Глава 8

Служение в первой половине 1970-х. Работа с паствой. Новые книги

«Отец Александр служил величественно и трепетно одновременно, – вспоминает Андрей Еремин. – В его действиях, движениях не было поспешности, но не было и стилизации. Он не затягивал и без того длинные православные службы. Но с большой болью относился ко всякому неблагоговейному поведению в храме. “Только любовь, вера и благоговение, – говорил он, – угодны Богу, и только после этого всё остальное. Поэтому молящиеся должны беречь свое сердце, чтобы оно не оскорбляло святыню”.

Особым чувством было исполнено его служение литургии. Вот где был источник сил для крестоношения – для всех тех огромных нагрузок, что он нес в своей жизни! Каждый евхаристический канон отец Александр проживал как личную Пятидесятницу. Поэтому такой болью отзывались в его сердце театральность, статичность, магический характер некоторых моментов православного богослужения. Всё то, что привнесено традицией обрядоверия. Как-то он сказал: “Я прихожу в храм на великие страдания и знаю, что не идти – нельзя”.

Непонятно, откуда у него брались силы. Как-то раз на мое предложение помочь ему поднимать детей он ответил, что когда держит ребенка на руках, то думает: “Вот таким младенцем был наш Господь на руках Своей Матери”. Это давало ему силы совершать таинство Крещения детей неформально, с благоговением, несмотря на усталость.

Когда к нему однажды приступили с претензией, что он провожает в последний путь людей, возможно, никогда не ходивших в Церковь, батюшка ответил, что “каждый священник во время похорон, во время отпевания по-разному чувствует сердцем судьбу умершего человека. И иногда, действительно, бывает до того тяжкое мучительное ощущение, что, казалось бы, остановился бы и не стал бы совершать погребение. Однако, – говорил он, – для священников в сегодняшней России отпевание – это особый вид миссионерства”».

«Он говорил мне, что на отпеваниях и похоронах он испытывает разные чувства, – вспоминает Владимир Илюшенко: – “Иной раз начинаешь отпевать – как будто камни таскаешь в гору, а в других случаях наоборот – необыкновенную легкость ощущаешь”.

Это не зависело от того, знал он покойного прежде или нет, – это зависело исключительно от “качества” покойного, от того, какую жизнь он прожил. Сколько он их перевидал! Но я видел, как он плакал на поминках по Елене Александровне Огневой, – как Христос по Лазарю».

«Церковь была пронизана лучами солнца, народу было не очень много, и я стояла впереди, слева у алтаря, – рассказывает Наталия Габриэлян. – Отец Александр пел вместе с хором. Когда он начал петь “Отче наш”, подхватила вся церковь. Как он пел! Какое вдохновенное у него было лицо, как сияли его глаза! Люди пели самозабвенно. Я подумала: вот это, наверное, и есть “ангели поют на небесех”! Мне не забыть его лица в те мгновенья. Я видела его лицо еще не раз. Видела его задумчивым и радостным, видела его лицо, когда он отвечал на вопросы, иногда непростые – оно становилось строгим и напряженным. Но такого лица, вернее – лика, как тогда в храме, когда он со всеми вместе пел “Отче наш”, я больше не видела никогда. <…>

В конце августа я слышала проповедь об Успении Богородицы, эта проповедь была лиричной. Помню, что отец Александр сказал: “В этот день надо приносить в церковь белые лилии, это любимые цветы Богородицы”».

«Во время литургии, после того, как он заканчивал исповедовать на левом клиросе, перед “Символом веры” его состояние менялось, – вспоминает протоиерей Владимир Архипов. – Он отрешался от забот, связанных с исповеданием, и начинал “врастать” в атмосферу сосредоточенной евхаристической молитвы, предстояния перед Престолом. Чем ближе была Евхаристия, тем отрешеннее был отец Александр от окружающей обстановки».

Из рассказа Владимира Юликова: «…Хорошо помню. Лето. Будний день. В церкви никого. Я стою слева, где обычно теплота после причастия. Там справа Николай Мирликийский, большая икона. И еще в храме человека три. Все в отпусках. Отец Александр молится. Я стою и вдруг – раз – из окон солнечный луч, и он прямо падает перед иконой Николая Мирликийского. Богослужение заканчивается. И я: “Батюшка! Как-то сегодня было особенно хорошо”. Он говорит: да, да. Я говорю – а вы не почувствовали, что… Он говорит: “Почувствовал”. Я говорю: “Вот, прямо перед иконой стоял кто-то”. Он: “Да; вы тоже почувствовали?” Не знаю – ангел, сам Христос – я не видел ничего. Более того. Вот эти женщины – они же всё время ходят, подсвечники чистят; одна из женщин прошла туда – обошла и пошла назад – обошла. Этот подсвечник стоял так, что по прямой надо было пройти прямо через это место – где явно кто-то стоял. Я почувствовал присутствие кого-то, кто стоял во время литургии незримо перед этой иконой, куда падает луч света. Но я же у него спросил!»

«Начиналась литургия, – делится своими воспоминаниями Григорий Зобин. – “Благослови, владыко”, – донеслось от алтаря. “Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа!” – слова прозвучали у отца Александра радостно, бодро, как первый весенний гром. В храме словно повеяло озоном. Я впервые видел литургию, которая шла с такой огненной радостью. Батюшка служил без дьякона. Иногда он выходил и дирижировал пением. Пели все. Люди словно заражались его светлой энергией, ощущали себя сильнее, чище».

«Когда литургию вел второй священник, а отец Александр исповедовал в правом притворе, то во время евхаристического канона он становился на колени позади всех молящихся, – вспоминает Валентин Серебряков. – И так молился до возгласа “Изрядно о Пресвятей, Пречистей, Преблагословенней, Славней Владычице нашей Богородице…”. Поражало не то, что я видел священника, молящегося на коленях, – во время специальных великопостных или строгих молитвенных служб священники молятся коленопреклоненно, – и я видел это. Но они делали это на амвоне, а встать позади всех прихожан и так соучаствовать в евхаристическом каноне, так близко воспринимать и чувствовать таинство мог только человек, глубоко соединенный со Христом».

Каким запомнили его прихожане во время исповеди? Какими средствами отец Александр исцелял души, как расставлял акценты, выслушивая кающихся?

«Вот главное, – пишет Андрей Еремин, – что должен понимать кающийся, по мнению отца Александра: исповедь нужна не для того, чтобы изгонять грехи, а чтобы стать принципиально другим человеком. “Потому что, если косить грехи, как траву, остаются не вырванными корни и сорняки опять вырастают. Но сами мы другими не становимся – для этого нам нужна сила Божия”».

«Отец Александр Мень говорил, что исповедь – открытие перед Богом души, тоскующей по встрече с Ним. Открытие заключается в видении преград между собой и Богом и признании своей ответственности за них»1, – пишет протоиерей Владимир Архипов.

«После каждой исповеди в те начальные годы я отходил от него, как заново рожденный, летел как на крыльях, – рассказывает Александр Зорин. – “Ну, как ваши дела?” – был его первый вопрос. Он знал дела каждого, помнил в мельчайших подробностях и включался тотчас, когда подходила твоя очередь. Первое, что ты видел, – это его улыбка и широко раскрытые глаза. Он смотрел на тебя, как на нового человека, всегда с интересом. Это был взгляд ребенка – восхищенный и ожидающий откровения. Невозможно было что-либо утаить. Не потому, что он читал твои мысли (не такие уж они сложные!), а потому, что невозможно на фоне чистого экрана оставаться незаметным черным пятном. А чистота эта – детскость и мудрость – находилась рядом.

Отец Александр: “Любить врагов – видеть в них человеческое, желать им добра и, если возможно, повернуть их к Богу. Но не впадать в компромисс”.

Я: “Страх перед завтрашним днем – ни работы, ни денег…”

Отец Александр: “Это вам дано как регулятор жизни. Если бы у вас всё было благополучно, вы были бы похожи на розу из крема. Материальную неопределенность завтрашнего дня надо терпеть. У вас две проблемы: неведомое завтра и творчество. Первое нужно терпеть, за второе – бороться…” Он вспомнил о своей маме, цитируя Евангелие: “ ‘Не заботьтесь о завтрашнем дне…’ Ей ведь не сладко жилось, нужда наступала на пятки. Бывало скажет: ‘Завтра нечего есть… Ну, Бог пошлет чего-нибудь…’ Всегда была спокойна на этот счет”.

Я: “Мало занимаюсь детьми. Времени на детей не остается”.

Отец Александр: “У детей встреча с Богом – личная. Вы им сколько угодно можете рассказывать о Боге, а откроют они Его самостоятельно”.

В воскресенье, на общей исповеди: “Иной грешник думает, что наказание должно последовать за прегрешением, как будто он в трансформаторную будку залез и его сейчас током убьет. На самом деле это не так. Грех оскорбляет любящего Бога и любящее существо. Греша, мы Его и кого-то обижаем”».

«Когда я подходил к нему на исповедь, он улыбался, потом обнимал меня и говорил: “Как я рад, что вы пришли. Давайте вместе помолимся”, – пишет Владимир Илюшенко. – А дальше, прежде всяких моих слов, отец Александр говорил то, что должен был сказать я. Это не значит, что я молчал, – просто он читал во мне как в открытой книге. Так было и с другими».

«За свою жизнь я исповедовался не у одного о. Александра, – рассказывает Андрей Бессмертный-Анзимиров. – Я убежден, что есть много замечательных священников, и сам неоднократно слышал о таковых. Но вот этой “молнии”, когда всё вдруг мгновенно встает на свои места, – у меня ни с кем не бывало. Только во время исповеди у о. Александра».

«Всего несколько раз я исповедовался у отца Александра, но эти исповеди оставили глубокий след в моей душе, – вспоминает священник Михаил Залесский. – Кажется, я не забыл ничего из того, что он говорил мне. Услышав, что я часто раздражаюсь по пустякам, он сказал: “Вы знаете, что такое великодушие? Так вот, в отличие от малодушного человека великодушный – это человек с большой душой. А в мире духовном законы противоположны законам физического мира. Если в телесном, вещественном мире наиболее мелкие частицы и предметы проходят мимо всяких неоднородностей, то в мире духовном наоборот: маленькая душонка задевает за все мелкие шероховатости, а большая душа не замечает мелких препятствий, проходит, не задевая их. Так что старайтесь быть великодушнее и тогда начнете как бы подниматься. Попробуйте быть на два метра выше мелких неприятностей”».

«Нередко грань исповеди и разговора стирается, что поначалу меня несколько смущало как нарушение чистоты жанра, – вспоминает об исповеди у отца Александра Михаил Завалов. – Он говорил о работе, спрашивал о домашних, о планах на будущее, о психологических механизмах проблем. Позднее я понял, что его главный вопрос на исповеди ко мне был скорее: “Куда ты движешься?”, а не: “Итак, что ты натворил за отчетный период?” Потому он мог говорить о разных гранях жизни, принося и ставя их перед лицом Бога, – и они обретали иную значимость и остроту. “Когда вы входите в палату (я работал санитаром на институтской практике в летнее время), – настройте себя: вот люди, за которых умер Христос”».

«Моя мама пошла на исповедь. – рассказывает Григорий Зобин. – Было видно, что она сильно волнуется. Батюшка внимательно выслушал маму, а потом, взяв ее за руку, начал беседовать с ней. Позже мама пересказала мне этот разговор. Она говорила тогда отцу Александру, что очень трудно жить, как на вулкане, с ощущением постоянного страха за близких, когда не знаешь, что будет завтра. Батюшка улыбнулся в ответ. “Вспомните XIX век, – сказал он. – Чеховские персонажи – сытые, благополучные, спокойные. Ни событий, ни желаний… Но ведь вешались же они от такой жизни! Топились, стрелялись оттого, что ничего не происходило. А мы с вами очень счастливые люди. Мы живем в трудное, но такое прекрасное, такое интересное время!” Когда мама отошла от него, я увидел ее спокойной и радостной. От прежней тревоги не осталось и следа.

Вслед за мамой к батюшке подошел я. “Батюшка, – сказал я ему, – сейчас наступают те времена, когда христианам особенно потребуется стойкость, а у меня ее очень мало. Как обрести бесстрашие?” – “Не бесстрашие – мужество, – мгновенно поправил меня батюшка. – Бесстрашен осел. Он не видит опасности и прет напролом, вслепую. А мужество всегда должно быть зрячим”. – “Ничто не страшно только дураку”, – вспомнил я строки из Гейне. “Да, вот именно”, – сказал отец. “А как обрести мужество?” – спросил я его тогда. “Только так”, – ответил батюшка и показал ладонью вверх. Его жест говорил больше любых рассуждений. “Держись за Небо”, – часто повторял он.

Мучили меня в юные годы чувственные влечения. Батюшка дал мне тогда ряд советов, как с ними бороться, сформулировав при этом главную задачу – никогда не размениваться на случайные связи, ждать настоящей любви и брачного венца. “Плоть надо держать на поводке. Сорвется – искусает”, – говорил он».

«На Петра и Павла он служил в последний раз перед отпуском, – пишет Зоя Масленикова. – Народу на исповедь пришло очень много, поэтому я была предельно кратка. Попросила у батюшки прощения. “За что?” – воскликнул он. – “За то, что столько тяжелого идет от меня”. – “Ну что вы! Я переживаю всё это вместе с вами, сострадаю вам, я ведь многое так же чувствую. Sancta indifferentia2, – говорил он. – Sancta – страсть, indifferentia – высшая самоустраненность. Где-то между ними золотая середина”. – “Этот высокий идеал не для меня. Просто я не так устроена”. – “Все высокие идеалы недостижимы, а стремиться все-таки надо. Знаете что! Я вам разрешаю забыть всё прошлое. Начнем с самого начала, вернемся к истокам: к вере, надежде, любви”».

«На исповеди я рассказал отцу об искушениях: дескать, различение у меня есть, я осознаю, вижу мотив, начало движения, ситуацию тоже вижу – вот левое, вот правое, но нет сил остановить искушение, противостоять ему, – вспоминает Юрий Пастернак. – Что-то находит на меня, и ситуация затемняется. На это отец Александр ответил, что “христианство – не самовоспитание, не самоусовершенствование, не паллиатив. Необходимо возопить из глубины всего существа, нужно просить, молить о втором рождении, когда движение ‘влево’ просто невозможно. Всё становится совершенным, абсолютно верным”».

«Однажды на исповеди я пожаловалась отцу Александру на свою знакомую, – рассказывает Татьяна Яковлева. – Я говорила об одном ее недостатке, который меня сильно раздражал, причем я ожидала, что он скажет что-то вроде “на себя посмотри”, потому что нечто подобное было свойственно и мне. Но он мне ответил: “Всё видеть, всё понимать и всё прощать”».

«Однажды на исповеди я спрашивал отца Александра, не безнравственно ли отсиживаться за своим письменным столом, вместо того чтобы, подобно другим, мужественно выступить против действий властей, – рассказывает Евгений Рашковский. – На что отец Александр ответил: “На мученичество не напрашиваются, мученичества надо сподобиться”».

«Одна молодая женщина, попав в трудную житейскую ситуацию, долго боялась прийти на исповедь к отцу Александру, – вспоминает Владимир Файнберг. – Ее мотало то в Сергиеву лавру, то в Пюхтицы, то куда-то еще, где отчитывали бесноватых. От всего этого, от своей трагедии она страшно душевно устала. Нигде не находила утешения. Отец Александр сказал ей: “Мало вам трудностей тут? Мало вокруг сумасшедших?” Наконец она решилась. Во время исповеди, рыдая, сообщила, что ею совершен страшный грех – и теперь она беременна, на седьмом месяце.

Отец Александр развернул ее к себе, выдохнул: “Это же прекрасно! Будет ребенок!” И тем спас от самоубийства.

<…> Один наш прихожанин сильно повздорил дома с женой. Даже ударил ее. В чем и повинился батюшке. Тот твердо сказал: “Ни мать, ни жену никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя пальцем тронуть!”

<…> Батюшка исповедует на левом клиросе. Ему трудно. Он один. Нет дьякона, никого, кто помогал бы вести службу. Мне совестно говорить о своих проблемах, своих душевных муках. Но, обняв за плечо, он прижимает меня к себе. Слушает. И, когда в конце исповеди я с отчаянием говорю, что, наверное, недостоин быть в церкви, чувствую себя повинным чуть не во всех грехах, он неожиданно прерывает: “Не думайте, будто в церквах собираются одни святые. Может быть, вот сейчас мимо храма под дождем и снегом идет никому не известный человек – чище и святее, чем все мы, вместе взятые”».

Многие прихожане Новой Деревни запомнили уникальную особенность отца Александра «стирать» из памяти содержание исповедей или бесед, не актуальных непосредственно в данную минуту. Евгений Сабуров вспоминает, как однажды он исповедовался отцу Александру, а после службы зашел к нему в комнату и продолжил разговор с того места, на котором прервался на исповеди. Отец Александр совершенно растерялся и спросил, о чем Евгений говорит, объяснив, что он сразу вытесняет из памяти всё услышанное на исповеди. (Точно так же он мгновенно «переключался» на актуальную в данную минуту тему, например, войдя в электричку и достав из портфеля незаконченную работу, он уже не воспринимал того, что происходит за окном поезда, если разговор с провожающими был закончен.)

Своим духовным детям отец Александр помогал жить в той среде, в которой они родились и выросли, строить свою жизнь «здесь и сейчас». Он говорил, что Христос учит не тому, как произошло зло (это – философия), а тому, как жить в мире, в котором есть зло. «Надо иметь духовный стержень, – говорил батюшка в разговоре с Владимиром Ерохиным. – Представьте себе человеческое тело. Например, прекрасную девушку. Что будет, если исчезнет плоть? Останется скелет. Он по-своему красив, у него есть определенная структура. А теперь вообразим обратную картину: что скелет исчез. Что останется вместо тела? Лужица дерьма. Мы должны иметь внутренний стержень».

«…Не слышать отца Александра могло только больное сознание, – пишет Андрей Еремин, – ибо его рекомендации всегда были ясными и исполненными здравого смысла. Батюшку вообще отличали необыкновенная простота и цельность. В нем не было ни капли нарочитости. Некоторым он казался даже чересчур мирским, слишком простым. Но отец Александр на дух не переносил фальши, прежде всего фальши церковной. У него были абсолютный вкус и неприятие всякой стилизации. Внутренне он был глубоко аскетичен, хотя никогда не демонстрировал этого.

Отец Александр, кстати, считал аскезой такие простые, казалось бы, вещи, как умение вовремя ложиться спать, организовывать свою жизнь так, чтобы в ней было место и труду, и отдыху, и молитве».

Два нетипичных эпизода на исповеди у отца Александра описывает Андрей Тавров: «Однажды я был свидетелем ситуации почти комической. Я стоял в небольшой очереди на исповедь к отцу Александру, которая шла параллельно службе, и поневоле стал свидетелем того, как одна из прихожанок, которая ему исповедовалась, принялась отчитывать отца Александра, упрекая его в непонимании и разных грехах. Случай редкий, но не необычный. Необычным было то, что священник смиренно все это выслушал, словно это он пришел на исповедь к своей прихожанке, а не она к нему. Он так и стоял и слушал, не возражая ни словом, не прерывая гневную девушку ни на мгновение до тех пор, пока ее обличительный пыл не начал иссякать и терять силу. Произошло это совсем не скоро, но в конце этого периода, когда всё утихло, я снова услышал его ободряющий, низкий голос, а через некоторое время эта прихожанка сошла с клироса совершенно сияющая и, видимо, успокоившаяся.

Однажды, проснувшись рано утром в воскресенье, спросонья я выпил чашку кофе и уже потом спохватился, что собирался причаститься. На исповеди перед причастием я сказал про кофе отцу Александру в надежде, что он всё равно меня допустит. Но реакция его была неожиданной. “Аскеза – вещь хорошая, – сказал он. – Поупражняйтесь. Будет повод лишний раз сюда приехать”, – добавил он, улыбаясь. На такой “отказ” невозможно было обижаться, потому что это вовсе и не был отказ – это была как бы форма совещания – чудесный дар, которым, к сожалению, так мало людей владеет».

Работа отца Александра с паствой продолжалась всегда, поскольку он всегда был окружен людьми. Многие ехали к нему, как ко врачу, поскольку находились в тяжелом душевном состоянии, не говоря о кризисе духовном.

Батюшка никогда не давал понять, каково его реальное отношение к духовному уровню конкретного человека, но с особым вниманием относился к тем из своих духовных чад, чье духовное состояние особенно его тревожило, – эти люди могли покинуть Церковь, не поняв ее назначения в мире. «Для тех, кто был в “тяжелом” состоянии, – пишет Мария Водинская, – кто имел тенденцию “выпадать”, он часто находил “задания”. А сам отмаливал их, “держа” какое-то время или всё время на “коротком поводке”».

София Рукова вспоминает, как однажды по просьбе отца Александра печатала на машинке текст его рукописи, отредактированный одной из прихожанок, которая крайне ревностно относилась к этой работе. Однако редакторские правки были настолько не в стиле отца Александра, что София прекратила печатать текст и на следующее утро пришла с этим к батюшке. Отец Александр нахмурился. «Как же, по-вашему, я могу сдерживать ее?» – спросил он, имея в виду болезненную реакцию своей духовной дочери на любую критику ее работы3. Батюшка из смирения готов был принимать неблизкую ему правку своего произведения, чтобы не ранить самолюбие прихожанки, которую ценил.

Терпение отца Александра по отношению к своим духовным чадам было безграничным, он мог нести это бремя до крайней степени изнеможения, притом что люди, причинявшие ему духовные страдания, в большинстве случаев не осознавали того, что стали их причиной. Но терпение его не было всепрощением, сознание недолжного сохранялось. Он ждал обращения свободной воли человека к добру, давая возможность действовать благодати. А до тех пор терпеливое ожидание несло для него и страдание.

«Отец Александр видел в человеческой слабости не отсутствие, а лишь непроявление силы духа или действие “наоборот”, негатив, – пишет Владимир Леви. – Изломанных, больных, заблудившихся, конечно, хватало; но как раз с этим и сопрягаются обыкновенно талант, самобытность, скрытый избыток сил, душевная красота. “Отмываем жемчужины, – говорил отец Александр. – Серые среди наших – редкие птицы, они кормятся по другим местам…”

Обычное сочетание: незаурядность натуры – духовный кризис – житейская катастрофа (болезнь, одиночество, семейная драма или неразрешимый конфликт с системой). У многих – жестокие внутренние потрясения на фоне внешнего благополучия».

Как вспоминают многие прихожане новодеревенского прихода, свою паству отец Александр в шутку делил на три категории: «пациентов» (описанных, в частности, Владимиром Леви), «бегущих по волнам» (то есть неустойчивых, мечущихся в погоне за духовными благами) и, наконец, «соратников» (они же – друзья). Соратники были всегда, хотя эта категория и была самой малочисленной. Как вспоминает Марина Журинская, на друзей и соратников батюшка мог сердиться, на «пациентов» – никогда; правильные поступки друзей воспринимал как должное, «пациентов» – как подвиг.

Елена Семеновна, Вера Яковлевна и их ближайший круг из «катакомбной» церкви стали прихожанами отца Александра с самого начала его служения. Постепенно круг соратников ширился.

«Зимою 1974 года брат впервые привез меня в Новую Деревню, – вспоминает Ольга Ерохина. – Мне было 20 лет. Я слышала, что тут служит знаменитый священник. Но я заранее решилась хранить свою независимость от общего мнения.

Заснеженные улицы – домишки, заборы. Деревянный храм. Открываем дверь – густые ладанные облака, запах ладана, свечное мигание. Священника не видно, слышен львиный голос из алтаря.

И вот что произошло со мной. Это был световой шок – как от света трех прожекторов. И свет этот исходил от лиц трех старушек, стоящих в храме. И я сразу захотела тут, в этом свете, остаться. И я осталась.

Потом я узнала их имена. Одна из них, Елена Семеновна, была матерью священника. Другая, Мария Витальевна, была ее подругой с молодости. За свою принадлежность к нелегальной церкви провела в заключении 10 лет. А третья была Мария Яковлевна, деревенская жительница.

День моего крещения, июнь. Я дожидаюсь гонца у Елены Семеновны в комнатке, которую она снимала на той же улице, где храм. За мной придут и поведут меня креститься.

Оказавшись в комнате наедине с той самой неземной женщиной, которая так поразила меня, когда я впервые вошла в наш храм, я была в обморочном от благоговения состоянии. И вот открывается дверь, и Е. С. со словами “Моя Маруся пришла!” встает навстречу, и входит – женщина с удивительным лицом – одна из трех в храме, свет, исходящий от лиц которых решил мою судьбу.

“Моя Маруся пришла!” И была в этом приветствии невероятная радость встречи на фоне всех разлук, когда Маруся была в заключении. Мне потом Елена Семеновна рассказывала: когда забрали Марусю, у нее внутри как бы зажглись слова: “тогда будут двое на поле… один берется, другой оставляется… две мелющие в жерновах…”

И мы пили чай, и перед тем как сесть, Елена Семеновна прочла “Отче наш” – так глубоко, как можно прочесть только один раз в жизни. Как бы за всех нас, за всё человечество…

Когда Маруся отбыла уже свой срок в лагере и кончался срок ее ссылки, придумано было новшество: вечная ссылка для некоторых категорий заключенных. Вот ты уже думаешь о доме, и вдруг такое – точно гробовая крышка захлопнулась над всеми твоими надеждами. Были даже случаи самоубийства на этой почве. Полагалось, прочтя бумажку о вечной ссылке, расписаться внизу, что ты об этом уведомлен. “А я тогда подумала: тоже мне, нашлись распорядители вечности, – рассказывала мне Маруся, – и с легкостью необыкновенной поставила подпись… А через некоторое время Сталин умер, и ‘вечность̓ кончилась”.

Много позже, когда у меня уже была дочь, я спрашивала Марусю, что она читала в детстве, на чем воспитывалась. И она прочла мне стихотворение из Библиотеки для детского чтения, которое ей запомнилось и которое она читала, поступая в гимназию.

Не говори, что нет спасенья,
Что ты в несчастьях изнемог.
Чем ночь темней, тем ярче звезды.
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог.

Это стихотворение не раз потом вспоминалось ей в трудные минуты.

К Елене Семеновне я ходила раз в неделю, в определенный день. В ее комнату я входила, как в храм. Но вначале я видела ее – светом в темноте коридора, дверь открывала соседка, это была коммуналка – и она шла навстречу со словами: “Олечка пришла!”

Голос ее неспешный, праздничный, теплый – как передать это? Внутри звучит ее особое произнесенье слов, когда каждое исполнено своей глубины…

“Умолкает ныне всякое уныние и страх отчаяния исчезает…” – Е. С. диктовала мне эти слова из молитвы. И было ясно, что она этим – жила.

В старом блокноте у меня короткая запись, чтобы не забыть: “Е. С. – преднизолон и реп. масло”. Репейное масло иногда можно было купить в аптеке. Елена Семеновна Мень просила его для лампадки. “В темноте я задыхаюсь”. Меня это поразило, и я постаралась это запомнить. В темноте я задыхаюсь. Мы все задыхаемся в темноте, думала я. Россия задыхается в темноте. Свет – чтобы дышать…

Картинка. Лето, мы идем вдоль новодеревенского шоссе “на уголок”, где автобус на станцию. Отец Александр чуть впереди, с кем-то говоря, мы с Еленой Семеновной следом. И вот она, взглядом указав мне на него, говорит: “Поседел весь… Ведь он меня должен слушаться как мать, а я его – как духовного отца”».

Во дворе перед храмом многие ожидали отца Александра для бесед и напутствий. Здесь кипела ни с чем не сравнимая жизнь…

«Этот двор перед храмом мне предстает как вселенское видение Церкви, – продолжает Ольга Ерохина. – Тут были люди разных эпох, стран – хотя я мало кого знала, но масштаб ощущался. Много позже – кажется, уже после смерти о. А., мы подружились с Клер – которую я приметила сразу, но не догадывалась, что она монахиня и француженка. Там же о. А. познакомил меня с сестрой Иоанной Рейтлингер, вернувшейся из эмиграции. А была еще монахиня в миру, мать Феодора, местная жительница, точнее, из соседних Заветов – Новых Заветов, как мы говорили, склеив Новую Деревню и Заветы Ильича. Она помогала в алтаре, стояла с платом у причастия; в домике, где мы ожидали своей очереди перед кабинетом о. А., она всегда сидела с огромной книгой на коленях, невозмутимо читая невзирая на наше шумное присутствие. Подруга моя вспоминает, как однажды вдруг открывается дверь кабинета, о. А. выглядывает и делает выразительный знак # – мол, осторожнее говорите (у него там кто-то такой сидел). Мать Феодора приняла постриг по благословению о. А. Когда ее спрашивали, сколько ей лет, она отвечала: не помню, я еще в том веке родилась. Она овдовела во время Первой мировой войны и с тех пор замуж не выходила.

Еще была монахиня Досифея, Елена Владимировна Вержбловская. Она печатала самиздат, которым мы кормились. Елена Владимировна прошла лагерь, муж ее погиб в лагере, и она стала монахиней в тайном монастыре в Загорске. Это был тот же круг, к которому принадлежал и о. А. с самого рождения. Она нам говорила: “Учите Евангелие наизусть. Распределите по главам, кому что учить, – тогда никто его у вас не сможет отнять”. За спиной ее был лагерный срок. Она привозила отцу Александру кипы машинописи – печатала его книги, которые отдавали потом переплетчику. Тогда за самиздат можно было получить срок. В старости она совершенно ослепла. Ей было за 90, когда братья Тэзе посетили ее в Москве. Говорили по-французски, который она не забыла со своего дореволюционного детства.

И были еще лагерницы, подруги мамы о. А. – Мария Витальевна Тепнина, которую все звали Маруся, и Вера Алексеевна Корнеева. Вера присутствовала в 1922 году на суде в Политехническом институте, когда осужден был, в числе других священников и мирян, патриарх Тихон. Она, тогда еще 16-летняя девушка, с тетей, которая была монахиней в миру, носила передачу патриарху, заключенному в Донском монастыре. Однажды они передали через конвой пасху и кулич (голод, они с великими трудами достали продукты, чтобы сделать все это). Патриарх благословил их со стены монастыря (во время тюремной 20-минутной прогулки).

И была Надежда Яковлевна Мандельштам. Мой жених, студент-медик, однажды удостоился держать руку у нее на пульсе, и мне это дорого, как живая связь.

А еще бывала там крошечного роста Роза Марковна, с вечной папироской у ограды храма, и это тоже была целая эпоха. Она крестилась в возрасте уже за 70, незадолго до меня, 20-летней. Она была из подруг мамы о. А. с юности. Когда отца Александра таскали на допросы, Маруся приходила к Розочке, они рядом жили у Кировских ворот. Молились и ждали звонка от Алика (для них он оставался с этим детским именем). Проходили часы… А потом он звонил, и это значило, что – отпустили. “Мы обнимались с Марусей”.

И мы толклись там, бесконечная молодежь. По временам нас и вообще тех, кому меньше пятидесяти, предупреждали, что пока не нужно появляться в Деревне, и это означало, что за храмом особо строго присматривают. Тогда можно было передать отцу Александру просьбу помолиться или письмо через его маму и ее подруг.

“Имея перед собой такое облако свидетелей”4 – возникают в памяти эти слова, когда вспоминаю Новую Деревню и своих знакомых святых…»

«В праздничные дни двор перед храмом был полон народу, – рассказывает Андрей Мановцев. – Выходил из храма отец Александр в белом одеянии, так помнится, самом подходящем к нему, потому что как только выходил, все менялось. Не то, чтобы все к нему бросались, все могли оставаться стоять своими компаниями, могло быть и так, что даже совсем никто не преграждал ему путь. И тогда он тем легче не шел, а словно летел. Походка была у него такая, не то, чтобы очень быстрая, но спорая и удивительно легкая, летящая. И всё менялось, как только он появлялся, он сам был радостной вестью».

Крестить, исповедовать, благовествовать и напутствовать он продолжал и вне храма.

«Помню фразу, сказанную в домике при храме тотчас после литургии, а затем и крестин, – описывает одну из встреч с отцом Александром священник Владимир Зелинский. – “У меня температура, сейчас, наверное, за 38. Знаете, всякий раз, когда крещу, непременно заболеваю. Видно, дьяволу это очень не по душе, и он мстит”. Боюсь, что слова на бумаге не передают интонацию улыбки, небоязненной по отношению ко “мстителю”, немного смущенной – к гостю: мол, извините, долго говорить не могу».

Уже к середине 1970-х годов отец Александр имел огромный приход, рассеянный по районам Москвы и ее пригородам. Визиты к прихожанам и исполнение треб поглощали огромное количество времени и сил.

«…От нас отец поехал к Волгиным – они живут в двух-трех кварталах от нас, – вспоминает Марианна Вехова. – Между нами – моря хлябей и грязей. Отец вскочил на подножку проезжающего мимо в нужную сторону самосвала, и мы смотрели, как он удаляется, держась за открытое окно кабины и улыбаясь шоферу, как развеваются на встречном ветру фалды его светлого весеннего пиджака, а пузатый портфель в отставленной руке летит над мутными, взбаламученными водами; а ведь у отца еще несколько визитов в разных концах Москвы. Когда же он вернется домой? И будет ли в состоянии работать за столом? А завтра с утра – служба…

Когда отец Александр приезжает в гости или на требы, вместе с ним в квартиру словно входит какой-то ветер, простор. В отце столько радостной энергии, столько молодости, ясности, что он заряжает нас, как батарейки… Живой аккумулятор!»

«Когда он входил, осеняя с порога крестным знамением дом, возникало праздничное чувство, – рассказывает Людмила Улицкая. – Так приветствовали друг друга апостолы: радуйтесь! Он носил в себе радость и умел ее отдавать другим».

Отец Александр продолжал работу над книгами для взрослых и детей несмотря на то, что с ростом числа прихожан время, которое он мог посвятить литературной работе, значительно сократилось.

В брюссельском издательстве «Жизнь с Богом» под псевдонимом Эммануил Светлов в 1970 году выходят «Истоки религии», в 1971-м – «Магизм и единобожие» и «У врат молчания», а в 1972-м – «Дионис, Логос, Судьба» и «Вестники Царства Божия». Тогда же, в 1972 году, отец Александр пишет «Памятку православного христианина», необходимую «здесь и сейчас» в его растущем приходе.

«Нельзя быть христианином, если нет внутренней убежденности в истине Христова учения, – пишет отец Александр во введении к «Памятке». – Нельзя им также быть, если не ставишь своей задачей исполнение нравственных заповедей Евангелия. Но убежденность и мораль являются скорее лишь средством для главной цели христианской жизни – духовного Богообщения, стяжания Духа Божия. Здесь от нас требуется непрестанный труд, который не может быть приостановлен вплоть до самого конца нашего земного пути. Подобно тому как камень, брошенный вверх, если остановится в своем полете, начнет падать, так и душа, если прекращает духовное “делание”, не стоит на месте, но двигается вспять.

Призыв Христа быть совершенным, как совершенен Отец Небесный (см. Мф. 5: 48), означает, что внутренний рост человека не имеет границ и пределов. Церковь основана Богочеловеком на земле для того, чтобы вести людей по этому пути. В догматах она выражает основы христианского учения, через наставление дает нам нравственный ориентир, но основное ее призвание – приобщение человека к благодатной жизни. Этому служат прежде всего таинства, молитва и храмовое действо (богослужение)».

В «Памятке православного христианина» отец Александр приводит молитвы, которые необходимо знать православному христианину, напоминает о значении каждого из основных таинств и рассказывает о том, как нужно вести себя в храме. Он подробно говорит в книге об исповеди и подготовке к ней, подчеркивая: «Если мы скрываем что-нибудь на исповеди, то мы грешим не против человека-священника, а против Самого Христа. В этом случае и разрешение священника и само причащение – “в суд и осуждение”». Автор «Памятки» напоминает нам о том, что исповедь и причащение – это два отдельных таинства и мы не должны приступать к Святой Чаше, не примирившись с Богом через таинство покаяния.

Таким образом, отец Александр дает в своей книге четкую систему правил церковной жизни, необходимых каждому практикующему христианину.

В итальянском издательстве «Edizioni dehoniane» под псевдонимом А. Павлов в это время выходит его первая книга для детей «Откуда явилось все это?». Эта книга была составлена отцом Александром вручную из бумажных вырезок и фотографий, помогавших ему проиллюстрировать свой рассказ о Боге и православной вере собственным детям и их ближайшему окружению. Он поместил в нее множество картинок и совсем немного текста, чтобы юным читателям было легче воспринимать содержание. Однако этот текст, как и любой текст отца Александра, очень емок. Автор в наглядной форме показывает, что всё в мире имеет свою причину, что мир был создан Творцом. Он приводит слова великих ученых, которые лишь укреплялись в своей вере по мере исследования законов Вселенной. Отец Александр рассказывает детям о теории эволюции Дарвина, убеждая читателей в том, что эта теория не только не противоречит библейскому повествованию, но показывает «безграничную силу Создателя». И далее он рассказывает о Божественном Откровении и книгах Священного Писания, давая пояснения библейским страницам о Сотворении мира. «На самом деле теория эволюции гораздо больше соответствует христианскому понятию о величии Творца, – рассуждает отец Александр. – Ведь нужно иметь больше творческого могущества, чтобы создать законы природы и направить по ним развитие мира, чем изготовлять в отдельности каждую бактерию, каждую птицу. Создав законы, управляющие Вселенной, Творец продолжает оказывать на мир Свое непрестанное воздействие. Своей невидимой силой Он направлял развитие природы к совершенству, к появлению существа, достойного стать обладателем Разума, бессмертной души, то есть ЧЕЛОВЕКА». Отец Александр пишет о необходимости для человека быть свободным для того, чтобы быть настоящим носителем Образа Божия, и о том, что человек призван к свободному участию в мировом творчестве, к освящению и возвышению природы.

В 1973 году отец Александр работает над руководством к чтению книг Ветхого Завета «Как читать Библию». Достать Библию в России в те годы, как и в годы детства и юности отца Александра, было по-прежнему почти невозможно. Купить ее на русском языке было легче в Париже, чем в Москве, несмотря на крошечные тиражи, которые всё же выходили в нашей стране. В итоге чаще всего Библия тайно ввозилась в Россию из-за границы. Но и тогда она рассматривалась властями как «подрывная литература» и изымалась при обысках. Так выросли целые поколения, никогда не державшие в руках Книгу, которая по праву считается сокровищницей мудрости человечества. Работая над новой книгой, отец Александр видел свою задачу в том, чтобы ввести читателя в мир Библии, а попутно – в историю и географию Древнего мира и сложную систему древних образов и символов с их многообразием и поэтикой. Его умение передать свои огромные знания в ясной и доступной форме, ввести читателей и слушателей в мир незнакомых для них понятий так, чтобы у них возникла радость совместного постижения истины, было как никогда актуально. В его новой книге живая вера органически сочетается с достижениями современной библейской науки. Отец Александр продолжает творческую традицию русской библеистики, представленной именами В. С. Соловьева, князя С. Н. Трубецкого, отца Сергия Булгакова, А. В. Карташева, епископа Кассиана (Безобразова)… Первоначально книга не включала в себя библейских текстов, отсылая читателей к нужным главам и стихам. Но практика показала, что необходимость всё время откладывать одну книгу и брать в руки другую рассеивает внимание. Поэтому впоследствии отец Александр начал работу над подготовкой нового издания своей книги – библейской антологии, включающей все тексты, на которые раньше он просто ссылался.

«Мало кто помнил, – пишет отец Александр в предисловии, – что Библия была первым произведением литературы, которое было переведено на иностранный язык, первой книгой, вышедшей из-под типографского станка (ведь и Гутенберг, и Иван Федоров, и другие первопечатники начинали свои труды именно с ее издания). Мало кто знал, что она – одна из первых в истории книг, подвергавшихся систематическому истреблению. Уже за полтора с небольшим века до н. э. списки ее разыскивали и жгли солдаты эллинистического царя Антиоха Епифана; так же поступала и полиция римского императора Диоклетиана в 300 г. н. э. Над ней глумились скептики XVIII в., ее “разоблачали” нацистские идеологи и боевики штурмовой антирелигиозной пропаганды. Но эта же гонимая книга, вокруг которой велась напряженная борьба идей, неуклонно прокладывала себе путь по странам и континентам».

Далее отец Александр переходит непосредственно к описанию сущности книг Священного Писания: «Основой Писания является учение о Завете, или Союзе. Завет означает связь человека с Богом, связь, которая растет, крепнет, проходит ряд ступеней, чтобы завершиться в лице Сына Человеческого. Искупитель – Мессия, дарующий спасение, есть поэтому “альфа и омега” Библии, центральный образ Писания, начиная с предчувствий, прообразов, пророчеств и кончая Его рождением во плоти среди людей.

Дохристианские священные книги называются в Церкви Древним, или Ветхим, Заветом; Евангелия же и другие писания апостолов составляют Новый Завет. Оба Завета образуют неразрывное целое, именуемое Библией».

В своей книге отец Александр пишет о теснейшей связи всей мировой культуры с библейскими сюжетами и о важности Библии для становления и развития культуры Руси. «Принимая христианство, – объясняет отец Александр, – она (Русь) сразу же получила Книгу книг на понятном для нее церковнославянском языке. Читая Библию, грамотные люди входили в новый для них мир нравственных идей и поэзии, веры и мудрости. Знаменательно, что “Повесть временных лет” связывает историю Руси со всемирной именно через библейские сказания». Автор проводит читателя через столетия российской истории и показывает крепнущую духовную и культурную связь России с Библией.

«Может вызвать удивление, – пишет отец Александр, – что в Библии нет единого религиозно-этического кодекса. Но ее кажущийся плюрализм обусловлен тем, что она показывает рост человеческого духа перед лицом постепенно открывающейся ему высшей тайны бытия. Каждый этап этого становления отражает определенный уровень, отмеченный чертами несовершенства. И только Евангелие возносится над всем Писанием, словно сверкающая вершина над грядой гор. К нему сходятся и через него осмысляются все основные линии обоих Заветов».

Читая эти строки, невольно поражаешься тому, с каким лаконизмом и глубиной отец Александр раскрывает нам основы основ Великой Книги. Говоря о языке Библии, он пишет: «Далеко не всё в Библии лежит на поверхности. Подобно иконе, она обладает своим условным языком, своей специфической системой образов. И как приобщение к миру иконы требует от зрителя известной подготовки, так и чтение Библии требует внутренней работы, вживания в особый библейский “космос”. Только зная основные его законы, можно увидеть, как рассеивается дымка веков, отделяющая нас от текста, и он раскрывает свою глубину. Тот, кто довольствуется беглым чтением, фабулой или простейшим смыслом афоризмов, упустит главное и часто будет спотыкаться о противоречия и неувязки».

И далее автор шаг за шагом ведет читателя по страницам Ветхого, а затем и Нового Завета, с предельной четкостью поясняя состав, методы толкования и историю создания каждой части Священного Писания. «Библия не свод поучений, а история богопознания, история, исполненная мук и озарений, падений и взлетов, – пишет отец Александр. – Откровение давалось людям в духовной жизни многих поколений. Ветхий Завет повествует о вере, которую человек постигал постепенно в процессе своего внутреннего созревания. Подобно лучу света, проникающему в закоулки темного здания, входило Слово Божие в сознание людей. Только понимая всю сложность этого раскрытия истины и преображения ею духа, можем мы воспринять Библию как целое. В отличие от многих священных книг древности, она противоречива и драматична, как сама жизнь».

Отец Александр подчеркивает, что для христианина чтение Ветхого Завета должно происходить в свете Нового. «Евангелие, – продолжает отец Александр, – благословенная и радостная весть о Христе, которую Церковь несет миру. Оно показывает, что Богоявление было не чем-то пребывающим вне времени и пространства, а действительным событием, увенчавшим священную историю спасения». Поэтому начинать читать Библию отец Александр советует именно с Евангелия: «Разумеется, ее можно читать, как и всякую другую книгу, прямо с первой страницы. Но мне кажется, что неискушенному человеку целесообразней начинать с Евангелия. Об этой центральной части Библии многие у нас, к сожалению, имеют еще довольно смутное представление, чаще всего по отражениям в романах М. Булгакова, Ч. Айтматова, Ю. Домбровского или по рок-опере “Иисус Христос – Суперзвезда”. Но надо прямо сказать: как бы мы ни оценивали эти отражения, они не должны подменять оригинал». «Мы вряд ли до конца понимаем, – сказал однажды отец Александр Софии Руковой, взяв в руки Библию, – что держим в руках Бога».

Книга отца Александра «Как читать Библию» помогла множеству верующих открыть для себя ранее труднодоступные для понимания страницы Великой Книги и стала одним из основных пособий для изучения Священного Писания.

На протяжении всей своей жизни отец Александр придавал огромное значение молитве в жизни христианина и в 1974 году написал «Памятку о молитве», впоследствии переименованную им в «Практическое руководство к молитве». «Памятка православного христианина» и «Памятка о молитве» продолжили цикл его книг о жизни верующих в Церкви, к которым относятся также книги «Таинство, Слово и Образ» и «Как читать Библию».

Духовные дети часто обращались к отцу Александру с просьбой научить их основным правилам молитвенной жизни в Церкви, поэтому в своем пастырском служении он не ограничился личными беседами, проповедями и лекциями, в которых говорил о значении молитвенного труда, но посвятил этой теме отдельную книгу. Книга эта немедленно стала распространяться в новодеревенском приходе и далеко за его пределами в многочисленных машинописных экземплярах.

В одной из домашних бесед, посвященных преодолению внутренней слабости человека на пути к Богу, отец Александр сказал о трех видах молитвы – прошении, покаянии и благодарении. Этим молитвам и посвятил отец Александр свою «Памятку о молитве», включив в нее также несколько молитв, составленных им самим. В этих молитвах особенно отчетливо слышен его голос, его неповторимая интонация, в них дышит его живая и горячая вера.

В работе над этой книгой отец Александр постоянно обращался к опыту Отцов Церкви, подвижников и великих молитвенников прошлого и настоящего. Рукопись «Памятки о молитве» пестрит ссылками на их труды – как правило, на дореволюционные публикации, которыми пользовался автор. Отец Александр приводит также множество ссылок на Священное Писание, вышедшее в 1973 году в брюссельском издательстве «Жизнь с Богом», к которому им была написана часть комментариев. Так его литературные труды органически продолжали и дополняли друг друга.

Читателям «Памятки о молитве» отец Александр дал возможность познакомиться со всеми этапами молитвенного пути, начиная с самого простого молитвословия и кончая ее высшими формами. Автор показывает, как непрост этот путь, как много препятствий приходится преодолевать тем, кто стремится приблизиться к вершине. Но на каком бы этапе ни находился человек, какой бы простой и безыскусной ни была его беседа с Богом, Всевышний может одарить его «отблеском совершенной молитвы», нетленным светом Своей любви, дать прикоснуться к высокому миру вечности, и тогда, как пишет отец Александр, «живая вода Слова Божия, Креста Христова потечет к нам, чтобы нас восстановить, нас оживотворить и дать нам силы идти в дальнейший путь».

Особое внимание в своей книге отец Александр посвящает домашней молитве и духовному чтению. «Молитвы, содержащиеся в Молитвослове, – пишет он, – составлены по большей своей части святыми и людьми высокого духовного опыта. Читая эти молитвы, мы приобщаемся к их духовной жизни и учимся сами молиться. Молитва по книге (молитвословие) не исключает молитвы своими словами и молитвенного предстояния Богу в молчании». Отец Александр говорит о том, что любое дело должно начинаться с молитвы и что во время молитвы сами святые слова оказывают воздействие на душу и сознание молящегося. Кроме того, отец Александр убеждает нас в том, что, кроме молитв, христианину необходимо ежедневно читать Евангелие.

Остальные книги Библии он рекомендует читать с толкованиями, чтобы правильнее и глубже понимать смысл ветхозаветных книг и их соотношение с Новым Заветом. При этом, говоря о молитве, отец Александр подчеркивает, что «молитва связывает наш дух с самим Источником жизни. Ее не могут заменить ни богословские теории, ни одно лишь служение добру. И то и другое оживотворяется молитвой, которая хранит нашу веру от уклонов в отвлеченность или морализирование». В «Памятке…» отец Александр много места уделяет систематической молитве, которая «входит в жизнь как постоянная ее спутница и вдохновительница». Он подробно говорит о необходимости чтения «правила», состоящего из утренних и вечерних молитв, которые произносятся ежедневно, о внутреннем настрое человека, готовящегося к молитвословию, о времени и месте, отводимым нами для молитвы. «Человек призван быть целостным и гармоничным, и поэтому, говоря о молитвенном делании, мы должны иметь в виду участие в нем всех сфер нашего существа», – пишет отец Александр, подчеркивая важность положения тела человека и молитвенных жестов во время молитвы. Он указывает на особые психофизические механизмы, которые устанавливают обратную связь между положением тела и состоянием души и духа, а также напоминает об особенном значении поста в жизни православного христианина, о работе над сферой чувств, желаний и мыслей.

Таким образом «Памятка о молитве» стала настоящим путеводителем для тех, кто в своих духовных поисках встал на путь молитвенного общения с Богом.

В том же 1974 году отцом Александром была написана книга «Свет миру» для детей. Помимо завораживающего авторского рассказа, любого ребенка порадуют в ней красочные иллюстрации, с любовью подобранные автором. «Кто из вас – мальчиков и девочек – не любит дни, когда на елках, украшенных игрушками, зажигаются гирлянды огней? Вас ждут тогда подарки, песни и игры под зеленым новогодним деревом. Новый год – это начало первого месяца, января. Однако издавна в это зимнее время празднуют не только Новый год, но и Рождество. Первые елки зажигались в России именно в честь Рождества…» – начинает свое повествование отец Александр. Предельно доступным и выразительным языком он пересказывает для детей основные сюжеты из Евангелия. В конце книги отец Александр подводит итог: «Первых учеников Христа Спасителя было всего двенадцать человек. Сегодня перед Его именем склоняются почти полтора миллиарда жителей нашей планеты. Евангелие несет им слово добра и милосердия, веры и радости. Живой Христос остается с нами, Он очищает нас от зла и делает детьми Небесного Отца».

Примечания

  1. Архипов Владимир, прот. Слово об отце Александре. М.: Благовест, 2008. С. 14.
  2. Святое равнодушие (лат.).
  3. Из стенограммы беседы автора с Софией Руковой. Июль 2021 года.
  4. Из Послания к Евреям (гл. 12, ст. 1).
Листайте главы стрелками ← →