Иркутский период
«Осень обрушила на нас новость, – вспоминает Валентина Бибикова. – Институт расформировывали. Хрущеву подсказали бредовую идею отправлять институты на периферию, так как учиться надо якобы там, где будешь работать, а не там, где хорошо учат. От блестящего профессорско-преподавательского состава (который, естественно, работал не только в МПМИ, был обременен семьями и квартирами и ехать никуда не собирался), от библиотек, музеев, коллекций, учебных баз, наконец, традиций охотоведов отправляли в Иркутский сельскохозяйственный институт, где было охотоведческое отделение; другие факультеты – в другие города. Нельзя сказать, что мы запаниковали. Сибирь! Тайга! Байкал! Охота! Едем!»
Из письма Веры Яковлевны Розе Марковне Гевенман, написанного летом 1955 года: «… Алик вернулся из своей поездки в Ленинград. Сейчас он интенсивно готовится к отъезду в Иркутск: переплетает книги, переписывает и укладывает свою библиотеку. Трудно мне отпускать его в такую даль и на такой неопределенно долгий срок, да ему и самому это не легко. Но он умеет смотреть вглубь вещей, в тот неведомый нам смысл, которым строится и направляется наша жизнь на пути к своему наиболее полному осуществлению. А в моем сердце так остро переплетаются все нити настоящего, прошедшего и будущего, что иногда не умею с собою справиться… Прости, Розочка, пишу тебе об этом оттого, что ты всегда так хорошо, чутко понимаешь всё…»
«В августе 1955 г. мы погрузились в общий вагон почтового поезда Москва – Иркутск (институт оплачивал только сидячие места), помахали родителям и пятикурсникам и поехали, – продолжает Валентина Бибикова. – Тогда паровоз, дымя на всю округу, тянул вагоны до Иркутска шесть суток, останавливаясь на полустанках, а иногда и в поле. У нас было несколько гитар, два аккордеона и неограниченное количество крышек от котелков. Думаю, что пассажиры других вагонов нас побаивались.
Иркутск встретил нас малым количеством асфальта, большим количеством копоти в воздухе, извозчиками, концертами Вертинского и Козина, изумительной резьбой деревянных наличников, еще сохранившимися бревенчатыми особняками Трубецкой и Волконской и древним зданием института, на фронтоне которого сквозь побелку проступала надпись: “Сиропитательный дом госпожи Медведевой”. Сиротами мы себя не чувствовали и допущенные (только после бани) в стены бревенчатого общежития, побросали пожитки и поехали работать на уборку урожая в колхоз (до станции Тыреть, дальше – грузовиком)».
Александр заранее отказался от общежития – возможность работать в уединении была для него крайне важной. С Глебом они приняли решение жить вдвоем. У знакомого верующего нашлись друзья в Иркутске, поэтому по прибытии туда отправились к духовной дочери отца Сергия Орлова (под началом которого Александр впоследствии будет служить диаконом в Акулове). Она отвела их в семью, у которой для них сняли комнату. Это была замечательная семья верующих церковных людей, духовным центром которой была мать, малограмотная женщина большой внутренней культуры, ума и такта. Александр с Глебом вскоре почувствовали себя там как дома.
Факультет товароведов было решено оставить в Балашихе. Алик и Наташа три года вынуждены были жить в разных городах. В своих письмах он постепенно раскрывал Наташе свое мировоззрение, готовил ее к будущей совместной жизни. Вот как Александр описал ей дорогу в Иркутск:
«Здравствуй, Наташенька! Вот я и приехал. Посмотрел на Урал, на Саяны, на Енисей, Обь, Иртыш, целину и пр. и пр. Всю дорогу мы ехали с шумом и песнями, причем довольно заунывными. Привезли нас в какой-то мрачный двухэтажный сарай. Это здесь лучшее общежитие… Только одно мне, моя милая, спасение: это воспоминание и книги. Ребятам лучше. Они вместе. Я рад был бы с ними, но нельзя. Мои тома ни в какое общежитие не влезут, да и заниматься я не смогу в такой обстановке. Улочка, на которой я живу, такая, как в Загорске…»
«Месяц в колхозе прошел как сказочный сон, – пишет Валентина Бибикова. – Мы жили в каком-то сарае под названием “клуб”, где были только нары с соломой и стол. Готовили еду на костре и активно засыпали хлеб в “закрома Родины”. Было три бригады в три смены: одни вкалывали, другие спали, третьи бежали на охоту, так как колхозное начальство почему-то считало, что есть нам необязательно. Так что надо было самим добывать еду. Вокруг были золотые сентябрьские сопки, великолепная охота, а ежедневные тетерева и дикие утки иногда разбавлялись домашними гусями, опрометчиво отошедшими от деревни на далекое расстояние.
Жизнь была замечательная. Все слегка одичали. Алик Мень вместе со всеми отрастил бороду. В телогрейке, с полевой сумкой и при бороде он был весьма импозантен. От всей этой оравы парней (в Тырети я была единственной девчонкой) он отличался лишь тем, что если не работал на “закрома” и не спал, то читал и писал. Он ухитрялся читать и писать даже во время работы. Как-то раз я обнаружила его в картофелехранилище, где он отгребал картошку от лука. В промежутках между подъезжающими машинами он что-то писал, положив сумку на колено».
И снова – письмо Алика Наташе:
«Здравствуй, Наташенька! Сегодня, наконец, я вернулся в Иркутск и получил твое письмо… В колхозе жизнь наша текла превосходно. Жили мы 20 человек в хибаре, на нарах с соломой. Сначала все радостные. А тут уже давно холод… Кругом тайга, сопки, марь. Вообще, мне здесь нравится. Работали мы в общем мало. Мешки таскали в роли грузчиков на пристани. Или же в темном подвале сыпали картошку. Если бы не холод, второе легче и лучше. Дело в том, что я сейчас со страшным напором изучаю Византию. Вот погребешь, погребешь картошку – сядешь, попишешь, почитаешь. А когда работа только физическая, то голова очень свежая. Я каждую свободную минуту использовал, даже в обеденный перерыв писал».
«Через месяц мы вернулись в Иркутск, – рассказывает Валентина Бибикова. – Большинство поселилось в общежитии. Мень снял комнату. Затем к нему перебрался и Глеб Якунин, который учился курсом старше и тоже приехал в Иркутск.
Надо сказать, что в Иркутске к москвичам было повышенное внимание. Оказалось, что большинство преподавателей гораздо слабее московских. Безусловно, были и очень хорошие, но мало. Первую же сессию московские охотоведы сдали почти только на 4 и 5. Даже слабые студенты вдруг заблистали знаниями. В институте это почему-то не понравилось. Преподавателей охотоведческого отделения обвинили в завышении оценок. Они стояли за нас горой. Мы же вдруг стали думать о самообразовании. Началось судорожное чтение спецлитературы. Успеваемость поползла еще выше. Безусловно, помогали и преподаватели, среди которых были и блестящие ученые. Беспокойства от нас было много, особенно деканату. Мы, естественно, и развлекались, задавая очень сложные или просто идиотские вопросы, и смотрели, что получится. Например, вперед выдвигали Меня, который спрашивал: “А существует ли черт?” Преподаватель лез на стенку, что-то доказывал, объяснял, запутывался, а поняв, что насмехаются, зверел. К концу года кафедра политэкономии стала нашим врагом.
Полной неожиданностью оказалось отношение к нам горкома комсомола. Шел обмен комсомольских билетов, а нам их не хотели менять, так как мы были объявлены “стилягами”. Дело в том, что фасоны московских швейных фабрик сильно отличались от иркутских. Парадные брюки наших мальчиков (порой одни на двоих), по мнению местных комсомольских лидеров, были уже нормы. И фокстрот мы танцевали неправильно, а джаз, да с саксофоном – просто криминал! Больше всего их раздражало, что во время танцев Мень щелкал языком – получался звук пастушьего бича. К тому же мы ходили на охоту, осваивали берега Байкала, упивались сибирской тайгой. Чем в свободное от занятий время был занят Мень, мало кого интересовало. А он читал, конспектировал, писал. К этому времени Алик заканчивал книгу “Сын Человеческий”. Первая “ласточка” из КГБ появилась в конце учебного года. То одного, то другого стали вызывать в деканат, и безликие молодые люди наедине пытались выяснить, чем занят Мень. Об этих разговорах все помалкивали, но, как потом выяснилось, дружно заявляли, что понятия не имеют.
Именно в это время мы узнали, что Мень – верующий и связан с церковью серьезнее, нежели обычный прихожанин. Реакция была единодушной: это его дело, а мы его всё равно любим. Пожалуй, к нему стали относиться даже теплее и не потому, что верующий, а потому, что умнее и целеустремленнее. К тому же появилось желание прикрыть от опасности – к этому времени мы стали особенно дружны, он никогда не проповедовал среди нас религию, но перестал скрывать, что верит. Мы так и остались атеистами, хотя кое-кто из журналистов и утверждает, что весь охотфак вместе с преподавателями стройными рядами пошел за Менем в церковь. В церковь с охотфака пошел только Глеб Якунин».
Вновь письмо Алика Наташе:
«Здравствуй, Наташенька!
Сегодня получил твое письмо во время того, как ушел с лекции. Сейчас у меня замечательная жизнь. Мы с Глебом чувствуем себя превосходно. Знакомые дали мне напрокат приемник и энциклопедию. Можно жить спокойно и быть в курсе всех дел… Я в результате совершенно махнул рукой на занятия и занимаюсь тем, чем нравится. Хозяйка меня кормит, и поэтому я даже в столовой не бываю. Одно нехорошо. Приходится поздно ночью брести по темным закоулкам домой (мы во 2-ю смену). Если я долго не буду писать, то знай, что меня зарезали где-нибудь. Здесь это явление повседневное. А у меня даже ножа приличного нет».
Недалеко от дома, в котором жили Александр и Глеб, находился большой лагерь для заключенных, огороженный колючей проволокой, с вышками и вооруженными охранниками. Дважды в день на работу и с работы проходили колонны одетых в тюремные робы заключенных под охраной. Некоторые из них, как узнали Александр и Глеб, отбывали срок за веру. Большую часть населения Иркутска составляли ссыльные или бывшие ссыльные, которые и формировали атмосферу города тех лет.
«Иркутск дал мне картину абсолютной ясности того, что происходит в стране», – скажет отец Александр в одной из бесед.
Дружба Александра с Глебом Якуниным крепла. Вдохновленный целеустремленностью друга Глеб также все больше склонялся к христианскому мировоззрению, оставаясь при этом страстной и ищущей натурой. Однако поле для проявления темперамента открылось Глебу позднее, а пока что на первом месте были учеба и тесное общение с Александром.
«Мы учились на одном факультете и жили в Иркутске вместе с Глебом Якуниным, – рассказывал впоследствии Александр Мень. – Однажды чуть не год нам пришлось жить с ним в… свинарнике. Хозяйка, у которой мы снимали угол, женила сына, и угол отошел к молодым, а постояльцев не гнать же на улицу. Наскоро подновили свинарник, где ранее обитала съеденная на свадьбу свинья, и поселили нас. От института было довольно далеко. Вставали до света, или он чуть брезжил сверху в узенькое окошечко. Стояло, конечно, амбре, но куда деваться?»
Сравнительно недалеко от Иркутска, на берегу Байкала, была расположена замечательная деревянная церковь. Усилиями местных верующих ее удалось спасти от разрушения во время строительства плотины на Ангаре и перенести в другое место неподалеку. Александр и Глеб стали бывать в этом храме, тем более что в нем служил умный и образованный священник, которому до появления двух новых прихожан часто приходилось служить литургию без хора и псаломщика. Александр стал по возможности прислуживать и здесь.
«Весной я поехала в Москву на практику, – продолжает Валентина Бибикова. – Ехали мы с Юрой Лапиным, как всегда, почтовым поездом. В рюкзаке я везла рукопись Меня. На первой же станции появился мой безликий “друг” и, уведя в пустое купе, попросил показать рукопись. Я вернулась к себе, посоображала, потом сделала идиотское лицо, пошла и сообщила, что не могу это сделать, так как там Юра. Ведь придется объяснить ему, чем это я занята, что это за куча бумаги и куда это я ее потащила. “Друг” попытался объяснить, что КГБ интересует только содержание рукописи и это для блага Меня. Я предложила свой вариант: все прочитаю, а потом подробно расскажу, так как это, видимо, что-то ужасное. На том и порешили.
В Москве на вокзале я отдала рукопись Елене Семеновне. “Друг” появился, когда я ехала обратно. “Ой, Вы знаете, я ничего не поняла!” – “Ну хоть читала?” – “Конечно! Но ничего не поняла!” – “Морочишь мне голову?” – “Как можно?! А что, Алик – шпион?” – “Ты хоть никому не рассказывай, что мы встречались”.
Учиться было интересно. Интересно было и Алику. Он изучал биологию, пожалуй, более углубленно, нежели мы, и знал то, что, казалось, выучить студенту просто невозможно, например, систематику мышей, злаков (причем с латынью) или тонкости теории Дарвина. Учеба в институте не была для Меня просто необходимостью получить высшее образование; это была страсть к биологии, возможно, и способ, метод познания человеческого бытия».
«…Напротив института находилось епархиальное управление, где я работал истопником, – вспоминал впоследствии Александр Мень. – Под землей работал, а всё же заметили. Меня тогда интересовали межконфессиональные проблемы. В Иркутске была сильная баптистская церковь. Я к ним ходил. В четверг, помню, специально молодежный день. Конечно, относился к ним с предубеждением, но видел – вот это Церковь, вот это жизнь! А в нашем храме архиерей один раз в месяц скажет проповедь, вроде политинформации; старушки, полумрак…»
В феврале 1956 года в Москве прошел ХХ съезд партии, который многое изменил в атмосфере страны. Решения съезда были встречены ликованием как в Москве, так и в Иркутске. Через несколько месяцев начались освобождения из ссылок и лагерей невинно осужденных людей. Казалось, что зло отступает.
Вот еще несколько фрагментов писем Алика Наташе из Иркутска:
«Здравствуй, Наташенька! Письмо твое пришло, когда каникулы у меня на исходе. Да и можно ли назвать 6 дней каникулами? Я решил воспользоваться этой неделей, чтобы объездить Иркутскую область. Одна знакомая предоставила свою “Победу”, и я три дня ездил, останавливаясь у знакомых, которые у меня уже появились. Знаешь, какая тут картина! Снега лежат, домишки маленькие, сопки, столбы и мачты, ширь и даль, дороги унылые. Кажется, – спокойное болото одичания. А это только кажется. И здесь есть хорошие и интересные люди. Сибирь, оказывается, гораздо теплее запада. Здесь климат замечательный. Фотография твоя мне очень понравилась, может быть, даже просто потому, что это твое лицо. Я очень обрадовался, что ты будешь в Москве в июле. Если Бог даст, я попаду на практику в Московскую область, и мы можем скорее увидеться, а я этого дня уже никак не дождусь.
Я понемногу занимаюсь, читаю, пишу, рисую на досуге и делаю кое-что для будущего. Предпринимаю разные меры, кажется, горизонты просветляются. Одна препона – распределение. Но его я не боюсь. Пару лет можно и отработать, а там я вольная птица. Главное – это не попасть под пяту погони за материальным благополучием. Это большой тормоз. Засосет запросто. Эх! Только бы вырваться! Всегда помню о тебе, и ты меня не забывай. До свиданья, милая, целую. Алик».
«…Чувствую я себя прекрасно и не болел ни разу. Здесь такой хороший воздух, что заболеть трудно. Я много пишу (в смысле рисую), так что может и хватать на жизнь. Беру реставрировать картины и прочее. Особенно много занимаюсь своей работой и изучением вообще.
Скоро приедет Глеб и привезет мне много важных вещей и книг. Он, наверное, заходил к тебе. Если всё будет благополучно, то мы встретимся скоро – через 2 месяца. Я хочу спросить тебя одну вещь: любишь ли ты меня еще? Ты не обижайся на этот вопрос – он вполне естественен после такой долгой разлуки.
Я вчера сравнивал твою последнюю фотографию с той, где ты совсем девочка, и пришел к выводу, что ты за короткое время очень похорошела. Я хочу, чтобы ты и душой хорошела, хотя это труднее, тем более в вашей обстановке».
«…Знаешь, я чем-то переменился за это время. Чем, не могу понять, но чувствую, что стал немного другой. Это, возможно, от моего образа жизни. Ведь я общаюсь с очень ограниченным кругом людей и в институте почти не бываю. Ты можешь об этом судить даже по такому факту: три месяца я здесь, а толком на Байкале не побывал. Каково? Ты, наверное, это изменение во мне сразу заметишь. У меня сейчас такое предотъездное настроение, что хочется всё рассказать уже, а не писать, так сказать, донести в чистом виде. О многом в письме не хочется писать. Я сейчас сижу дома. У меня тихо, светло (стены белые), приемник и куча книг. Здесь, где я живу, нет пыли и более или менее прохладно. Ночью здесь ниже нуля. Днем – душно. Я систематически читаю американский охотничий журнал. Если бы ты знала, что это за колосс. Дикие сцены, охота на львов, лосей, бросающихся на охотников. Охотники, бросающиеся на пум, собаки, ружья, рекламы, машины, – в общем, что угодно, ярко, шумно и красочно. На этом фоне наш новый журнал “Охота” выглядит как пачка туалетной бумаги или обоев. В городе сейчас новый взрыв бандитизма… Иногда мне среди этой человеческой гадости становится очень мерзко. Хочется уйти куда-нибудь, пожить хоть недолго среди нормальных. Но слава Богу, в Иркутске есть нормальные (единицы). Может быть, тебе покажется, что я преувеличиваю, но ведь у каждого своя мерка и свой подход. Я соскучился по умным лицам и нормальным культурным людям, которым подобает быть в XX веке. А что здесь? Я расскажу тебе потом. Я узнал здесь больше, чем за всю жизнь, и потерял 50 % своей веселости. Но всегда, когда я думаю о тебе и о Москве, у меня поднимается настроение, но потом я начинаю думать: “Что я тебе могу дать?” и убеждаюсь, что, наверное, очень мало. Сделаю ли я тебя счастливой?»
В Иркутске, как и везде и всегда, Алик продолжал собирать библиотеку. Однажды уборщица иркутской церкви отвела его на колокольню, где обнаружилось множество небрежно сваленных в беспорядке старых книг. Александр с привычным чувством кладоискателя и благоговейным интересом начал их разбирать. Уборщица разрешила ему взять что захочет, и Александр разыскал отдельные экземпляры богословских журналов «Паломник» и «Странник» начала века, которые впоследствии бережно переплел. Но главной находкой оказался большой фрагмент издания «Руководства к благочестивой жизни» Франциска Сальского1, изданный в 1819 году. Содержание «Руководства» поразило Александра и показалось ему невероятно близким по духу. Впоследствии он раздобыл полную версию этой книги на французском языке, Вера Яковлевна перевела ее на русский, и этот перевод в самодельном переплете отец Александр нередко давал почитать новообращенным в своем приходе.
«В Иркутске жила интеллигентная семья Крашенинниковых, – вспоминает Глеб Якунин, – они были друзьями моей тетушки Лидии Иосифовны Здановской, в будущем жены церковного историка и публициста Анатолия Эммануиловича Краснова-Левитина2, который проповедовал идеи реформации в Церкви, о чем я впервые услышал от него. С этими людьми мы говорили о религии. Во время учебы на предпоследнем, 4-м курсе института под влиянием отца Александра я перешел в христианство, и мы стали вместе ходить в кафедральный собор Иркутска, что в Знаменском монастыре. Таким образом, я вошел в церковную жизнь».
Библиотека Александра стремительно пополнялась, и перед пятым курсом он решил переправить ее в Москву. «Охотоведы охотно пошли помогать ему упаковывать книги в чемоданы, – вспоминает его однокурсник Анатолий Четвериков. – Пока в садике накрывался стол, мы укладывали книги. Их было много, и большинство из них – с одинаковыми переплетами. Александр подсказывал, какую книгу класть в какой чемодан. “Эту не сюда!” – сказал он мне. “Алик, как ты различаешь их, ведь они одинаковые?” – спросил я и узнал, что большинство книг он знает даже по запаху. Упаковали десятка два чемоданов».
После окончания сборов, сидя за садовым столиком, Александр разговаривал с друзьями о том, что христианство бросило вызов многим философским и религиозным системам, но одновременно ответило на чаяния большинства из них. По словам Александра, запомнившимся Анатолию Четверикову, самое сильное в христианской духовности – это не отрицание, а утверждение, охват и полнота. В христианстве, как и в буддизме, присутствует стремление к избавлению от зла. Как и в исламе, несомненна абсолютная преданность человека Богу. Христианство не противоречит и пантеизму, утверждающему, что Бог присутствует в каждой капле мироздания. Но главное в христианстве – это Христос, в Котором явлено соединение ограниченного и временного человеческого духа с бесконечным Божественным. Александр говорил о победе христианства над злом, начавшейся в ночь Воскресения и продолжающейся, пока стоит мир. «В этот раз, – заканчивает свой рассказ Анатолий Четвериков, многие узнали, насколько глубоки его знания в вопросах религии, и еще более прониклись уважением к нему».
«Вспоминаются и смешные случаи, – пишет Валентина Бибикова. – Из института наши мальчики выходили лейтенантами запаса. Была военная кафедра, были военные лагеря в Бурятии. В лагерях на марше запевали Мень, Мамаев и Вострокнутов. Хорошо пелось, когда шли из столовой, а когда натощак – не очень».
«Старшина решил проучить нас, – продолжает Анатолий Четвериков. – Перед этим прошел редкий в это время года дождик, и на дорогах образовались лужи. Суровый старшина приказал запевать, но запели только несколько человек в строю. Тогда было приказано: “Бегом марш! Стой! Ложись!” Все обежали лужу, но Алик не сворачивал и при сигнале “Ложись!” плюхнулся в лужу. Больше старшина не пытался становиться против большинства, и вскоре мы стали друзьями. Он стал всегда защищать нас перед старшими офицерами. Службу Алик нес исправно, стрелял из всех видов стрелкового оружия хорошо, но броски у него не получались. Учебная граната далее полутора-двух метров у него не летела. Капитан не верил этому и заявил, что боевую-то он бросит далеко. Дошло дело и до боевых гранат. Когда Меню вручили гранату, он вежливо спросил маленького капитана: “Вы действительно хотите, чтобы я ее бросил?” – “Бросай!” Александр вырвал чеку и аккуратно положил гранату на край бруствера. Маленький капитан не растерялся и сбил с ног могучего Меня, закрыв его своим телом. Мы все лежали на дне окопа. Взрыв не принес никому вреда, но изрядно всем засыпал песку за воротники. Больше Алику гранат не давали, даже во время учебных боев и марша на сорок километров в расположение “противника”. Но вместе со мной Александра отправляли в разведку. Мень, как и все, дал военную присягу».
Вот как Александр рассказывал Наталье о занятиях на военной кафедре:
«Здравствуй, дорогая Наташенька! Вот уже две недели, как я действую в роли солдата. Не сказал бы, чтобы это было похоже на курорт, но не так уж это ужасно, как рассказывал Глеб. Жизнь наша примерно такого характера. В семь часов орут подъем. Нужно моментально встать, одеться, умыться и пр. Потом 45 минут бегать и на турнике. Это не доставляет мне никакого удовольствия. Счастье, что погода не очень жаркая. Потом – учения. Бесконечные маршировки по пыльным дорогам, с шинелью, лопатой, автоматом и противогазом. В кирзовых сапогах. 14-го числа приняли военную присягу. Всё время на стрельбище. Палим из всех видов оружия. Целые дни на полигоне. В долине между гор часто ночные занятия. Стрельба, ракеты, атаки, танки и пр. Это довольно интересно.
Личного времени нет. То оружие чистим, то муштра, то учения. Но я умудряюсь и читать и даже писать. Приходится урывать по 5 минут в окопах. Выроешь, замаскируешься, поставишь автомат и понеслась. Без сумки очень плохо. Даже Библию мою портативную некуда класть. Но теперь ношу ее с разрешения командира взвода под гимнастеркой. Даже ходил с ней раз пять в атаку. Атака – вещь забавная. Сначала рота ползет по полю со всем снаряжением, а со стороны противника палят холостыми. Потом окапываешься, делаешь себе ямку в полный рост. Стрельба. Потом командир орет: “В атаку вперед!” Вылезаем с криками “Ура”, стреляя на ходу, бежим. Бежать надо быстро, кидать гранаты, а тут газы. Надо надевать противогаз и бежать, и так с километр. А потом всё снова. Танки впереди.
Кормят нас плохо. Одни каши пшенные. Несколько прижимает. Ко мне офицеры относятся пока хорошо, даже бороду не тронули. Она здесь производит даже эффект…»
Из писем Наташе о жизни вне военных сборов:
«Здравствуй, Наташенька! Сегодня у меня решающий день. Декан, видимо, сломился. Уже записал нас в Приокский. В этом случае я на этой неделе или в начале той покину Иркутск. Уже начал собирать вещи, хотя и сессия не кончилась. А на горах Хамар-Дабси еще на сотни метров снег. Очень-очень красиво выглядит. Их видно с того берега, на котором я стою. А расстояние 60 км. Они как будто в воздухе висят. Очень красиво.
Прочел изумительную книгу “Путешествие на Кон-Тики”3. Она прошумела по всему миру. Миллионы экземпляров. Понимаешь, один швед в 1947 году на 9 бревнах переплыл Тихий океан. За ней у нас гонялись все, но достать ее в Иркутске было невозможно. Мне ее подарила дочка Скалона. Если ты ее встретишь, прочти обязательно. У меня за этой книгой установилась очередь.
Тут у нас, наверное, реактивные самолеты будут ходить. Если их рейсы начнутся до моего срока, то обязательно полечу. Интересно попробовать. 6 часов вместо 6 суток!
В общем, куча всего интересного. Целую, твой Алик».
«Здравствуй, Наташенька! Получил твою телеграмму. Спасибо. Я сейчас прекрасно себя чувствую. Скоро уже будет мало времени, поэтому забаррикадировался дома и чрезвычайно доволен. Только раз вылез в общежитие и ходил в кино. Ты смотрела “Неоконченную повесть”? Если нет, то посмотри. Давно у нас таких нормальных и естественных фильмов не было. Живые люди, живые отношения и чувства и без лозунгов.
Между прочим, я с каждым днем всё более и более убеждаюсь, что попал лет на 25 назад. Такие здесь дикие представления, предрассудки и нравы. Даже в местных газетах появляются такие статьи, которые позднее 1930 года в Москве не могли бы появиться.
После долгих размышлений и наблюдений я принял окончательное решение: после института, приблизительно, официально посвятить себя тому делу, которое влекло меня всю жизнь. Биология остается как любительство. Если мы хотим в дальнейшем быть вместе, то возникают следующие трудности (если же нет, то всё решится само собой): во-первых, я хочу видеть в тебе и друга, который бы разделил мои взгляды, убеждения и идеалы. Во-вторых, переход мой на официальное положение естественно отразится на твоем положении. В-третьих, возможные трудности во всех отношениях, которые встретятся мне, будут касаться и тебя.
Разрешение этих трех вопросов может, по-моему, быть следующее: во-первых, или ты сразу откажешься от всего, и тогда твое ответное письмо мне будет последним, и мы больше не встретимся. Или же ты сразу будешь согласна на всё, что я себе с трудом представляю. И, наконец, третий вариант, если ты, дав предварительное согласие, постепенно разберешься сама (помочь я тебе на расстоянии могу мало) во всех вопросах и подойдешь к ним более сознательно. Это до какого-нибудь срока, хотя бы до моего возвращения этим летом. Почему я ставлю всё это ребром? Потому что я решил окончательно, а наши с тобой отношения требуют от нас каких-то обязательств, поэтому мы должны решить сразу. Я тебя очень прошу, милая, сразу же ответь мне и ясно вырази свою мысль. Жду с нетерпением. Теперь уже “посмотрим” говорить нельзя. Целую, Алик».
Приведенное выше письмо датировано 7 ноября 1955 года. Вопрос о будущей семье Александра Меня решался в те недели и месяцы…
Наталья ответила пониманием и согласием. На четвертом курсе института в один из приездов Александра в Москву в 1956 году Александр и Наталья обвенчались в храме Иоанна Предтечи, где Александр прислуживал в прежние годы. Их венчал настоятель, отец Дмитрий Делекторский, в присутствии друзей Александра по приходу и Бориса Александровича Васильева. Вскоре последовало и официальное бракосочетание. В сентябре 1957 года у Александра и Натальи родилась дочь Елена, по-домашнему – Ляля. Жить еще некоторое время пришлось в разных городах – с семьей Алик встречался только во время студенческой практики. Переписка супругов продолжалась.
Попытаемся теперь воссоздать основные контуры внутреннего наполнения жизни Александра в этот период.
Вот краткое описание его программы саморазвития в годы студенчества в Иркутске, последовательно продолжаемой им после окончания школы и первых двух курсов института:
«1955
Иркутск. Начинаю второй том “Исторических путей [христианства]”. Пишу брошюру против баптистов (вполне ортодоксально и мирно). Нахожу Франциска Сальского. Привлекает больше, чем восточные авторы на эту тему (ближе к реальной жизни). Решаюсь найти всю книгу (были две последние части). Потом нашел у Татьяны Ивановны [Куприяновой], жены Бориса Александровича [Васильева]. Вера Яковлевна перевела, и перевод вышел в издательстве “Жизнь с Богом” [1967]. Пишу очерк критики диамата.
1956
Продолжаю второй том. Собираю материал по шеститомнику. Читаю Вл. Соловьева, Лопатина4, Лосского5, массу художественной литературы (Мережковский6 и пр.). Изучаю теософию. Учусь у одной женщины йоговским упражнениям.
1957
Заканчиваю второй том, довожу до XV в. Начинаю книгу “О чем говорит и чему учит Библия”. Изучаю библейскую критику. Велльгаузен7. Читаю много из русской религиозной философии. Особенно поражает Трубецкой, “Умозрение в красках”8 – об иконах. Киприан9. Палама10.
1958
Изучаю Соловьева, “Историю католической церкви” (автора не помню, по-моему, поляк; по-русски). Работаю в епархиальном управлении. Изнанка. Знакомлюсь с бывшим католическим священником. Тоже не сахар. Резкое отталкивание. Но благодаря предыдущим работам уже прочно стою на экуменической позиции. К. Доусон11 “Прогресс и религия”.
В Иркутске еженедельно занимался в общей библиотеке, где доводил свое образование до нужной мне полноты. Прошел почти весь курс духовной академии. Рассчитывал, что поступлю туда после отработки трех лет. Об этом была договоренность с инспектором – архимандритом Леонидом (Поляковым)».
В иркутский период своей жизни Александр, для которого рукоположение было только вопросом времени, смог окончательно сформулировать те задачи, которые он ставил перед собой как будущим священником.
«Наставниками моими (кроме родителей) были люди, связанные с Оптиной пустынью и “маросейской” общиной отцов Мечевых, – писал Александр Мень. – С самого начала в этой традиции меня привлекла открытость миру и его проблемам».
Еще в возрасте семнадцати-восемнадцати лет, когда Александр интенсивно готовился к церковному служению и много изучал патристику, он видел, что к вере начинают тянуться люди преимущественно образованные, то есть те, кто имеет возможность независимо мыслить. Отсюда он сделал вывод о том, что священник должен быть во всеоружии. Он не видел в этом ничего от «тактики» или «пропаганды». Пример Святых Отцов оказался для него достаточно красноречивым. Александр понял, что усвоение культуры нужно не просто для того, чтобы найти общий язык с определенным кругом людей, а потому что само христианство есть действенная творческая сила.
Когда в возрасте девятнадцати-двадцати лет Александр изучал раннехристианскую историю и писал о ней, он убедился в том, что в его мыслях нет надуманного реформаторства, поскольку они следуют по пути, проложенному традицией. «Традиции святоотеческой христианской культуры противостоял апокалиптический нигилизм, вырождавшийся в секты, а также бытовой обрядоверческий консерватизм, который питался языческими корнями, и, наконец, лжегуманизм, пытающийся осуществлять призвание человека вне веры», – писал он. Под знаком этого противоборства Александр и пытался понять (и описать) историю Церкви. Когда он познакомился с «новым религиозным сознанием» начала XX века в России, стало ясно, что «новизна» его относительна, что оно уходит корнями в ранние времена и само Евангелие. Хотя Новый Завет прямо не касался вопросов культуры (ибо по своей природе он глубже ее), но в его духе содержалось всё, что должно было породить линию, ведущую через апостола Павла к святым Юстину, Клименту и далее к классическим Отцам.
О католической церкви в то время Александр больше всего сведений получал из антирелигиозной литературы, но как только стали доступны более объективные источники, он увидел, что в ней, если говорить о послепатристических веках, творческая и открытая к миру тенденция получила широкое развитие (при этом слепая идеализация католичества была всегда ему чужда). Это открытие послужило исходной точкой для его экуменических убеждений.
В самый разгар изучения католичества (в возрасте 21–22 года) Александр в свободное от занятий в институте время работал в епархиальном управлении истопником и близко соприкоснулся с разложением околоархиерейского быта, которое очень его тяготило. Он понял, однако, что, с одной стороны, церковный маразм есть порождение уродливых условий, а с другой – он уже слишком хорошо знал (изучая Средние века) теневые стороны жизни и истории западных христиан и пришел к выводу о том, что маразм есть категория интерконфессиональная, а не свойство какого-то одного исповедания.
Его отношение к протестантам (и в частности к баптистам) было сложнее. Александр очень ценил евангелический, профетический, нравственный дух, присущий протестантизму. Приехав в 1955 году в Иркутск, он в один день посетил православный собор и баптистское собрание. Контраст был разительный. Полупустой храм, безвкусно расписанный, унылые старушки, архиерей, рычащий на иподиаконов, короткая проповедь которого напоминала политинформацию, а с другой стороны – набитый молитвенный дом, много заводской молодежи, живые, прочувствованные проповеди, дух общинности; особые дни молодежных собраний, куда Александра приглашали. У других протестантов Александр нашел сочетание веры и библейской критики. Он не был согласен с основными установками «Истории догматов» Гарнака, которую тогда изучал, но находил в ней много ценного. При этом Александр, безусловно, не мог примириться с тем, что протестанты оторвались от единства Церкви, считая, что иерархический строй (не говоря уж о таинствах) необходим, ибо создает возможность для Церкви быть реальной силой в мире.
Конфронтации внутри Церкви Александр уделял не меньшее внимание, чем конфликту веры с атеизмом, который был закономерен и предсказан Спасителем. Впрочем, предсказана была и борьба внутри (он помнил слова Христовы о волках в овечьих шкурах, слова апостола Павла о «лжебратиях» и т. д.). По мнению Александра, обличение Господом фарисеев было «внутрицерковной» борьбой, ибо они находились на почетном месте в ветхозаветной Церкви, к которой Христос обращал Свое слово.
В связи с этим вопросом и готовя материалы к истории Церкви Нового времени, Александр стал собирать материалы по обновленчеству, чтобы понять, есть ли в этом какое-то ценное зерно. В Сибири он нашел письма епископов, относящиеся к периоду раскола, прочел книгу Введенского12 «Церковь и государство». Всё это подтвердило худшие предположения: обновления – на грош, одно властолюбие, политиканство, приспособленчество. Но позднее, во время каникул, в Москве Александр встретился с Анатолием Эммануиловичем Левитиным, и тот рассказал много интересного о Введенском. Будучи участником обновленческого раскола в 1933–1946 годах, Левитин близко знал лидеров обновленческой церкви, а в декабре 1942 года переехал в Ульяновск, где в то время жил обновленческий первоиерарх Александр Введенский. Благодаря общению с Левитиным Александр понял Введенского не только как зловещую, но и как трагическую фигуру, которая в другое время принесла бы Церкви много пользы.
В своей рукописи книги «О чем говорит и чему учит Библия» Александр остановился на XV веке. Как он писал впоследствии, отход от церковно-исторических вопросов был обусловлен тем, что он отчетливо услышал призыв перейти к делам, имеющим прямое отношение к проповеди веры, к уяснению людьми смысла Библии и Евангелия. В те годы Священное Писание стало всё чаще попадать в руки людей. В иркутском соборе лежали на прилавке и довольно медленно расходились экземпляры Библии – чтение ее было трудным для рядового читателя, даже образованного. Рукопись Александра стала черновым прототипом и планом для шеститомника «В поисках Пути…» и в первую (по времени) очередь для «Сына Человеческого».
Зимой 1957/58 года Александр впервые ясно увидел, что такое «христианский гуманизм» и «христианский Ренессанс», которые противостояли Ренессансу языческому. Это движение началось с эпохи Франциска и Данте и завершилось святителем Григорием Паламой, Кватроченто, Рублевым, преподобным Сергием. В отличие от «темных веков» Средневековья (Х – ХI века), оно заговорило о ценности человека и мира как творений Божиих. Однако, по мнению Александра, этот гуманизм не получил внешнего преобладания, а остался полускрытым ручьем под горой языческого гуманизма, создавшего светскую идеологию Нового времени. Он пришел к выводу о том, что христиане должны стремиться к развитию линии христианского гуманизма. Как писал отец Александр, «если Бог отдал Сына Своего ради человека, то сама Благая Весть возносит человека на недосягаемую высоту, то есть является гуманистической в лучшем смысле этого слова».
«В Иркутске жилось голодно, – вспоминал впоследствии отец Александр. – Как-то нам выделили лицензию на отстрел одного оленя. Пошли в тайгу с карабинами, всё как полагается. У меня 1-й снайперский по стрельбе. Разошлись в разные стороны. Снег глубокий, иду – восхищаюсь, щурюсь на солнце. Вдруг в десяти шагах – косуля. Справа от меня… Чуть боком… Ушки остренькие, ножки втыкает в пуховой снег – грациозная, палевая… Я про ружье забыл… Хотя греха, конечно, не было бы. Есть-то надо что-нибудь. Когда сошлись в круг, друзья были с добычей, а я про свою не сказал. Я, признаюсь, за свою жизнь не убил ни одного животного. Убил однажды – шмеля. Очень мучился».
Приведем здесь же фрагмент письма Александра Наталье, датированного 15 февраля 1957 года:
«Здравствуй, дорогая Наташенька! Думаю, что это письмо застанет тебя уже дома. Собственно, практика моя подошла к концу. Пока я доволен. Приехал в Улан-Удэ и на следующее утро отправился по распределению в Прибайкальский район. Это наиболее глухие места, но там есть те объекты, которые, как ты знаешь, меня интересуют. Тут на счастье я нашел одного из наших – Липатова, который собирался в тайгу с егерем. Егерь оказался хорошим парнем. Он уговорил меня отправиться с ними. Через день двинулись в тайгу. 12 км мы шли вдоль лесорубного поселка. Сопки уходили в самое небо. Тайга на них казалась мхом. Егерь объяснил, что это самые маленькие, а нам нужно подняться на сопку в 3 раза большую. Заночевали у лесорубов. Утром опять в путь. Ни звука. Только снег и пихты. Шли по целине, но снег был мелкий, до колена. Кругом свежие следы волков и рыси. С трудом, но в обход поднялись в нужное место. Там заночевали в лесной юрте. Это домик в полчеловеческого роста, с дырой в крыше. В центре костер, и дым частично уходит вверх.
Но тут подвернулось неожиданное приключение. Два охотника собрались на медведя. Я решил отправиться с ними. На ноги мы надели подобие лыж, широкие обмотанные доски13. Снег был более метра. Подъемы крутые. 2 км поднимались почти по отвесной сопке. Забравшись на вершину, я ужаснулся, куда меня занесло. Кругом сопки, тайга, пихты. Температура 43 град. Но самое ужасное было впереди. Это спуск. Он густо зарос лесом и был так крут, что не видать низа. Охотники как-то съехали, лавируя между деревьями, но я с непривычки, боясь размозжить голову, ехал с трудом. Прокатившись около 100 м, я врезался по горло в снег и так и остался. Снег набился всюду. Я весь обледенел. А тут солнце стало садиться. Кругом тишина. Думаю – если станет темно, меня не найдут. А двигаться дальше не могу. “Лыжи” застряли, ремни замерзли. Придется ночевать так. Но это значит – почти наверняка замерзнуть. Мне говорили, что сейчас одному быть в тайге нельзя. Закоченелыми руками развел костер, малость согрелся и, взяв в руки лыжи, двинулся вниз. Был по пояс в снегу. На каждом шагу почти полз на четвереньках. Но упорно полз и в конце концов в полной темноте достиг низа и увидел юрту. Там меня ждали охотники. На утро отправились на берлогу, но она оказалась пустой. Медведь не лег. На следующий день удили рыбу в проруби. Прошли км 15 и потом еще 6 км и вышли на тракт. Там, к счастью, поймали машину. 100 км в кузове открытом в 40-град. мороз. – это не Рио-де-Жанейро. Сейчас я в Турунтаево пишу отчет. Жду, когда вернусь, от тебя писем. Чем ты занимаешься. Как себя чувствуешь? Видела ли Павла? Пиши обо всем и чаще. До свиданья. Целую. Алик».
Итак, новый жизненный опыт Александра порой был связан с выживанием в экстремальных условиях сибирской тайги. А красота животного мира открывалась перед ним во всем ее удивительном разнообразии, питая его давнюю любовь к зоологии всё новыми яркими впечатлениями.
Вспоминает преподаватель биологии и систематики птиц Иркутского сельскохозяйственного института в те годы Т. Н. Гагина-Скалон:
«Осень 1956 года. Начались учебные занятия охотоведов. Новые студенты на меня произвели очень хорошее впечатление, которое не изменилось и впоследствии. Этот курс был самым активным, особенно бывшие москвичи. Они на лекции всегда задавали вопросы, посылали записки, на которые я отвечала в конце лекции.
И вот, придя домой, я, как всегда, поделилась своими впечатлениями с Василием Николаевичем14: “Они мне понравились, влилась живая струя. Среди них есть один студент, по фамилии Мень. Он отличается от всех. У него необычная красота, матового оттенка лицо и очень похож на изображение Иисуса Христа. Как из прошлых веков”.
Александр Мень был душой курса. Всегда мягкий, спокойный, он хорошо учился, был активистом во всяких студенческих делах. Хорошо играл на гитаре и был хорошим собеседником. Великолепно рисовал, выпиливал из дерева различные фигурки животных и как-то подарил Оле Скалон, старшей дочери Василия Николаевича, чудесного носорога, сделанного им самим. Этого темно-бурого шерстистого носорога хранит она и теперь.
Студенты называли его не Сашей и не Шурой, а начальной половинкой его имени, т. е. Аликом. И так его называли все, и даже позднее, когда приезжали к нему в Подмосковье. И у нас в доме его звали так же.
Шло время. Алик жил у какой-то старушки на квартире. Там часто собирались ребята. Молодые, веселые, но не только. Играли на гитаре и пели песни. Мень собирал большую литературу, которую читали и студенты. Литература была необычная для тех времен, больше богословская. Не помню сейчас, когда Александр Мень стал бывать у нас. Чаще всего он приходил после занятий под вечер. Мы пили чай и разговаривали. Василий Николаевич был очень начитан в вопросах религии. Он был верующим христианином до конца жизни.
Приход Александра Меня и разговор с ним вносили новую струю в повседневную жизнь. Он часто приносил книги и статьи, выходившие у нас или за границей, которых В. Н. не мог ранее видеть и был рад с ними познакомиться. Александр великолепно знал, что делается в Церкви у нас, что происходит в Ватикане и т. д. Иногда возникали спорные вопросы. Например, о преемственности у нас благодати и многое другое.
После 4-го курса всех ребят отправили на военные сборы на 3 месяца, после чего им присваивалось офицерское звание. Руководил военной кафедрой ИСХИ огромного роста и крепкого телосложения генерал, фамилию его я забыла. Так вот, к нему обратились наши партийные товарищи с кафедры марксизма-ленинизма и истории партии, чтобы А. Меня не допустить до сдачи экзаменов. Генерал выслушал и сказал, что его не интересуют мелочные институтские дрязги, что ему нужны подготовленные офицеры, а так как студент Мень сдал всё, что положено, то он не намерен вмешиваться. И Александр Мень всё сдал.
Не все преподаватели относились к Меню одинаково. Особенно злобствовали преподаватели на кафедре истории партии и марксизма-ленинизма – и прежде всего доцент Гантимуров, А. А. Кузьмина и Большаков. Все трое были чем-то похожи между собой. Пожилого возраста, плотные и маленького роста, не более 155 см. Они почему-то кипели злобой. Были и у меня с ними (кроме Большакова) неприятные столкновения. Донимали они своими подозрениями и Василия Николаевича, подглядывая и подслушивая разговоры у дверей кафедры, подговаривая студентов и т. д. Зло выступали на собраниях, обвиняя в разных грехах.
Так вот, однажды к нам пришел Александр Мень, весьма грустный и рассказал, как его экзаменовали по философии. Он взял билет, набросал конспект ответа, хотя мог бы отвечать и сразу. Принимала Кузьмина и отправила снова учить, поставив в ведомость два. Он возразил, что не согласен с ее оценкой знаний. Она расшумелась. Дело дошло до декана и парткома. Решили назначить комиссию.
Прошло несколько дней, назначили комиссию. Мень стал отвечать. Он знал великолепно не только работы Ленина и Маркса, но и читал непосредственно Дюринга, Гегеля и других. Он мог с ними спорить и доказывал с полной аргументацией. Они его внимательно слушали, т. к., вероятно, для них кое-какие вопросы были преподнесены ясно, понятно и четко.
Я не помню, кто был в комиссии, но они, похвалив его глубокие знания, поставили оценку удовлетворительно. “Хорошо” поставить не решились, тем более “отлично”, заявив так, что он предмет действительно знает неплохо, разбирается, но… все же нутро у него не марксистское.
Александр Мень зашел к нам и, смеясь, рассказывал эту комедию с экзаменом. Тройка – все же отметка. А то хотели отчислить за неуспеваемость, о чем хлопотал декан факультета Свиридов.
После этого на факультете появились стенгазеты в ватманский лист, где изображали Меня в рясе с крестом и с мыслями о черной “Волге” и т. п. Комсомол и деканат продолжали нападки».
Вот как вспоминает эту историю один из преподавателей института, зоолог Борис Кузнецов:
«В институте знали, что Мень – верующий. Сверху поступил приказ любыми способами избавиться от верующего студента. Предстоял госэкзамен за 4-й курс. На всю жизнь запомнилось. Экзаменационный листок, на котором студент может записать тезисы своего ответа. Сверху – штамп Иркутского сельхозинститута. И каллиграфическим почерком выведено: политическая экономия. А ниже, вместо тезисов к ответу или конспекта, во весь лист – рисунок. Замечательно исполненный. По небу летит женщина полуобнаженная, а ей в бок вцепился (вгрызается) черт. Вокруг звезды, полумесяц, херувимчики летают. И всё. Никаких тезисов. Предмет-то Мень знал великолепно. Листок этот я видел у Алика (так его звали в семейном и дружеском кругу), будучи у него в гостях. И взял его себе на память. К сожалению, листок потерялся, столько было переездов…
Экзамены по политэкономии, марксизму-ленинизму были, как правило, публичными, то есть открытыми, тем более госэкзамен. Приглашались желающие поприсутствовать, и сидела почтенная комиссия – райкомовские, обкомовские работники и люди из университета, спецы по марксистским наукам. Процесс проходил в актовом зале. Зал светлый, просторный. Комиссия сосредоточенна. Интересно, что будет говорить Алик. Он пошел в числе первых. Все знали, что он достаточно эрудирован. Взял билет и тут же сказал: “Я готов”. Чем вызвал неудовольствие комиссии: “Садитесь, надо же подготовиться”. Он взял этот листок для подготовки, сел и начал на нем что-то рисовать. А что – мы увидели позже. Через 20 минут, отведенные на подготовку, его спросили: “Вы готовы?” “Да, давно готов” – и начал отвечать. Всего было три вопроса, на ответ десять минут. Педагоги с кафедры марксизма-ленинизма крутят головой, важно обмениваются взглядами, вот мол, каких специалистов мы выпускаем, как грамотно чешет… И нацелились ставить “отлично”, уже написали букву “О”. Но Алик говорит: “У меня на первый вопрос есть свое особое мнение”. Они ему: “Ну, что вы, этого достаточно, у вас прекрасные знания”. – “Нет, все-таки, разрешите”. “Ну, хорошо, отличник… Пожалуйста”. Что тут началось!
Мы сидели, разинув рты. Разумеется, ничего не знали из того, что он говорил. Обычно же шпаргалками обходились. Экзаменаторы оторопели, потом побледнели, потом покраснели… Разгневались. Кто-то пытался возразить. И тут случилось самое смешное. Александр Мень сказал: “По этому вопросу в берлинском издании Ленина, страница такая-то, напечатано следующее…” и процитировал. Возникла пауза. Никто ведь из них не читал берлинского издания… на немецком языке… Кто-то задал вопрос, вероятно из тех, кто над этой темой работал. Задал, пытаясь оспорить мнение студента. На что Мень возразил: “В хельсинкском издании Ленина это высказывание звучит совсем по-другому. В русском оно сокращено и искажено”.
Взрыв возмущения, обвинения, обсуждения оценки. Председатель комиссии сказал: “Вы, конечно, обладаете хорошими знаниями, но… за мировоззрение вы больше тройки не заслуживаете”. Двойку поставить не осмелились. В зачетке, сам видел, у него было выведено: “О. Удовлетворительно”».
Этот эпизод дополняют воспоминания еще одного однокурсника Александра, Владимира Латышева:
«То же самое произошло и на экзамене по историческому материализму. (Мень) Отвечает на все вопросы. Задают разное, по поводу и без повода. Ставят “неуд.”. Завалил экзамен. Он говорит: “Я буду пересдавать”.
Тогда весь курс написал заявление в деканат о нежелании признать “неуд.” за экзамен А. Меня, который отличался блестящими знаниями по всем предметам. Посоветовал нам это сделать профессор Василий Николаевич Скалон, замечательный человек (его тоже потом выжили): “Немедленно пишите заявление на переаттестацию, они обязаны принять”. Переэкзаменовку разрешили. И снова собралась комиссия: обком, партком, декан, преподаватели. Студентов на сей раз не пустили. Но там была наша лаборантка.
Мень подходит к столу, спрашивает – как отвечать: беседовать или брать билет? – “Берите билет”. Первый вопрос, второй, третий… Все ответы – блестящие. Посыпались вопросы, в том числе провокационные».
«Он знал первоисточники, изучив, в отличие от них, не только Маркса, Энгельса и Ленина, но и Гегеля, Мальтуса, Вейсмана и многих других, – уточняет Валентина Бибикова. – Члены комиссии выглядели полными дураками».
«И при этом Свиридов, декан ф-та, ему попенял: – “Да, Мень, Вы обладаете незаурядными знаниями, но Вы применяете свои умственные способности не по назначению”, – заканчивает Владимир Латышев. – Завалить, поставить “неуд.” не удалось. Отвечал-то отлично, м. б., боялись повторной реакции студентов. Все-таки это было хрущевское время. Но кафедру после такого позорного провала разогнали».
«…Сдал госэкзамен, а к диплому не допустили, – рассказывал впоследствии Александр Мень. – Две группы нашего курса решили в мою защиту объявить забастовку. Насилу уговорил их этого не делать. Ректор мне доверительно прошептал: “У нас есть верующие, но ты – уж ни в какие ворота не лезет!” И правда, не терялся. На лекциях “Кролиководство”, “Организация труда” вовсю писал основную свою книгу “Как и чему учит Библия”. Этот труд – первоатом всего последующего 6-томного цикла “В поисках Пути, Истины и Жизни”. Основные идеи уже были здесь заложены.
Книгу “Как и чему учит Библия” я сам иллюстрировал картинками из мировой живописи. Некоторые иллюстрации вошли в печатные книги, некоторые – даже в диафильмы. В 50-х годах в эмбрионе был явлен весь свод».
«Вообще, “прижать” его на чем-либо было трудно, – вспоминает Валентина Бибикова. – Учился Алик хорошо, прогуливал меньше других, религиозную пропаганду среди студентов не вел, открытых учеников-последователей не имел. А “прижать” не терпелось. Удалось только на пятом курсе…
На четвертом курсе на Иркутскую пушно-меховую базу приехала группа студенток-товароведок. Конечно, ехали те, у кого в Москве была любовь с охотоведами. Приехала к Алику и Наташа. Вскоре они обвенчались. Наташа стала верной, преданной, умной женой на всю его оставшуюся жизнь, готовая в трудную минуту подставить свое плечо. Это была удивительно красивая пара. Они любили друг друга всю жизнь, любили нежно, оберегая друг друга, как в первый год жизни.
На пятом курсе у нас была большая шестимесячная практика. Алика Меня послали в Тюмень, а там места для практики не оказалось, и он уехал в Дубненское охотничье хозяйство в Подмосковье, где охотоведом работал уже окончивший институт Габузов. Конечно же, Алик не все дни проводил в хозяйстве – хотелось побыть с Наташей. Тем не менее практику он прошел, хороший отчет был написан. Но у кормящей в это время ребенка Наташи пропало молоко, и Алик опоздал в институт на три дня. Потребовали объяснение. Я, к примеру, опоздала на две недели из того же хозяйства – никто и не заметил.
Как-то вызвал меня декан и спросил, почему Меня второй день нет на занятиях. Я тут же лихо соврала, что Алик болен: температура 38°, озноб – кошмар! Свиридов улыбнулся: оказывается, Алик улетел на два дня в Москву по каким-то церковным делам. И надо же такому случиться, в самолете с ним летела проректор института и видела его.
И вот тогда-то и была вытащена на свет его объяснительная записка об опоздании с практики. Появилась резолюция декана: “Учитывая низкую учебную дисциплину на 5-м курсе охотоведческого отделения, в которой немалую роль играют студенты, подобные Меню, считаю необходимым поставить вопрос об отчислении его из числа студентов ИСХИ…” И ректор начертал: “Считаю невозможным дальнейшее пребывание т. Меня в числе студентов института…” Алика исключили. Мы скандалили, доказывали, что делать этого нельзя, что он – талантливый биолог, и уже напрямую говорили, что если его исключат, он уйдет служить в церковь, а сдаст госэкзамены – пойдет работать охотоведом. Мы говорили, что партийные руководители, борясь с влиянием церкви, должны уводить от нее, а не толкать его туда. Всё впустую. Нас не слушали. Теперь, умудренные долгой жизнью, мы понимаем, что декан и ректор отнюдь не были “кровожадны”. Скорее всего, не было у них желания любыми средствами сжить со света юношу-пятикурсника. Им приказали – они нашли способ. Время было такое – ослушаться было нельзя».
Продолжает Т. Н. Гагина-Скалон:
«…Прошло всего несколько дней, и декан Свиридов с довольной усмешкой заявил А. Меню, что им уже подписан приказ о его отчислении за пропуск занятий по неуважительным причинам.
И тут же Свиридов направил бумагу от института в военкомат, что в связи с отчислением А. Меня институт просит призвать его в солдаты. Александру Меню пришла повестка из военкомата. Что делать? Военную подготовку он прошел, стал офицером запаса. “Иди сейчас прямо к начальнику военкомата округа, – посоветовал ему Василий Николаевич. – Возьми все нужные документы. Расскажи всю историю. Он назвал ему фамилию генерала. – Я думаю, все дело устроится по справедливости”.
Действительно, генерал удивился действиям институтского начальства. Заверил его, что он свободен и призыву не подлежит, разве что в военное время как офицер.
Александр появился радостный и веселый. Но как-то уже перед отъездом он зашел к нам. Я помню его разговор перед уходом.
– Василий Николаевич, я очень вам всем признателен, но я опасаюсь навести на вас большие неприятности. Я часто прихожу к вам в дом. Вероятно, это не остается незамеченным. Я бы не хотел, чтобы у вас были неприятности из-за меня. Я теперь на подозрении. Думаю, что скоро уеду.
Он распрощался, поблагодарил за приятный прием его, советы и помощь.
“Какой талантливый парень! – часто восхищался им Василий Николаевич. – Далеко пойдет. Если он не женится, то займет высокое положение в Русской Православной церкви. Ему только двадцать два, а какая широта ума, какая эрудиция!”».
Александр Мень был отчислен из института в соответствии с приказом за подписью и. о. директора ИСХИ Шерлаимова и декана зоологического факультета Свиридова.
«Книг со мной в Иркутске было много, – рассказывал впоследствии отец Александр. – Мировую философию в основном проштудировал там, в тайге, на практике. <…>
Провожая меня на вокзал, ребята тащили тринадцать чемоданов книг. Это была процессия гномов. Я мог оттуда же, из Иркутска, загреметь в армию. Пришел в военкомат. Объяснил, что женат, что уже родилась дочь… Усталый военком, фронтовик, посмотрел на меня понимающе и – отпустил домой к семье. А ведь должен был вручить повестку “с вещами”».
«Провожала Алика в Москву большая толпа, – заканчивает свой рассказ Валентина Бибикова. – На квартире набралось, наверное, два десятка неподъемных чемоданов с книгами. Их торжественно приволокли на вокзал. Отвлекая проводницу, рассовали по полкам купе, обняли, расцеловали, похлопали по спине Алика, и он уехал. А мы вдруг почувствовали, что жизнь не такая уж радужная, что стали мы взрослыми и расправляются с нами уже по-взрослому».
Примечания
- Святой Франциск де Саль (1567–1622) – с 1602 года епископ Женевы. Речь идет о его рукописи «Руководство к благочестивой жизни». Впоследствии ее перевела В. Я. Василевская, а о. Александр отправил перевод в Брюссель.
- Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин (1915–1991) – русский писатель-мемуарист, публицист, участник диссидентского движения в СССР. В 1933–1946 годах участник обновленческого раскола, в дальнейшем – историк обновленчества.
- «Путешествие на “Кон-Тики”» или «Экспедиция “Кон-Тики”» – книга норвежского путешественника Тура Хейердала.
- Лев Михайлович Лопатин (1855–1920) – философ-идеалист и психолог, профессор Московского университета, много лет был председателем Московского психологического общества и редактором журнала «Вопросы философии и психологии». С раннего детства ближайший друг и оппонент В. С. Соловьева. Создатель первой в России системы теоретической философии.
- Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965) – представитель русской религиозной философии, один из основателей направления интуитивизма в философии.
- Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) – писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель.
- Юлиус Велльгаузен (1844–1918) – немецкий востоковед и исследователь Библии. Его книга «Введение в историю Израиля» (1878) вышла в русском переводе в 1909 году.
- Речь идет о трех статьях Евгения Николаевича Трубецкого «Умозрение в красках».
- Митрополит Киприан (ок. 1330–1406) – митрополит Киевский, Русский и Литовский (1375–1380), митрополит Малой Руси и Литвы (1380–1389), митрополит Киевский и всея Руси (1389–1406), писатель, редактор, переводчик и книгописец. Почитается в Русской Православной церкви в лике святителей. Речь идет о книге архимандрита Киприана Керна «Антропология св. Григория Паламы» (Париж, 1950).
- Григорий Палама (1296–1359) – архиепископ Фессалоникийский, христианский мистик, византийский богослов и философ, систематизатор и создатель философского обоснования практики исихазма, отец и учитель Церкви. Прославлен Православной церковью в лике святителей.
- Кристофер Доусон (1889–1979) – английский культуролог, католический мыслитель.
- Александр Иванович Введенский (1889–1946) – российский и советский религиозный деятель, один из идеологов и лидеров обновленческого раскола. Постоянный член обновленческого Священного синода (до его «самоликвидации» весной 1935 года). Ректор Московской богословской академии (открыта в октябре 1923 года); с 10 октября 1941 года «Первоиерарх Православных церквей в СССР». Проповедник и христианский апологет. Именовал себя «митрополитом-Апологетом-Благовестником». В 1920-е годы имел репутацию непревзойденного оратора благодаря своим выступлениям на публичных диспутах с «антирелигиозниками» (в 1929 году подобные диспуты были запрещены в связи с изменениями в 4-й статье Конституции).
- Имеются в виду камусовые лыжи. Ка́мус – шкура с голени животных, принадлежащих в основном семейству оленевых, которая обладает более коротким и прочным мехом и используется для изготовления специальной противоскользящей подкладки на нижнюю поверхность охотничьих лыж для уменьшения отдачи при движении, особенно в гору.
- Василий Николаевич Скалон (1903–1976) – доктор биологических наук, профессор, зоолог, охотовед, краевед, основатель факультета охотоведения ИСХИ.