Глава 1

Служение в Алабине

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, построенная в середине XIX века, расположена на территории бывшего дворянского имения князей Мещерских в селе Петровском Наро-Фоминского района, неподалеку от станции Алабино Киевской железной дороги. В ней началось служение отца Александра в качестве священника.

Он был назначен вторым священником к недавно пришедшему в храм настоятелю, случайному в Церкви человеку, которого через несколько месяцев сменил другой. Новый настоятель имел легкий и дружелюбный характер, но через несколько месяцев он подал прошение о переводе по домашним обстоятельствам. Таким образом, через год после принятия священнического сана, в 1961 году, отец Александр был назначен настоятелем алабинского храма.

На вопрос о том, что изменилось для него, когда он стал священником, отец Александр ответил, что после рукоположения стал значительно сильнее физически, стал способен выносить нагрузки в пять раз большие. «За каждой литургией получаю таинственный квант Божественной энергии, – добавил он. – Чувствую близость Божию, которую раньше не ощущал».

Вторым священником в храме на короткое время стал отец Владимир Рожков, давний друг отца Александра по церкви Рождества святого Иоанна Предтечи на Пресне, где они оба с 1950 года прислуживали в алтаре. Когда через два месяца отцу Владимиру предложили место настоятеля в храме Николая Чудотворца в подмосковном Пушкине, отец Александр, уже начавший создавать определенную атмосферу в приходе, пригласил вторым священником в Алабино другого своего товарища по пресненской церкви, отца Сергия Хохлова. Отец Сергий с большой радостью согласился. «Но одновременно попросился на это место отец Серафим Голубцов1, которого я не знал, – описывает этот момент в своих воспоминаниях отец Александр, – а, как впоследствии выяснилось, это был, как говорят на советском языке, “матерый провокатор”, человек, посадивший массу людей. Всё висело на волоске, но я самым невинным образом этого не подозревал. Нас вызвал митрополит Питирим2. Сидит Голубцов – я напротив. Митрополит говорит: “Мы вам назначаем отца Серафима, но он старше вас и по службе больше, а вы настоятель…” Голубцов поспешно говорит: “Я пойду вторым”. Я отвечаю: “С удовольствием бы его взял, но вот староста у нас хочет такого-то, Хохлова…” “Ну, раз староста хочет, – отвечает митрополит, – мы ничего сделать не можем…” Тогда ведь только что вышло это постановление… И Серафим “накрылся”, так что встретились мы с ним только через много лет»3.

Вместе с отцом Сергием Хохловым отец Александр прослужил до конца алабинского периода своей жизни; это время было очень счастливым для них обоих. Отец Сергий стал замечательным помощником отцу Александру. Он любил богослужение и ревностно служил. Отец Александр выбирал ему хорошие тексты для проповедей, и отец Сергий ставил аналой (оба проповедовали с резной деревянной кафедры, специально для этого изготовленной) и зычным голосом начинал говорить, подражая по интонациям владыке Антонию4. Отец Александр также поручал ему беседовать с прихожанами храма, и отец Сергий с радостью это делал.

Постановление, упомянутое в воспоминаниях отца Александра, касалось реформы приходского управления, принятой на Архиерейском соборе 1961 года5. В результате давления государства Церковь вынуждена была пойти на отстранение настоятеля от управления приходом. Все права священников на приходах были переданы церковным советам, состоявшим исключительно из мирян. Так называемые «двадцатки»6 (которыми фактически управляли уполномоченные Совета по делам религий, то есть Комитета госбезопасности) принимали на работу и увольняли священников, назначали им зарплату и распоряжались всеми приходскими делами.

Уже в самом начале служения отца Александра в Алабине в 1960/61 году до него дошли первые слухи о том, что Патриархия решает все права и полномочия по отношению к приходам передать так называемым церковным советам, или «исполорганам». Это решение вызвало некоторое смятение среди духовенства. Возникли протесты, которые особенно усилились, когда появился указ патриарха о том, что отныне вся хозяйственная часть и практически вся власть – вся административная сторона – переходит к светским лицам, которые якобы избраны от лица «двадцатки».

В итоге в 1961 году был действительно собран Архиерейский собор, который и принял решение о переменах в управлении церковной общиной7.

Против реформы выступил архиепископ Ермоген8, который в период хрущевских гонений на Церковь не закрыл ни одного храма и впоследствии по этой причине был отстранен от кафедры. «Сам он – выпускник нашей Академии, учился еще у Флоренского и писал кандидатскую работу на тему “Психология мученичества по раннехристианским текстам”, – рассказывал о нем отец Александр. – Человек аристократичный, высокого роста, худой, с длинными седыми волосами, архиепископ Ермоген имел очень высокое мнение о епископском звании и считал, что епископ действительно должен быть владыкой Церкви. Юной он был души, несмотря на свои преклонные годы, всерьез принимал многое, что на самом деле вообще-то даже не стоило принимать всерьез». Ермоген собрал нескольких епископов и совместно они написали патриарху письмо с протестом против принятых решений. Последовали вызовы к патриарху и давление на всех, поставивших подписи под письмом. В итоге все, кроме Ермогена, сняли свои подписи.

По мнению отца Александра, иереи, собравшиеся на Архиерейском соборе 61-го года, даже не понимали, о чем идет речь. Их оторвали от текущей работы, собрали и дали быстро подписать постановление, преподав ситуацию в том ключе, что хозяйственными делами должны заниматься старосты. Поскольку многие из иереев того времени никогда в жизни не служили на приходах и в приходской жизни разбирались слабо, то новое постановление большинством из них не было воспринято глубоко, и реформа была согласована. Те же, кто заведомо не пошел бы на это, – например владыка Лука (Симферопольский)9 – под тем или иным предлогом не были допущены до собора.

Отец Александр понимал, каким образом реформа может ударить по приходам, поскольку заключение договоров со священниками и предоставление старостам таких серьезных полномочий выглядело вульгарно и нелепо. Но уже имея опыт работы в епархиальных управлениях и хорошо представляя себе другую сторону этой ситуации, отец Александр видел, что, когда настоятели были хозяевами положения, это было ненамного лучше. Большинство из них не имели достаточно вкуса для того, чтобы украсить храм должным образом, и отнюдь не были идеальными управляющими своими приходами. Многие бесконтрольно захватывали церковные кассы, от чего происходили непристойные обогащения… Вспоминая свои наблюдения за бытовой стороной церковной жизни в юные годы, отец Александр писал: «Всё было бесконтрольно, и временами мне, тогда совсем юному существу, казалось, что они превратили веру в фабрику по производству денег». Поэтому, по его мнению, всё, что случилось на Архиерейском соборе 61-го года, было в определенном смысле провиденциально…

«Когда впоследствии отец Николай Эшлиман10 и отец Глеб Якунин11 выступили с резкими нападками на собор 1961 года, – говорил отец Александр, – я думаю, что они должны были бы так же резко нападать на собор 1945 года, который создал фиктивную демократию в приходе». Фиктивное положение вещей, по мнению отца Александра, заключалось в том, что старосты и их помощники не имели никакого значения, а настоятель имел всю полноту власти. Существовавшие порядки привели к тому, что «двадцатки», то есть общины, стали фиктивными уже давно. В их состав боялись записываться обычные люди и потому входили старики и старухи. В результате «двадцатки» были недееспособны и не могли представлять церковную общину. Таким образом, собор заменил одну недееспособную систему управления приходом на другую.

«Признаться, на нашем приходе это не отразилось роковым образом, – вспоминал отец Александр, – потому что староста у меня только что умерла, и я посодействовал избранию женщины, которая целиком на меня полагалась. И только благодаря этому нам удалось произвести в храме полную революцию – во внешнем смысле».

Приход алабинской церкви Покрова был очень велик. Исторически сложилось так, что эта церковь никогда, даже в советское время, не закрывалась, в то время как в ближайшем к ней относительно крупном городе Наро-Фоминске с многотысячным населением действующих храмов на тот момент не было. Верующие из города и нескольких десятков окрестных поселков и деревень приезжали в алабинский храм. Практически ежедневно отец Александр ездил на дальние требы. Его известность в приходе и окрестностях быстро росла. Он неустанно проповедовал и продолжил практику проведения разъяснительных бесед об основах вероучения, начатую им в Акулове. «…Я, став священником, пытался объединить приход, сделать из него общину, а не случайное соединение лиц, едва знакомых между собой. Старался, чтобы они помогали друг другу, молились вместе, вместе изучали Писание и основы веры, вместе причащались. Мне хотелось, чтобы вера не отгораживала их от жизни, не гасила умственных и культурных запросов, чтобы, став христианами, они стали духовно богаче, а не бедней, чтобы в них не слабел интерес к профессиональной и общественной деятельности, чтобы вера освящала все позитивные стороны их жизни. Я не хотел, чтобы их церковность носила ущербный характер, превращала их в аутсайдеров, своего рода “клерикальных хиппи”, как это порой случается. В этом я прошел хорошую школу у духовных наставников, которые направляли меня с юных лет», – писал отец Александр.

Церковь, расположенная недалеко от станции в прекрасном живописном парке, привлекала к себе внимание многих дачников и случайных людей, которые часто «втягивались в орбиту» прихода под влиянием ярких проповедей и открытости местного батюшки.

В первый год служения отца Александра в Алабине у него родился второй ребенок – сын Миша. Сначала семья снимала две комнаты в деревенском доме, а после назначения Александра настоятелем переселилась в сторожку при храме. Отец Александр смог организовать в ней маленький кабинет для литературной работы, в котором едва помещались письменный стол и стул, а на стенах висели полки с книгами. К молодому священнику тянулся непрерывный поток посетителей, не менее пяти – семи человек в день. Помимо духовенства к нему стремились прихожане, мастера-ремонтники и местные жители, искавшие духовного просвещения или просто мудрого совета в различных бытовых ситуациях. Его дом был открыт для всех заинтересованных, каждый мог прийти и задать вопрос. Для семейной жизни священника это, конечно, создавало трудности. Со временем выход был найден – бывшая крестильня со временем была переоборудована в небольшую приемную для отца Александра с отдельным входом, а в церкви для крещения отвели отдельное пространство за занавеской.

Примерно в то же время о священническом служении сына узнал Владимир Григорьевич. Вот как рассказывает об этом Павел Мень: «…Наша соседка по квартире Агафья Ивановна была верующая, православная, ходила в церковь. И вот, однажды, встретившись с папой на кухне, она доверительно и радостно оповестила: “Владимир Григорьевич, а я и не знала, что Алик ваш служит священником в Алабине. Люди говорят, хороший батюшка”. Папа опешил. Мы его в свою христианскую жизнь не посвящали… Он опасался и за маму, и за нашу судьбу, как мы, верующие, сможем адаптироваться в современном мире. Уже начались хрущевские гонения на Церковь. Обожженный революцией, – брата расстреляли по оговору, за веру сажали беспощадно, – он беспокоился о нас, как мы устроимся в этой жизни. И мы его щадили, защищали от рисковой реальности. Не сказали и о том, что Алик вернулся из Иркутска без диплома. Рукоположенный в дьяконы, он жил при церкви. А папе говорили, что работает биологом и за городом снимает жилье. У Алика уже родилась дочка… И вдруг откровенье от Агафьи Ивановны… Наверное, это был удар. Но он его перенес потому, что у нас была крепкая семья. Любящая, трудолюбивая, общительная. Взгляды, для него неприемлемые, любви не разрушали. И это был главный аргумент в нашу пользу».

Как вспоминает отец Александр, алабинский храм он в шутку называл «аббатством», потому что при этом приходе он жил, в саду был столик, за которым он писал свои книги, и тут же был весь народ. Была даже церковная машина, которую оставили церкви лишь потому, что район был большим (20–30 километров в диаметре), и в день бывало по пять-шесть отпеваний. Свою миссионерскую деятельность отец Александр начал с того, что всегда обращался с проповедью к народу, в том числе во время исполнения треб – на кладбищах и в частных домах.

Когда вышло запрещение ездить по домам отпевать, то отец Александр воспользовался тем, что надо было отпевать человека в доме сотрудника райисполкома. Тот принес батюшке бумажку, подтверждающую, что райисполком, в порядке исключения, не возражает. С того момента каждый раз отец Александр «документировал» таким образом все требы, исполняемые в частном порядке. И когда впоследствии отца Александра вызвал уполномоченный, разгневанный доведенной до него информацией об исполнении священником треб в неположенных местах, то отец Александр вытащил сотни разрешений «в порядке исключения».

Вот как вспоминает о том времени прихожанин алабинского храма Александр Юликов: «Я познакомился с о. Александром в августе 1962 года в Алабине. Мы приехали туда с Женей Барабановым12 с Николиной Горы, где его родители снимали дачу. В ограде церкви – парк, сад; там стояла беседка, в которой мы и встретились с о. Александром. Ему было тогда 27 лет. Отец Александр был в рубахе-расписухе – они тогда были в моде, – похожей на картину Джексона Поллока13, залитую кляксами, что, конечно, совершенно не соответствовало привычному облику священника… Это многое предопределило в моей жизни, потому что я, наверное, по-другому относился бы к Церкви, если бы не этот исключительный человек. <…>

Отец Александр отличался тем, что он почти всегда улыбался, контакт с любыми людьми был у него окрашен радостью, а это не соответствует расхожему понятию (тогдашнему, во всяком случае), потому что чаще всего священник – это такой сумрачный человек, серьезный. Я не говорю, что о. Александр был несерьезный – он был весьма серьезный, но при общении с людьми он всегда был очень доброжелательный, очень светлый и улыбчивый. <…>

После знакомства мы с Барабановым приезжали к нему, и он читал нам – двум молодым людям, студентам – лекции, давал литературу из своей библиотеки. Всё это было тогда недозволенной деятельностью. Официально не было такого закона, но для всех граждан Советского Союза было совершенно очевидно, что это запрещено. Священник, который у себя дома читает лекции о христианстве двум молодым людям, был в глазах властей преступником, заслуживающим наказания. <…>

Очень важное для меня событие произошло на Пасху 1963 года. Ну что значило тогда прийти в храм на Пасху? Вокруг стояло оцепление: дружинники и милиция пропускали в церковь только пожилых людей, а молодых – ни под каким видом. Поэтому я приехал довольно рано. До начала службы было еще далеко. Мы беседовали, как обычно, и о. Александр спросил: “А что, собственно, вам мешает креститься?” Я говорю: “Ничего”. Он: “Ну тогда это грех!” И мы прошли в другую комнату, где он меня крестил. При этом присутствовали только мы двое, у меня не было, конечно, крестика нательного, и, когда дошло дело до этого, он просто снял с себя крестик и надел мне».

Жена Евгения Барабанова Наталья Комарова вспоминает, как в жаркий день после службы в алабинском храме отец Александр пригласил их искупаться. Они подошли к пруду, и отец Александр, не пробуя воду, сразу вошел в нее. «Он шел и отдавался стихии так, как отдавал себя в руки Всевышнего всегда и во всем»14.

«…Помню, как в 1963 году мой друг Евгений Барабанов впервые взял меня познакомиться с “очень интересным человеком”, – рассказывает Михаил Аксенов-Меерсон. – Я удивился, что он привез меня к священнику – это была моя первая встреча с православным священником. И отец Александр поразил меня своей легкостью и естественностью обращения, и самое главное (я тогда учился на историческом факультете) – он поразил меня огромным, намного превосходящим мое знанием предмета. Он говорил со мной об истории, о которой, как я тогда понял, я имел очень приблизительное представление.

Отец Александр произвел на меня неизгладимое впечатление своим благодушием, жизнерадостностью, эрудицией и общительностью. Но религия меня тогда еще не интересовала. Я обратился через два года в ходе собственных исканий и под действием собственного внутреннего опыта. Но сразу стал его прихожанином и, смею даже сказать, другом. Отец Александр сыграл огромную роль в моей жизни, равно как и в жизни многих других, кому посчастливилось встретиться с ним на жизненном пути и сблизиться. В нем была сила жизни преизбыточествующей, некая концентрированная биомасса, как теперь говорят. Эта благодатная сила духа в нем кипела, привлекая к нему толпы народа, в их числе и меня. Глядя на него, я стал подумывать о священстве».

Став настоятелем, отец Александр первым делом принялся за обновление храма. Благодаря его неиссякаемой энергии в 1962 году был произведен полный капитальный ремонт. В частности, построена котельная, откуда в храм, прежде отапливаемый печами, провели отопление. Затем отопление провели и в сторожку, где жила семья отца Александра. После этого молодой настоятель взялся за росписи стен храма. Как вспоминал об этом сам отец Александр, он замазал все безобразные изображения на стенах и дал лучшим иконописцам заменить почти все иконы. Так, иконописец и реставратор Мария Соколова15 написала для алабинской церкви храмовую икону. Однако стены отец Александр не решился расписывать фресками, считая, что в результате трехсотлетнего отсутствия иконописи в храмах простой человек иконописных изображений не понимает и не любит. Поэтому он составил эскиз и расписал стены «под Васнецова», пригласив для этого художника из МОСХа Бориса Мухина16. Впрочем, даже такой безобидный проект требовал определенной конспирации – во время росписи стен храма всегда был дежурный из прихожан, предупреждавший художника о появлении в поле зрения незнакомых людей. Если такое случалось, то храм с работавшим в нем художником запирали на ключ. Но в целом всё прошло благополучно, и стены храма были постепенно расписаны. Сзади во всю стену был написан «Страшный Суд» – копия с картины Васнецова, киоты были позолочены, иконостас полностью переписан, решетки заменены. Были изготовлены латунные подставки, на которые поставили лампады, сделанные из хрустальных чешских ваз в виде чаш.

В окна были вставлены витражи. Алтарь соорудили из мраморных плит, которые в прошлом использовались для столиков в кафе. Их почистили и отполировали, резчики вырезали на них крест. Они также сделали новые аналои и кафедру со ступеньками для проповедей. Вышедшие из употребления массивные стеклянные двери метрополитена были превращены в новые двери для притвора, которые с большим вкусом расписал тот же Борис Мухин.

Неподалеку от поселка Голицыно, который также относился к приходу алабинского храма, отец Александр обнаружил церковь, используемую местной администрацией в качестве овощехранилища. Изуродованная многолетним советским хозяйствованием, она все же сохранила фрагменты удивительной красоты интерьеров и, в частности, облицовку стен цветным итальянским мрамором. Значительная часть колонн и киотов была разбита, но две колонны и мраморные киоты администрация согласилась передать алабинскому храму Покрова. Будучи встроенными в стены храма на новом месте, они обрамляли расширенный проход в придел.

Отец Александр помог деньгами сельсовету на строительство местной дороги и, в порядке помощи, со своей стороны попросил разрешения построить на их территории церковный туалет (храм был расположен через забор от территории клуба и сельсовета). Так недалеко от храма был построен кирпичный туалет.

Батюшке дарили для храма старые иконы, многие из которых поместили в храме после реставрации. В отремонтированной колокольне при храме устроили запасник. Отец Сергий Хохлов оказался незаменимым помощником отцу Александру не только в служении, но и в проведении ремонтных работ. Будучи мастером на все руки, он мог достать нужные материалы, договориться с любыми рабочими, а часто и работал с ними на равных. Весь церковный причт и подсобные служащие также были очень сплочены вокруг настоятеля и помогали в его кипучей деятельности. Проектируя и продумывая каждую деталь убранства, отец Александр воплощал в жизнь свою давнюю мечту о том, как должен быть устроен храм.

Затем, как рассказывал отец Александр, он осуществил «изгнание торгующих из храма». «Ящик» был удален из церкви в притвор. Уголок старосты отгородили сплошной деревянной стеной, в которой вырезали небольшое окошко. Таким образом, бренчание монетами происходило вне храма. А в храме на месте «ящика» устроили канун для служения панихид. По субботам отец Александр объяснял прихожанам значение «Символа веры», молитв и службы. В этом начинании принял деятельное участие и отец Сергий.

Благоустройство храма, задуманное отцом Александром, носило не только внешний характер. Например, красивыми большими буквами были написаны на листах все молитвы, после чего их вставили в рамки высотой с полметра и повесили в притворе храма. На противоположной стене поместили правила поведения в храме.

На крестные ходы для Пасхи собирали множество старых икон, укрепляли их на шестах, и когда начиналось шествие, это выглядело очень необычно для того времени: отец Александр собирал молодежь, которая торжественно шла впереди процессии. Староста храма никак не препятствовала, а, напротив, полностью полагалась на настоятеля.

Работы по реставрации храма продолжались все три года служения отца Александра в Алабине в качестве настоятеля и были закончены в 1964 году.

Во многих отношениях первые годы священнического служения отца Александра в Алабине стали для него такими же счастливыми, как первый год его студенческой жизни в Балашихе до отъезда в Иркутск. Это было время независимости и полноты жизни. К тому же кончилась нужда. Будучи настоятелем храма и постоянным автором «Журнала Московской Патриархии», он дополнительно брал иногда заказы на написание кандидатских и магистерских диссертаций в Московской духовной академии, в которой и сам вскоре начал заочно учиться. В этот период в полной мере стали реализовываться его таланты проповедника, писателя, семьянина и организатора. Он стремительно завоевывал симпатии и легко находил общий язык с людьми любого социального статуса.

Правящий архиерей митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) до конца своей жизни очень тепло относился к отцу Александру. Гостями в его храме бывали архиепископы Киприан17 и Леонид18.

В 1961 году умер отец Николай Голубцов. Несмотря на обширность его паствы, глубокого общинного единства внутри ее не было, и со смертью отца Николая связи, существовавшие между его духовными детьми, распались. Духовником Александра Меня с этого момента и до самой своей смерти в 1976 году стал отец Борис Васильев.

Праздниками для отца Александра, начиная еще со времени его служения в Акулове, были собрания по четвергам у Анатолия Васильевича Ведерникова в Переделкине. В доме редактора «Журнала Московской Патриархии» собиралось множество духовно одаренных людей. Именно здесь Александр познакомился со священником Дмитрием Дудко и с Евгением Бобковым, будущим старообрядческим священником. Зачастую в этот дом приезжали на весь день. Здесь разгорались оживленные диспуты по самым насущным проблемам церковной и общественной жизни, здесь обменивались книгами, слушали музыку. Сын Анатолия Васильевича Николай и его жена Нина Аркадьевна были выпускниками консерватории и прекрасными пианистами. Николай Анатольевич, будущий священник, великолепно знал церковную музыку и виртуозно импровизировал на любую заданную тему.

Сотрудничество отца Александра с «Журналом Московской Патриархии» в эти годы было особенно активным. Он публиковал статьи по целому кругу богословско-исторических вопросов, а также отдельные главы «Сына Человеческого». Редакция журнала, располагавшаяся тогда в башне Новодевичьего монастыря, была местом редкого свободомыслия, где сотрудники редакции и авторы публикаций за чаем обсуждали множество богословских и общехристианских проблем.

Примечательна такая история. В ноябрьском номере «Журнала Московской Патриархии» за 1961 год вышла статья отца Александра под названием «Последние дни и мученическая кончина Иоанна Крестителя». Он излагал в ней современное мнение западных теологов о причинах, побудивших Иоанна Крестителя послать своих учеников к Иисусу с вопросом: «Ты ли Мессия, или ждать нам другого?» После выхода статьи тайный недоброжелатель послал патриарху Алексию донесение о неправославном мнении отца Александра. Патриарх потребовал к ответу ответственного секретаря журнала Анатолия Ведерникова, и тот предложил отцу Александру написать объяснение. В своей докладной записке патриарху отец Александр сообщил, что среди экзегетов и историков не существует единого мнения о причине, побудившей святого Иоанна Крестителя послать учеников к Спасителю. «Многие толкователи, как православные, так и западные, – писал отец Александр, – считают, что в данном случае св. Иоанн Предтеча хотел ответить на недоуменные вопросы своих учеников, оставаясь сам выше всех сомнений и колебаний. Такого толкования придерживается св. Иоанн Златоуст и другие Отцы Церкви». Далее он пояснил, что данное толкование сталкивается с рядом существенных трудностей, важнейшие из которых следующие. 1. В случае, если бы ученики обратились к Иоанну с вопросом о Лице Иисуса Назарянина и если бы Иоанн не имел в этом плане никаких колебаний, было бы естественным и достаточным, чтобы он произнес свое веское суждение сам и тем положил конец всем сомнениям. 2. Из самого евангельского текста совершенно не видно, что вопрос исходил от учеников, напротив, из него явствует как будто, что вопрос исходит именно от пророка, который просто передает его через учеников. Исходя из этих и некоторых других соображений, ряд толкователей, как новых, так и древних (среди последних надо указать на Тертуллиана), склонились к иному пониманию смысла посольства святого Иоанна Предтечи.

В своем комментарии отец Александр опирался на точку зрения большинства западных и ряда православных богословов о том, что Иоанн задал этот вопрос Иисусу, усомнившись оттого, что, будучи человеком Ветхого Завета, ждал Мессию в блеске земной славы. Однако официальная церковная точка зрения состоит в том, что пророк не мог усомниться, а усомнились ученики Предтечи, задавшие вопрос от собственного имени.

Ведерников, будучи опытным дипломатом и церковным политиком, добавил к докладной записке от имени автора следующий абзац: «Существует и еще ряд толкований посольства Иоанна ко Христу. Однако мне следовало бы сравнить их с традиционным толкованием, принятым нашей Церковью, и тогда я несомненно предпочел бы его всем другим. А теперь, признавая свою ошибку, я считал бы возможным поместить в журнале статью о посольстве Иоанна Предтечи ко Христу другого автора, который мог бы дать традиционное толкование этого текста, упомянув и о других. Прошу Ваше Святейшество простить мне невольное отклонение от церковного понимания посольства Иоанна Предтечи».

На приведенную записку 18 марта 1962 года были наложены две резолюции Святейшего. Первая гласила: «Все это – так, но нам, малым богословам, следует твердо держаться толкований святоотеческих, а на рассуждения рационалистов-протестантов смотреть как на умствования, не подлежащие подражанию». Второй резолюцией патриарх согласился с предложением Ведерникова поместить в журнал статью с традиционным толкованием посольства Предтечи с условием предварительного просмотра им содержания данной статьи. Такая статья была заказана и написана, но всю полемическую часть патриарх из нее убрал, чтобы показать единство мнений по данному вопросу в церковной среде.

Примечания

  1. Серафим Александрович Голубцов (1908–1981) – брат о. Николая Голубцова. Был рукоположен в 1946 году, в 1964–1970 годах – настоятель Покровской церкви в поселке Тарасовка Московской области.
  2. Митрополит Питирим (Свиридов) (1887–1963), с 1960 года – митрополит Крутицкий и Коломенский.
  3. Здесь и далее по тексту приведены цитаты и использованы материалы из книги «О себе…», в которой собраны рассказы отца Александра Меня о своей жизни и служении.
  4. Имеется в виду митрополит Сурожский Антоний (Блум) (1914–2003), выступавший с проповедями по английскому радиовещанию на Россию.
  5. 18 апреля 1961 года под жестким давлением Совета по делам РПЦ Священный синод принял решение об отстранении священнослужителей от хозяйственных дел в приходах, которое было утверждено на Архиерейском соборе 18 июля 1961 года.
  6. Для регистрации требовалось участие не менее двадцати человек.
  7. Собор 1945 года был созван в связи со смертью патриарха Сергия. Архиерейский собор 1961 года внес изменения в четвертый раздел «Положения об управлении Русской Православной Церковью», принятого в 1945 году. Изменение это облегчило процедуру закрытия храмов, и если на 1 января 1961 года в стране действовало 11 616 церквей, то на 21 августа 1963 года – лишь 8314.
  8. Архиепископ Ермоген (Голубев) (1896–1978) – с 1953 года епископ Ташкентский и Среднеазиатский. В начале 1957-го выстроил в Ташкенте большой храм. В 1963–1965 годах архиепископ Калужский и Боровский. О его выступлении летом 1965 года против постановления 1961 года и предшествующей «диссидентской» деятельности см.: Костенко Н., Кузовкин Г., Лукашевский С. Трудное житие архиепископа Ермогена // Христианство в истории. 1965. № 6 (IV).
  9. Святитель архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) (1877–1961), архиепископ Симферопольский и Крымский с 1946 года.
  10. Николай Николаевич Эшлиман (1928–1985) был рукоположен во диакона в 1959 году в Костроме, во священника в 1961 году митрополитом Пименом (Извековым); последнее место служения – московский храм Покрова Пресвятой Богородицы в Лыщиковом переулке. 25 ноября 1965 года вместе с Глебом Якуниным направил Алексию I открытое письмо, которое подробно рисовало картину противозаконного подавления органами государственной власти СССР прав и свобод верующих граждан страны. В мае 1966 года определением Святейшего патриарха Алексия священники Николай Эшлиман и Глеб Якунин «за вредную для Церкви и соблазнительную деятельность» были уволены в заштат «с запрещением в священнослужении, до полного раскаяния». После этого работал по своей светской профессии художником.
  11. Глеб Павлович Якунин (1934–2014) окончил Пушно-меховой институт в Иркутске, учился в Московской духовной семинарии, из которой через год был исключен по обвинению в присвоении из семинарской библиотеки запретной для студентов книги Н. А. Бердяева «Философия свободы» (хотя вернул книгу по первому требованию). В 1962 году рукоположен во священника. С 1965 года активно участвовал в правозащитном движении. Арестован в 1979 году. Освобожден в 1987 году. Избирался народным депутатом Верховного Совета и Государственной думы. 1 ноября 1993 года Г. П. Якунин лишен священнического сана Священным синодом РПЦ за отказ подчиниться требованию о неучастии православных клириков в парламентских выборах. Позднее решение Священного синода было одобрено Архиерейским собором РПЦ, пригрозившим Г. П. Якунину отлучением от Церкви в том случае, если он не перестанет «самочинно носить священнические одежды и иерейский крест». Один из создателей в 1995 году и председатель Общественного комитета защиты свободы совести (город Москва), который занимается защитой прав верующих. 19 февраля 1997 года на Архиерейском соборе Русской Православной церкви отлучен от Церкви. Впоследствии Г. П. Якунин был принят в юрисдикцию УПЦ-КП в священническом сане, а затем перешел в Русскую Истинно-Православную (Катакомбную) церковь. В 2000 году на ее основе было сформировано Движение за Возрождение Российского Православия, а затем и «Апостольская Православная Церковь Возрождения», где Г. П. Якунин имел сан протопресвитера.
  12. Евгений Викторович Барабанов (род. 1943) – искусствовед, историк русской философии и литературы, теолог, почетный доктор теологии Тюбингенского университета. В 1970-е годы участник правозащитного движения.
  13. Пол Джексон По́ллок (1912–1956) – американский художник, известный своей техникой разбрызгивания жидкой бытовой краски на горизонтальную поверхность («техника капельного орошения»), которая позволяла ему просматривать и рисовать свои полотна со всех сторон.
  14. Из интервью Натальи Комаровой Лидии Мурановой. Ноябрь 2006 года.
  15. Мария Николаевна Соколова (монахиня Иулиания) (1899–1981) – иконописец, реставратор и преподаватель Московских духовных школ. С 1946 года до своей кончины практически руководила всеми реставрационными работами в Троице-Сергиевой лавре.
  16. Борис Иванович Мухин (1912–1985) – живописец, портретист, иконописец. Учился в Рязанском художественном училище. С середины 1930-х работал в Рязанском театре художником. В Вене служил художником в штабе маршала Конева. Был незаконно репрессирован. В Москве и Загорске создал портреты патриархов и полотна на библейские сюжеты. Работы Мухина хранятся в музеях и частных коллекциях.
  17. Архиепископ Киприан (в миру Михаил Викентьевич Зёрнов; 1911–1987) – в 1961 году хиротонисан во епископа Подольского, в 1964 году стал архиепископом Берлинским и Среднеевропейским, но вскоре был отозван в Россию и остаток жизни провел настоятелем храма Иконы Всех Скорбящих Радость на Большой Ордынке в Москве. В начале 1960-х годов его считали одним из самых влиятельных членов Священного синода Русской Православной церкви. Входил в ближайшее окружение патриарха Алексия. Приложил немало усилий, чтобы уберечь храмы от закрытия и разрушения.
  18. Митрополит Леонид (в миру Лев Львович Поляков; 1913–1990) – епископ Русской Православной церкви, митрополит Рижский и Латвийский. С 1957 по 1959 год в сане архимандрита был инспектором Московских духовных семинарий и академии, преподавал гомилетику.
Листайте главы стрелками ← →