Новые условия жизни в приходе. Литературно-богословские труды на рубеже 1970—1980-х годов
После смерти отца Григория Крыжановского в 1977 году отец Стефан начал вступать в права настоятеля. Когда ввиду приближающейся Олимпиады 1980 года власти порекомендовали ему благоустроить церковь, стоящую на излюбленной туристами дороге в Загорск, он активно взялся за ремонт и реконструкцию храма. Была проведена большая работа, в результате которой к алтарю были пристроены ризница и кладовая, а к церкви – придел без алтаря. Вход в храм был расширен и обшит тесом. Отец Александр не навязывал своего участия настоятелю, предложив лишь украсить крыльцо храма «кокошником», что и было выполнено.
Инициативность отца Стефана распространилась затем и на внутрицерковную жизнь. В первую очередь он уволил алтарника, который славился необязательностью и халатностью по отношению к своим обязанностям. Затем из молодых прихожан отца Александра настоятель создал дополнительный хор (до тех пор церковный хор в Новой Деревне состоял в основном из старушек).
«Когда мы с братом только-только начали петь со старушками (еще не было молодежного “хора им. Романа Сладкопевца”, как его называл отец), это было как великая привилегия, хотя школа была суровой, – вспоминает Ольга Ерохина. – Регентша, свирепая Ольга Михайловна, точным и незаметным быстрым движением пихала тебя в бок, если зазеваешься и запоешь “не туда”. Со временем я перестала огорчаться, но вначале это было нелегко. Конечно, я всё сносила молча, но, видно, лицо меня выдавало, потому что однажды тихая безымянная старушка шепнула мне на ухо: “Уклонися от зла и сотвори благо”. Я запомнила это на всю жизнь и много спустя узнала эту фразу, услыхав ее в псалме. <…>
“И нашу нищету посети…” – бормоталось, пелось внутри, когда отец Александр входил в убогую избушку, которую мы, тогда молодые певчие, снимали невдалеке от храма, – и ярче начинал гореть огонь в камине (в который мы преобразовали печку), и воцарялось таинственное веселье вперемежку с твоим тайным, заранее знакомым подныванием сердца: ведь неизбежно настанет миг, когда он попрощается и уйдет, закроется калитка и дом померкнет…
Мне вспоминается пронзительная зимняя ночь, колкая от мороза. Рождество. Новая Деревня. Год? Примерно 1977–1978. Колкие звезды, небо черно.
…Наутро храм: мы поем вперемежку со старушками, мы слева, они справа, переглядываясь, понимая с полувзгляда – кому петь. Праздничная бодрость ответственности (когда поешь “пополам” – это как-то особенно, если еще вспомнить наших волшебных старушек…). Отец Александр – лучи праздничного тепла, и какие-то им посылаемы лично тебе. Счастье. Московский народ прибывает и прибывает, густота лиц, шуб, морозные облака с каждым распахиванием двери. Кадильные облака.
Горячо любимый мною старушечий хор. Тетя Клава большая, Клава маленькая. Неистовая регентша Ольга Михайловна. Маня, Маруся, Анна. Мужчины: Евгений из Загорска, с рокочущим басом, рокочущий же Тимофей – он пел вибрато, если так можно выразиться. Иногда вставал к нам Федор Кузьмич, строгий и праведный алтарник. Кузьма Обрамыч – прежде он звонил в колокола, я не застала этого, при мне он уже ходил с палочкой, его как бы клонило к земле.
В конце вечерни (служили вечерню, а после, сразу, литургию) оба хора сходились вместе у праздничной иконы. В середине – отец Александр. Пение – столь разные голоса – полнило воздух храма, делало его сложным, это было как бы веществом воздуха, какой-то особой плотностью пребывания. Как передать?..
Очень я это любила. А потом, днем, быстро превращавшимся в сумерки, – в тот год или другой, не помню, – приходил к нам в избушку отец Александр, смотрел в огонь, говорил с нами. О чем – этого я передать не смогу, помню ощущение переполняющего счастья… Делал нам глинтвейн на огне».
«Неистовая регентша Ольга Михайловна» начала писать доносы на отца Александра, поскольку именно его считала основателем второго хора, который называла «еврейским». В своих доносах она обвиняла отца Александра в намерении создать в Новой Деревне «не то греческую, не то еврейскую церковь». Досталось и старосте, которая стеной стояла за отца Александра. Начались вызовы в Совет по делам религий и к церковному начальству.
«Как раз в ту пору о. Александр рассказывал об алабинском периоде своей жизни и упомянул о добрых отношениях с местными властями, – вспоминает Зоя Масленикова о теме разговоров церковного начальства второй половины 70-х годов с отцом Александром.
– Ну вот, умели же вы с каждым найти общий язык. Что же с отцом Стефаном не нашли?
– Так ведь если я сидел и выпивал с милиционером, всё было легко и просто: передо мной хороший человек, и нет никаких преград, нас ничто не разделяет. А это сумасшедший. Никогда нельзя знать, что от него ожидать. Только что побеседовали с ним, договорились о чем-то, а при следующей встрече он ведет себя так, как будто никакой договоренности не было. Это непредсказуемое, неуправляемое поведение. От болезни, конечно. Тут полная несовместимость. Единственное остается – не обращать внимания, если не мешает».
Но отец Стефан все больше стремился проявить свою власть. В Загорске он получал немало антисемитской литературы наподобие «Протоколов сионских мудрецов» и все больше проникался мыслью о том, что русское православие губят сионисты и жидомасоны, проникшие в Церковь под видом священников и псевдобогословов. Отношение паствы отца Александра к настоятелю тоже не внушало радости отцу Стефану – по большей части им пренебрегали. В результате настоятель категорически запретил отцу Александру принимать свою паству в прицерковном домике и стал регулярно менять расписание служб, так что чада отца Александра, приезжавшие к нему на исповедь, часто попадали к отцу Стефану. По каждому ничтожному поводу настоятель резко выговаривал коллеге и писал на него доносы.
«Отец Стефан Середний, – плотный, долдонистый, дубоватый, чрезвычайно сварливый человек с тяжелым совиным взглядом и заплетенной сзади седоватой косичкой, – был как раз из тех, кто верил в мировой сионистский заговор, – вспоминает Владимир Илюшенко. – И как не поверить, если отец Александр, объект его многолетней мучительной зависти, обвинялся в бесчисленных погромных изданиях, а особенно в распространявшемся среди духовенства анонимном “Письме священнику Александру Меню”1, в том, что он – сионист, агент иудаизма, разлагающий нашу Православную Церковь изнутри, дабы заменить ее “Вселенской Церковью”, которая признает “истинным Христом израильского лжемессию – антихриста”. О. Стефан ухватился за эту дичь как за якорь спасения, и натравил наиболее темную часть местных прихожанок на отца Александра, организуя коллективные доносы на него во все мыслимые инстанции – от патриархии до КГБ. Отец не отвечал ему злом и все эти безобразия терпел».
В клеветнических материалах, которые стали появляться со второй половины 70-х, отца Александра называли «постовым сионизма» или «прокатолически настроенным» священником. И поэтому одна из любимых формулировок доносчиков состояла в том, что отец Александр «превращает церковь в синагогу».
«Не без помощи “добрых людей” отцу Стефану попало в руки письмо анонима, – рассказывает Сергей Бычков. – Оно произвело на него впечатление разорвавшейся бомбы. В одной из проповедей летом 1981 года он обрушился на отца Александра с обличениями. Автор этих строк слышал эту проповедь – в ней смешалось всё: жиды, масоны, сионисты, разрушение Церкви, а вдохновителем всей этой “черной гвардии” оказался отец Александр. Ясно было, что отец Стефан не понял длинного и мудреного письма, но ухватил суть – отец Александр разрушает Православие и не где-нибудь, на просторах необъятной России, а в новодеревенском приходе, под самым носом протоиерея Стефана Середнего! Меня эта проповедь возмутила. После литургии я подошел к отцу Александру и поставил его в известность, что намерен поехать к митрополиту Ювеналию2 и просить его образумить настоятеля. <…>
Митрополит Ювеналий принял меня любезно, расспрашивал о проблемах прихода, внимательно и сочувственно выслушал мой рассказ о происшедшем. Я даже удивился подобной сердечности. Митрополит спросил меня – не могу ли я письменно изложить то, что рассказал ему. Я тут же сел и описал обличительную проповедь отца Стефана и мою реакцию на нее. С легким сердцем я вернулся домой. Но то, что ожидало меня на следующей литургии, вызвало шок. <…> Придя в храм на литургию и поисповедовавшись, я отправился к причастию. Служил в то воскресенье отец Стефан. Когда я подошел к чаше, он не стал причащать меня, а попросил отойти в сторону и подождать. Когда он причастил всех, то подозвал меня на солею и объяснил, что причащать меня не будет, поскольку я жаловался на него митрополиту. Я не стал спорить, поскольку был ошеломлен – мне в голову не приходило, что священник может использовать причастие как орудие мести».
По воспоминаниям многих прихожан, служение с психически неуравновешенным отцом Стефаном было для отца Александра тяжелейшим испытанием. Мелочные придирки отца Стефана отравляли отцу Александру саму возможность погружения в службу, принося бескровную жертву во время литургического чина. Последние два года отец Стефан старался не пропустить ни одной службы отца Александра и находился на клиросе в то время, как отец Александр облачался в алтаре. Когда отец Александр подавал возглас из алтаря, то в этот момент в алтарь мог вбежать взбешенный отец Стефан и начать кричать, упрекая отца Александра в том, что он подал возглас, не надев поручи. Отец Александр, в поручах и епитрахили, вынужден был спокойно дожидаться, пока отец Стефан не выплеснет свое раздражение.
«Мы невольно сравнивали двух священников, – вспоминает Александр Зорин. – И результаты наших сравнений были неосторожны, если не сказать – бестактны. Например, проповеди отца Стефана мало кто слушал из москвичей, разговаривали, ходили по храму. Это обстоятельство не могло не уязвить оратора, который был старше чином и совершенно неконкурентоспособен. Или, например, в большие праздники выносили причастникам две чаши. Из одной окормлял отец Стефан, из второй – отец Александр. Почти весь приход тянулся ко второй чаше. И трудно, и стыдно было потом убеждать своих духовных сестер и братьев, что Христос в обеих чашах и что своим выбором мы вводим в соблазн настоятеля, а может быть, и ожесточаем его…»
А история с хором получила такое продолжение. «Конечно, ни бабушки, ни мы ничего за это пение не получали, – продолжает свой рассказ Ольга Ерохина, – И вдруг отец Стефан, который бывал на наших спевках и иногда сам их проводил, предлагает нам стать “правым”, платным хором, чтобы старушки, наши учителя, стали “левым”, не основным, любительским. Мы, конечно, отказались. И что же вышло в результате нашей деликатности? Отец Стефан нанял за деньги хор из Загорска, совершенно жуткий, с напыщенным оперным репертуаром, с резкими, как звук ножа по сковородке, визгливыми голосами, уж совсем это пение было не молитвенное, для нас, прихожан, просто искусительное. <…> Но и мы по-другому поступить не могли: это было бы вопиющей бестактностью по отношению к старушкам, нашим наставницам. Вот так и оказалось, что нашему молодежному хору из числа прихожан, приезжавших к отцу Александру, не нашлось места».
Характерен эпизод в Семхозе, описанный Владимиром Юликовым, зятем отца Александра, и относящийся к этому периоду: «Однажды я приехал вечером, как обычно, домой и поднимаюсь по лестнице. Там, в простеночке, шкаф и коробочка с медикаментами. Стоит отец Александр. Лампочка под потолком. Достает таблетку, смотрит, что написано на упаковке, и забрасывает в рот. Потом другую. На третий раз я говорю: “Батюшка!” Он говорит: “Ничего-ничего, организм сам выберет”. С Наташей обсуждаем: “Вот, суставы у него распухли, – да и температура 40, оказывается, с лишним, он померил”. А он говорит: “Жалко, бутадион кончился”. Я на всю жизнь запомнил это лекарство. Потому что утром вскочил – у меня рабочий день начинался в 7.30. Я рванул с утра пораньше, прилетел на работу, отпросился. Тут же купил – я же на машине – несусь назад. Мимо Новой Деревни еду. Внутренний голос говорит: поезжай в церковь. А я думаю: а чего ж туда ехать, его ж там нет – 40 температура, это же раннее утро, ну, сколько часов прошло – не может он там быть. Фюйть – мимо Новой Деревни. В Семхоз прилетаю. Опять интуиция: я подъезжаю, еще ворота не открыл, чувствую – дома никого нет. Захожу в калитку, вижу Ангелину Петровну. Она говорит: “Володя! Вы бы ему сказали это! Наташа уехала на работу, он встал, оделся, вышел на крыльцо, – не видит, что я с раннего утра в огороде вожусь, – взял грабли и, опираясь на них, дошел до калитки. Поставил грабли, закрыл калитку и дальше так и пошел”. Ну, развернулся, сел в машину. Будний день, шоссе пустое, двадцать пять минут у меня заняла езда. Вхожу. Литургия кончилась, ясно, в храм что идти? – в домик! Захожу, батюшка сидит как ни в чем не бывало, с кем-то беседует за столом. И он мне сразу: “Вы привезли?” Я протягиваю этот бутадион ему и говорю: “Но ведь 40 температура!” Он говорит: “Но отец же Стефан болен”. А было известно, что отец Стефан уже две недели не служит (они же неделю один, неделю другой – в будние дни; в воскресенье вместе). А он служил две недели подряд, потому что у отца Стефана ОРЗ. Нельзя служить. Я говорю: “Да, но он две недели тому назад заболел, и у него ОРЗ” (тогда всегда ОРЗ: давали такое заключение). А он говорит: “Да, но у него же больничный лист”. Но тут я уже не выдержал, и все присутствовавшие расхохотались тоже…»
«При о. Стефане, – вспоминает Александр Зорин, – батюшку стали исподволь отстранять от стола. Когда кухней ведала тетя Маруся, а старостой была Ольга, которая выделяла маленькую сумму на кормежку второго священника, отец Александр имел минимум пищи. А ему и надо минимум. Но вот “ушли” из старост Ольгу, оттеснили от хозяйства тетю Марусю, и отец Александр остался без обеда. Иногда ему предлагали со стола о. Стефана, но чаще он довольствовался сухим пайком, который привозил с собой».
После запрета настоятеля принимать прихожан в доме при церкви отец Александр перенес большую часть работы с паствой за пределы церковной ограды. Теперь люди дожидались батюшку после каждой службы в доме неподалеку, который снимала его прихожанка. Он приходил бодрым и радостным, несмотря на все предшествующие труды, и каждому старался уделить время, беседуя с ним за перегородкой. Остальные терпеливо ожидали отца Александра за чаем или книгой. Здесь проходили оглашения и крестины, домашние беседы за общим столом и показы слайд-фильмов с последующим обсуждением. Здесь радостно отмечали церковные праздники и разговлялись после долгих постных дней. Но и этот дом через несколько лет стал объектом слежки, поскольку многолюдность и необычный уклад жизни в нем не остались незамеченными недоброжелателями. Для того чтобы не ставить под удар хозяев дома, отец Александр принял решение не устраивать столь многолюдных собраний в одном месте и дальнейшие встречи с прихожанами проводил уже в разных домах и квартирах в Москве и в Пушкине, а также на дачах в окрестностях Новой Деревни, которые в летний период охотно снимали москвичи и приезжие из других городов.
Травля настоятеля продолжалась несколько лет и довела отца Александра до того, что он обдумывал возможность перевода в Ленинградскую Духовную академию. Но известия о «небратских» действиях отца Стефана в конце концов привели к тому, что в 1983 году распоряжением митрополита Ювеналия отец Стефан был переведен в подмосковный Реутов.
Примерно в этот период отец Александр ответил на вопросы анкеты, которая в конце XIX века была предложена Афанасию Фету и Владимиру Соловьеву3:
Главная черта вашего характера? – Устремленность.
Какую цель преследуете в жизни? – Служение делу Божию.
В чем счастье? – В исполнении этого служения.
В чем несчастье? – Не выполнить его.
Самая счастливая минута в вашей жизни? – Их много.
Самая тяжелая минута в вашей жизни? – Тоже немало.
Чем или кем желали бы вы быть? – Самим собой, но имеющим больше сил и возможностей.
Где бы вы желали жить? – Где хочет Бог.
К какому народу желали бы вы принадлежать? – Пока доволен тем, что есть.
Ваше любимое занятие? – То же, что и у Маркса (копаться в книгах).
Ваше любимое удовольствие? – Получить новую хорошую книгу.
Долго ли вы хотели бы жить? – Пока не выполню всех планов.
К какой добродетели вы относитесь с большим уважением? – К широте и терпению.
Ваша главная привычка? – Писать.
К чему вы чувствуете наибольшее сострадание? – К старикам.
К какому пороку относитесь наиболее снисходительно? – Не знаю.
Что вы больше всего цените в мужчине? – Чувство ответственности.
В женщине? – Женственность и чуткость.
Ваше мнение о современной молодежи? – Разное.
О девушках? – Тоже.
Верите ли вы в любовь с первого взгляда? – Да.
Можно ли любить несколько раз в жизни? – Сомневаюсь, но, может быть, да.
Сколько раз были влюблены? – Не считал, очень мало.
Ваше мнение о женском вопросе? – Женщинам нужно дать сокращенный рабочий день с той же зарплатой.
Ваше мнение о браке и супружеской жизни? – Высокое.
Каких лет следует вступать в брак? – Всё равно, но лучше раньше.
Какое историческое событие вызывает ваше наибольшее сочувствие? – Все случаи геноцида.
Ваш любимый писатель? – Трудно сказать.
Поэт? – Пушкин, Данте, не знаю.
Любимый герой? – Не знаю.
Героиня? – Ундина.
Ваше любимое стихотворение? – Кое-что из Пушкина, Волошина, Лонгфелло.
Художник? – Боттичелли.
Картина? – Не знаю.
Композитор? – Не знаю.
Произведение музыкальное? – Реквиемы Моцарта и Дворжака, “Чистилище” Листа.
Каково настроение ваше сейчас? – Нормальное.
Ваше любимое изречение? – Суета сует.
Поговорка? – Все там будем.
Всегда ли следует быть откровенным? – Нет.
Самое выдающееся событие вашей жизни? – Их много.
Отец Александр не раз говорил о том, что свою работу над книгами видит продолжением служения Христу. В период с 1978 по 1980 год им были написаны комментарии к Евангелиям и Апокалипсису, впоследствии вошедшие в изданную в Брюсселе в первой половине 1980-х годов «полную» Библию. В эти же годы по частным просьбам соискателей кандидатской степени в Московской духовной академии отец Александр написал несколько диссертаций об эпохе Иисуса Навина, о ранних Отцах Церкви и др. С одной стороны, эти труды позволяли ему материально поддержать семью, поскольку оплачивались заказчиками. С другой стороны, они полностью соответствовали последовательно проводимой им линии духовного просвещения.
В это же время батюшка работает над книгой об апостолах, которая первоначально планировалась им как начало новой просветительской серии «Лики святых», но впоследствии вошла в его труд «Исторические пути христианства». В этой книге отец Александр рассказывает о миссионерской деятельности апостолов, учеников Иисуса Христа, и о взаимоотношениях христианской Церкви и государства. Это книга о жизни апостолов и первых христиан, истории святых Стефана и Филиппа, апостола Варнавы, призвавшего Павла к проповеди в Сирии и на Кипре, и об испытаниях, которые выпадали на их долю.
И снова – труды в храме и в приходе, а по возможности – и за письменным столом, и всегда – во славу Божию… Вот как в одном из писем отец Александр описывает свой типичный день, названный им «одним днем из жизни сельского священника»: «…Встал он, болезный, рано утром, в пять, когда еще полумрак среди деревьев, и зашагал по тропке к поезду. А в блаженно пустой электричке дочитывал правило, молился по четкам и изучал кое-что, касающееся “дней древних”. А потом дорога к храму, и солнце, восходящее над полями и лесом. А потом полумрак и тишина и исповедь полтора часа: печали, грехи, сомнения, трудности житейские и внутренние. Всё может отнять лишь божественный огонь литургии, который расплавляет земную кору. Два-три слова в конце о празднуемой святой (Марии Магдалине), затем требы: панихида, молебны, крестины. Не успел покрестить, как везут покойника. Вокруг гроба вся семья: похожие и разные. Унесли гроб, робко приходит пожилая чета: хотят повенчаться на склоне дней. “Очень хорошо!” – отвечает им и, пропуская неуместные слова (о чадах и прочем), совершает таинство, напоминая им о том, что теперь на них благословение Божие, хотя они и всегда были мужем и женой. Потом чужие заботы, проблемы и пр. А время идет, и уже вторая половина дня. Дорогу обратно по традиции нужно использовать для закупки корма. И блаженное возвращение в сад. Пока еще не холодно, садится бедный кюре за стол и вновь погружается в “дни древние”, во времена Хасмонеев и Иродов. А потом – проверять английский у сына, пилить дрова, поглядывая за забор, в даль, где виднеются золотые купола Лавры. Преподобный всегда с нами. Потом все за стол, а перед сном, если есть что хорошее, смотрят все телевизор или читают. Правда, далеко не всегда бывают дни такие безмятежные. Бывают и черные, бывает и трудно. Но мы же должны благодарить за каждый день, отпущенный нам».
«Скажите, отец Александр, что является для вас главным: служение священника или литературная работа?» – спросили его в интервью. «Я это не могу разделить, – ответил отец Александр. – Всё, о чем мне приходится писать, тесно связано с моей деятельностью как священника. В частности, в своих книгах я стараюсь помочь начинающим христианам, пытаясь раскрыть на современном языке основные аспекты евангельского жизнепонимания и учения. Наша дореволюционная литература, к сожалению, не всегда понятна нынешним читателям, а иностранные книги обращены к людям с психологией и опытом иными, нежели наши. Поэтому постоянно существует нужда в новых отечественных книгах. Особенно для тех, кто недавно вступил на путь веры».
И отец Александр использовал малейшую возможность для того, чтобы писать, и был предельно требователен к своей литературной работе. «Я сжег десять тысяч собственных машинописных страниц, – говорил он. – Десять тысяч. Сжег. У меня есть такое сжигалище – “геенна” домашняя на улице, я там жгу. Вот написал книгу одну – я ее сжег через месяц после того, как написал всю. Сел и начал писать заново. Что касается того, что у меня было, то я не удовлетворен очень многим. Очень многим… И именно из-за этого мне пришлось две книги заново переписать от начала до конца, хотя они уже выходили большим тиражом».
В конце 1970-х Александром Менем был переведен, а в середине 80-х озвучен и записан на магнитофонную пленку роман английского писателя Грэма Грина «Сила и слава». Почему отец Александр взялся за такое несвойственное ему до тех пор дело, как перевод романа? Почему его выбор пал именно на это произведение малоизвестного тогда в нашей стране писателя?
Отчасти дело здесь в том, что этот роман дает прямую историческую аналогию между отношением к верующим в России после октябрьского переворота и в Мексике начала ХХ века после антифеодальной революции. Новая власть в этой латиноамериканской стране поставила католическую церковь, а вместе с ней всех христиан, в столь же тяжелое положение, как и то, в котором оказались верующие в нашей стране после прихода большевиков к власти. Но жестокие гонения, описанные в романе, не являются центром повествования. В центре книги – отношения человека и Бога. Посредством художественного перевода отец Александр стремился передать борьбу христианских и антихристовых сил в романе.
Главный герой книги – католический священник, который, несмотря на запрет властей, остается со своей паствой. Под страхом расстрела он тайно служит мессы, крестит, исповедует и причащает. При этом он отнюдь не являет собой вершину добродетели. Когда-то он был вполне благополучным человеком, но в романе предстает перед читателем «пьющим падре», ставшим таким от отчаяния и слабости. И всё же главный мотив в его жизни – это служение Христу и стремление к святости. Когда, преодолев горный хребет и множество испытаний, он пребывает в относительной безопасности в соседнем штате, он всё же отказывается от благополучного служения в местной церкви, а получив известие о том, что умирающий в горах хочет причаститься, отправляется назад исполнить свой долг и попадает в засаду. Священника расстреливают, но его смерть приводит к вере мальчика, бывшего свидетелем последнего пути священника.
Второй ключевой образ в романе – безымянный лейтенант полиции, вполне благополучный и борющийся за справедливость и равенство. Перед лейтенантом стоит задача «уничтожить последнего священника в штате» (вспомните слова Н. С. Хрущева: «Скоро я покажу вам последнего попа!»). Сама мысль о том, что остались еще в штате люди, верующие в милосердного и любящего Бога, приводит лейтенанта в бешенство. Его религия – это революция. На протяжении всего романа читателя сопровождает незримый диалог полицейского и священника, подобный вечному противоборству земного и небесного в душе каждого человека.
В переводе отца Александра к авторскому тексту прибавляются его мягкий юмор и собственный неповторимый голос; сохранившаяся аудиозапись, на которой он читает свой перевод, передает портрет и характер каждого героя романа таким, каким видит его переводчик. По сути, батюшка записал на аудиопленку моноспектакль по мотивам этого романа в обстановке своего дома, и бой часов, периодически звучащий на фоне его речи, напоминает нам о его домашнем укладе. Обладая удивительным даром перевоплощения и вживаясь в образ каждого героя, отец Александр многократно усиливает глубинный смысл романа, донося до читателя главное – силу веры, живущей в душах людей несмотря ни на какие испытания, ибо, по словам Христа, «сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12: 9)…
На рубеже 1970—1980-х годов отец Александр пишет два фундаментальных труда – курс по изучению Ветхого Завета, получивший впоследствии название «Исагогика», и последний, шестой том истории религии, названный автором «На пороге Нового Завета».
Московская Духовная академия обратилась к отцу Александру с просьбой написать учебник «Опыт изложения основ ветхозаветной исагогики в свете работ русской библейско-исторической школы и новейших исследований». Выполняя этот заказ, отец Александр подготовил исследование ветхозаветных книг и ряда апокрифов на основе богословия Отцов Церкви и данных библейской науки, описывающее авторство, литературные особенности, обстоятельства и эпоху создания этих библейских текстов. В своем труде отец Александр принял Священную историю как канву для изучения библейских книг. В предисловии он поясняет, что «задача православной науки о Священном Писании состоит в органическом соединении историко-критического подхода с подходом к Библии как божественному Откровению. В силу различных причин этот двуединый метод, впервые примененный Б. А. Тураевым и другими православными исследователями, не получил еще должного развития в отечественной библеистике». И поэтому отец Александр преследует цель «хотя бы отчасти восполнить этот пробел и тем самым воздать должное “первопроходцам русской библейской критики”». «Исагогика», посвященная методике современного преподавания Ветхого Завета в духовных школах, написана с учетом новейших исследований западных библеистов, а также специфики русской православной школы, что особо подчеркивает отец Александр, ссылаясь на ректора Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже Алексея Князева. По мере прочтения «Исагогики» у читателя возникает целостная картина композиции библейских книг, составляющих Ветхий Завет, выстраивается внутренняя логика этой композиции.
Автор последовательно рассказывает о том, как Ветхий Завет был принят христианской Церковью, о значении слова «Библия», об отличии Откровения от открытий естественного pазума и библейского понятия о Боге от других веpований и о том, в чем заключена сущность Завета, показывая, что «библейская религия есть богочеловеческая, и венцом ее становится Богочеловек».
«Ветхий Завет – это не “Жития святых” и не пpосто свод поучений, – пишет отец Александр, – а истоpия богопознания, истоpия, исполненная не только веpы, озаpений и взлетов, но мук, падений и измен. Ибо таков человек в своем падшем состоянии. Вот почему, в отличие от многих священных книг дpевности, Библия пpотивоpечива и дpаматична, как сама жизнь».
Одной из замечательных особенностей книги является то, что, несмотря на разделение глав на тематические параграфы, характерное для учебного пособия, вся книга в целом читается как единое захватывающее повествование. Она воссоздает живую картину ветхозаветной истории еврейского народа и показывает исторический фон событий, описываемых в Библии. Так же, как и любая другая книга отца Александра, «Исагогика» не оставит равнодушным даже читателя без специальной подготовки – настолько доступно и выразительно она написана.
Учебник не был принят ученым советом Московской Духовной академии, и даже спустя десятки лет «Исагогика» лишь неформально рекомендуется студентам отдельными преподавателями духовных семинарий и академий. Причину такого положения вещей, вероятно, лучше всего объяснил сам отец Александр в домашней беседе о роли Церкви в современном мире4: «Живые силы в Русской Церкви были постоянно. Об этом говорят сонмы святых, подвижников, богословов, проповедников, писателей. Но мы должны признаться, что жизнь их была исключительно трудной. Когда мы говорим “Оптина пустынь”, мы всегда упускаем, что оптинские старцы были гонимы от архиереев, высылались оттуда, считались людьми, состоящими в прелести, чудаками. Мы знаем, что лучшие религиозные философы и писатели запрещались в XIX веке к публикованию: Хомяков и Леонтьев, Владимир Соловьев и Чаадаев – все запрещались. И кого бы мы ни взяли: правого или левого, Леонтьева или того же Чаадаева, – все они были как бы в оппозиции, все они были неугодны, потому что имели собственное мнение, имели собственные мысли».
Последний том истории религии, названный автором «На пороге Нового Завета», описывает историю религиозных поисков человечества на протяжении последних четырех столетий до Рождества Христова и, таким образом, завершает картину подготовки мира к появлению Сына Человеческого.
«Пусть нам не дано до конца проникнуть в тайны божественных замыслов, – пишет отец Александр, – но нельзя ли найти в самой истории духа объяснение тому факту, что хронологическая дистанция, отделявшая первых людей от Богочеловека, была столь огромной? Мир услышал Благую Весть в “последние дни”, то есть на исходе этого необозримого периода; а это значит, что на всем его протяжении род человеческий еще не был готов встретить Воплощенного лицом к лицу».
Если первые пять томов отца Александра, посвященные истории религии, повествовали о духовных поисках людей в отдельных географических регионах и в лоне конкретных культур, то в шестом томе автор рассказывает о том, в каком состоянии человечество в различных частях света подошло к появлению Христа: «Вместо своекорыстной магии явилось мистическое созерцание и доверие к благости Божества. Индия и Греция искали путей к Нему через экстаз, умозрение и отрешенность, Иран и Израиль – через волевую и сердечную преданность Творцу». Наступила эпоха, несравнимая по значению с эпохой появления основателей религий и великих учений, но колоссально значимая для перехода на качественно новый уровень религиозного сознания. «Отныне Индия не увидит уже человека, равного Будде, не родится второй Заратустра или Сократ. Завершился путь классической метафизики греков и израильского профетизма. Эллинистический мир становится той средой, где наследие реформаторов вступает в стадию распространения. Это пора эпигонов, популяризаторов, миссионеров» – так характеризует эту эпоху отец Александр.
При этом, как пишет отец Александр, «великая одиссея духа продолжалась. Новая волна религиозных исканий свидетельствует, что в человеке не угасла жажда истины, свободы и спасения. Принесет же их миру Тот, Кто сказал: “Я – Путь, Истина и Жизнь”».
Автор рассказывает о том, как в последние века до Рождества Христова продолжали распространяться мировые религии – о триумфе и кризисе буддизма в Индии, о расцвете духа просветительства в Греции после завоеваний Александра Македонского и распространении эллинизма по всему Средиземноморью, о ветхозаветных мудрецах Израиля, которые в этот период уже решительно отказывались примириться с узким пониманием принципов Торы и побуждали соотечественников по-новому взглянуть на себя и свои убеждения.
По мнению отца Александра, в этот период проявились сила и слабость существовавших к тому времени мировых религий, что придало импульс к поискам нового в духовной жизни людей. В частности, автор указывает на слияние во II веке до н. э. двух исторических источников: Библии и греческой философии: «Живя среди египтян, евреи и греки впервые как бы открыли друг друга. Знакомство с эллинской мыслью произвело в иудействе своего рода умственный переворот, который стал прологом к проповеди единобожия среди язычников и к эллинизации иудаизма». Таким образом, складывались предпосылки для восприятия Библейского Откровения западноевропейским миром.
Во второй части книги читатель встречается с миром древнеримской культуры. «Лишь незадолго до эпохи Александра римляне начинают входить в силу, а затем в какие-нибудь век-полтора превращаются в повелителей Средиземноморья, – пишет отец Александр. – Мало того, созданная ими империя простояла дольше всех, когда-либо существовавших на земле». Читателю постепенно открывается причина становления Рима центром западного христианства, городом апостолов и мучеников, и причина возникновения на римской почве наиболее жизнеспособных из первых христианских общин. За несколько десятков лет до прихода Спасителя в религиозной жизни римлян происходили важные изменения. «Если раньше римляне видели смысл жизни в исполнении гражданских обязанностей, то теперь такой взгляд перестал их удовлетворять. Человек как бы обретал наконец самого себя, все чаще задумываясь над собственной судьбой и ее значением. Откуда я пришел, для чего я живу, куда иду, что ждет меня после смерти? Вот вопросы, которые порождало новое мироощущение индивида.
Религиозные поиски в греко-римском мире означали, что личность ощутила свою силу и призвание, возвысившись над родовым началом. В религии уже не хотели видеть лишь средство для поддержания государства. К ней обращались за ответом на высшие запросы духа», – повествует отец Александр.
Тем временем иудейская диаспора со всей серьезностью осознала свое религиозное призвание и выдвинула множество миссионеров из своих рядов. По словам отца Александра, «соединение веры в единого Творца со строгой этикой и обетованием спасения как никогда отвечало чаяниям эпохи. Старый политеизм выдыхался, но при этом нарастала мистическая тревога, духовный голод, ожидание чуда и какой-то очистительной грозы…».
Наконец автор вводит читателя в мир Предтечи и Девы Марии, будущих апостолов и евангелистов – тот мир, в котором родился Спаситель и который стал местом зарождения новозаветной Церкви. «В мир, обуреваемый слепыми страстями, в царство духовного и физического рабства, обманутых толп, демагогии, распутства и бесчеловечности пришла Божественная Любовь».
Завершая это путешествие по вехам духовных исканий человечества, отец Александр как бы подводит итог: «Как белый цвет поглощает спектр, так Евангелие объемлет веру пророков, буддийскую жажду спасения, динамизм Заратустры и человечность Конфуция. Оно освящает всё лучшее, что было в этике античных философов и в мистике индийских мудрецов… К нему сходятся все дороги, им измеряется и судится прошлое, настоящее и будущее. Любой порыв к свету богообщения есть порыв ко Христу, хотя зачастую и неосознанный».
Книга «На пороге Нового Завета» вышла в издательстве «Жизнь с Богом» в 1983 году под псевдонимом Эммануил Светлов.
Примечания
- Имеется в виду анонимное «Открытое письмо Александру Меню», по всей видимости, инициированное КГБ и получившее хождение в конце 1970-х годов. В этом письме отец Александр называется «постовым сионизма».
- Митрополит Ювеналий (в миру – Владимир Кириллович Поярков; род. 1935) – епископ Русской Православной церкви. С 1977 до 2021 года – митрополит Крутицкий и Коломенский, патриарший наместник Московской епархии. Постоянный член Священного синода РПЦ (с 1972 до 2021 года).
- Имеется в виду «Альбом признаний Надежды Петровны Остроуховой, урожденной Боткиной». Он хранится в собрании художника И. С. Остроухова. Такой же альбом был и у Татьяны Львовны Сухотиной, старшей дочери Л. Н. Толстого.
- Мень А. О Христе и Церкви. Домашние беседы. М.: Жизнь с Богом, 2010.