покажу, батюшка, он сразу отберет…»
«Иногда, – вспоминает Михаил Работяга, – отец Александр Мень, навещая какую-нибудь одинокую старушку, брал с собой нескольких московских прихожан, с которыми у него были совместные проекты и планы. Причем объяснял и свой приход с нами, и наши ей приношения, как ее помощь нам, в том смысле, что в ее доме мы могли бы спокойно обсудить свои дела. Старушка расцветала не только от внимания самого отца Александра, но и от нашего посильного участия. Таких старушек было много, только я знал семерых».
«От наших друзей из его прихода мы знали, – вспоминает Роза Марковна Гевенман, – что он всегда интересуется обстоятельствами нашей жизни, и даже через посылаемые нам его приветы мы ощущали: он – рядом. Его помощь нам в трудные периоды была необыкновенно реальной, необходимой и оказывалась поистине чудом. Так, во время подготовки к переезду в новую квартиру, что было связано с большими трудностями при нашем преклонном возрасте, он прислал мне открытку с припиской: “Когда нужна будет помощь – только скажите”. И тут же появился субъект, на вид худой, аскетического склада, Володя Лихачев, вскоре ставший нашим чудесным другом. А через несколько дней, с группой студентов “лихачевской бригады”, Володя начал одолевать, казалось, непреодолимые трудности – перевозка стеллажей, люстры, многих тюков с книгами; и на наших глазах уже в новой квартире со сказочной быстротой установил порядок в укреплении тех же книжных полок, стеллажей, шкафа и тому подобное».
Отец Александр в определенной степени обладал даром ясновидения, поскольку во многих ситуациях видел и чувствовал больше других людей. «Как-то после службы в одном из деревенских домов собралась небольшая группа прихожан поздравить отца Александра с днем рождения, – вспоминает Илья Корб. – За столом одна женщина спросила его: “Я вас просила причастить мою маму перед смертью, вы сказали, что придете, и не пришли. Почему?” Отец Александр ответил: “Но она же не умерла”. Тогда другая женщина сказала, что и с ее мамой была такая же история. Я сидел рядом с отцом Александром и тоже был удивлен. “Как же так: вас приглашают причастить перед смертью, а вы не приходите?” Был ответ: “У нас, священников, есть особое чувство, и если мы чувствуем, что последний час человека еще не пришел, то зачем его причащать перед смертью? Он не умрет, несмотря ни на какие заключения врачей. Вот и эти женщины – они ведь живы”».
Дар прозрения батюшки касался не только вопросов смерти. Протоиерей Владимир Архипов, ставший священником в новодеревенском храме после смерти отца Александра, рассказывал о том, как батюшка неоднократно дарил ему различные богослужебные книги, что вызывало недоумение, поскольку Владимир работал тогда программистом и был алтарником, не задумываясь о рукоположении…
Нонна Борисова вспоминает, как однажды отец Александр попросил ее остаться после службы, сказав, что хочет с ней поговорить. Разговор был несущественным. Она сердилась… Когда Нонна в итоге приехала на станцию, то оказалось, что пока отец Александр занимал ее разговором, там обвалилась лестница над железнодорожными путями, погибли люди…
В воспоминаниях Зои Маслениковой есть рассказ о том, как молодая супружеская пара, недавно принявшая крещение, приехала известить отца Александра о несчастье, случившемся в семье их ближайших друзей, которые тоже крестились вслед за ними. Молодая пианистка Л. готовила на газовой плите. Вдруг ее мохеровый свитер вспыхнул, и Л. мгновенно охватило пламя. Ее увезли в больницу со страшными ожогами, жизнь ее была в опасности. Отцу Александру, который был в тот момент серьезно простужен с диагнозом «воспаление легких» и, несмотря на это, продолжал служить, рекомендовали поставить банки. Женщина, которая взялась их поставить, нечаянно пролила на спину батюшки горящий одеколон, что вызвало страшную боль. Едва сбив пламя со спины, отец Александр бросился тушить начавшийся пожар. Спину облили подсолнечным маслом, присыпали содой. Немедленно вызванный врач скорой помощи сделал обезболивающий укол, сказал о невозможности участия в завтрашней службе и, велев с утра ехать к травматологу, наложил повязку на всю спину. Помощница была в слезах, и отец Александр, успокаивая ее, сказал: «Это не к вам относится. Мне за обожженную девочку надо было пострадать».
«На следующее утро он служил. Боль была так же нестерпима, как и в первую минуту ожога, но батюшка вел себя так, как будто ничего не произошло, и лишь его необычная бледность напоминала о случившемся. Вопреки всем ожиданиям, на третий день отец Александр был здоров – не только от ожогов, но и от воспаления легких, а молодую пианистку выписали через три недели из больницы», – пишет Зоя Масленикова.
Примечания
- Михаил Иванович Калинин (1875–1946) – российский революционный, советский государственный и партийный деятель. С 1919 года председатель ВЦИКа.
- Кенозис представляет собой концепцию, полагающую «уничижение» собственной воли и всецелое послушание совершенной воле Бога.
- Ерохин В. П. Вожделенное отечество. М.: Волшебный фонарь, 2019.
- Еремин А. Отец Александр Мень: Пастырь на рубеже веков. М.: Carte Blanche, 2001.
- В то время примерно месячная зарплата выпускника московского вуза.