Мировоззрение и принципы пастырства отца Александра
Книги отца Александра Меня, его проповеди и письма, интервью, лекции и домашние беседы открывают во всей полноте картину его мировоззрения и понимания своей миссии в мире, а многочисленные воспоминания его прихожан помогают воссоздать и сформулировать основные принципы его пастырской деятельности.
Мировоззрение отца Александра сложилось еще в юные годы. На вопрос интервьюера: «Кто из богословов и писателей оказал на вас наибольшее влияние?» в 1975 году – отец Александр ответил следующее: «На первом месте я должен назвать Вл. Соловьева. Хотя многие его воззрения я не разделял, но он был моим настоящим учителем. А уже после него я изучал труды представителей русской религиозной философии. Бердяеву, Флоренскому, Булгакову, Франку, Лосскому и др. я очень многим обязан. Из западных авторов в начале моих занятий наибольшее влияние на меня оказали европейские философы докантовского периода, а также Бергсон и Кр. Доусон. Впоследствии, познакомившись с трудами Тейяра де Шардена, я обнаружил в его идеях много для меня близкого. Среди Отцов Церкви излюбленными остаются Апологеты, Климент Александрийский и Григорий Богослов»1.
Портрет Владимира Соловьева всегда висел в кабинете отца Александра, и многие идеи этого замечательного мыслителя и философа были приняты им и в значительной степени развиты. Как это уже упоминалось ранее, замысел Владимира Соловьева о реконструкции истории духовных поисков человечества, развития религиозной мысли на разных континентах и в лоне различных культур был полностью реализован отцом Александром в его шеститомной монографии «В поисках Пути, Истины и Жизни». «Ни одно звено религиозно-исторического процесса в концепции Соловьева не исключается полностью, а все они обретают свое место в последнем синтезе дохристианского мира, когда происходит встреча Ветхого Завета с восточной и античной мыслью (александрийская философия). Полнота же восприятия человеком Безусловного как Личности осуществляется в центральном событии истории – явлении Богочеловека», – пишет отец Александр в статье «Христоцентрическая интерпретация»2.
В ответ на просьбу Зои Маслениковой рассказать о своем духовном пути отец Александр написал следующее: «…я плохо понимаю резкое деление на “светское” и “религиозное”. Для меня это термины в высшей степени условные. Хотя в детстве мне объясняли, что есть “особенные” предметы и темы, но это скорей вытекало из условий жизни среди чуждых по духу людей. Постепенно это деление почти потеряло смысл, поскольку всё стало на свой лад “особенным”. Любая сторона жизни, любая проблема и переживание оказались непосредственно связанными с Высшим.
Жить так, чтобы “религия” оставалась каким-то изолированным сектором, стало немыслимым. Поэтому я часто говорю, что для меня нет, например, “светской литературы”. Всякая хорошая литература – художественная, философская, научная, – описывающая природу, общество, познание и человеческие страсти, повествует нам об одном, о “едином на потребу”. И вообще нет жизни “самой по себе”, которая могла бы быть независимой от веры. С юных лет всё для меня вращалось вокруг главного Центра. Отсекать что-либо (кроме греха) кажется мне неблагодарностью к Богу, неоправданным ущерблением, обеднением христианства, которое призвано пронизывать жизнь и даровать “жизнь с избытком”.
Мне всегда хотелось быть христианином не “при свечах”, а при ярком солнечном свете. Меня не привлекала духовность, питающаяся ночным сознанием, имеющая оккультный привкус (хотя и под православной оболочкой). Я всегда ощущал, что “вне” Бога – смерть, рядом с Ним и перед Ним – жизнь. Он говорил со мной всегда и всюду. Собственно, это редко выражалось в каких-то “знамениях”, да я и не искал их. Всё было знамением: события, встречи, книги, люди. Именно поэтому я мог и любил молиться, где угодно, чувствуя присутствие Божие в самой, казалось бы, неподходящей обстановке. Помню, однажды такое чувство особенно сильно вспыхнуло во мне, когда сидел в саду напротив Большого театра (и таких случаев было много).
Но если уж говорить о каких-то моментах особого подъема, то они связаны с Евхаристией, природой и творчеством. Впрочем, для меня эти три элемента нераздельны. Литургию всегда переживаю космически и как высшее осуществление даров, данных человеку (то есть творчества и благодати).
О природе я упомянул не случайно. Созерцание ее с детства стало моей “теологиа прима”. В лес или палеонтологический музей я входил, словно в храм. И до сих пор ветка с листьями или летящая птица значат для меня больше сотни икон.
Тем не менее мне никогда не был свойственен пантеизм3 как тип религиозной психологии. Бог явственно воспринимался личностно, как Тот, Кто обращен ко мне. Во многом это связано с тем, что первые сознательные уроки веры (в пять лет) я получил, знакомясь с Евангелием. С тех пор я обрел во Христе Бога, ведущего с нами непрерывный диалог»4.
Таким образом, Христос – центр жизни отца Александра с детства, и служение Ему не прекращалось никогда – в работе священника, написании книг, общении с любой аудиторией, в семье и в быту.
«Еще раз повторю: все вращалось вокруг одного стержня, – продолжает отец Александр. – Я не желал оглядываться назад, поскольку рука уже лежала на плуге. Бог помогал мне явным и неприметным образом. В багаж для будущей работы шло всё: занятия искусством, наукой, литературой, общественные дела. Даже трудности и испытания оказывались промыслительными.
Хотя со стороны могло показаться, что молодой человек просто имеет большой диапазон интересов, но на деле они были подчинены единой цели. Некоторые юноши в этом возрасте, живя церковной жизнью, нередко склонны отрясать прах всего “светского”. Быть может, и я переболел такой болезнью, но не помню этого. <…>
Многие наставники моей юности были связаны с Оптиной пустынью и с “маросейским” приходом отцов Мечевых. В этой традиции больше всего меня привлекала открытость к миру и его проблемам. Настойчивый голос твердил мне, что, если люди уходят в себя, не несут свидетельства, глухи к окружающему, – они изменяют христианскому призванию. Я узнал силу молитвы, но узнал также, что сила эта дается для того, чтобы употреблять ее, действуя “в миру”.
Принятие сана (в 1958 году) не переживалось мной как переломный момент, а было органическим продолжением пути. Новым стала Литургия…
С теневыми сторонами церковной жизни наших дней я столкнулся рано, но они меня не “соблазняли”. Я принимал их как упрек, обращенный ко всем нам. Как побуждение трудиться. Харизмы “обличительства” у меня никогда не было. Однако обывательское, бытовое, обрядовое православие огорчало. Стилизация, елейность, “вещание”, полугипнотические приемы иных людей представлялись мне недостойным фарсом или потворством “старушечьей” психологии, желанию укрыться от свободы и ответственности.
Было бы ошибкой думать, что меня миновал соблазн “закрытого”, самоуспокоенного христианства, обитающего в “келье под елью”, что мои установки целиком продиктованы характером. Напротив, мне не раз приходилось преодолевать себя, повинуясь внутреннему зову.
Мне неоднократно была явлена реальность светлых и темных сил, но при этом я оставался чужд “мистического”, или, точнее, оккультного любопытства.
Я слишком хорошо сознаю, что служу только орудием, что всё успешное – от Бога. Но, пожалуй, нет для человека большей радости, чем быть инструментом в Его руках, соучастником Его замыслов»5.
Основу своего мировоззрения, свое кредо, отец Александр изложил в другом письме Зое Маслениковой. В нем он пишет о том, что вера, которую он исповедует, есть христианство как динамическая сила, объемлющая все стороны жизни, открытая ко всему, что создал Бог в природе и человеке. Христианство воспринимается отцом Александром не столько как религия, которая существовала в течение двадцати столетий минувшего, а как Путь в грядущее, Путь, который видит в вере не теоретическое убеждение, а доверие к Богу. В своем «Кредо» отец Александр снова и снова говорит о том, что любовь к Богу и людям первична, в то время как обрядовые формы благочестия важны, но вторичны. Он утверждает, что подлинное христианство не боится критически смотреть на прошлое Церкви и расценивает все бесчеловечные эксцессы христианского прошлого и настоящего как измену евангельскому духу и фактическое отпадение от Церкви. Христианство исповедует свободу как один из важнейших законов духа, рассматривая при этом грех как форму рабства. Христианство «аскетично» не столько тенденцией бегства от мира, сколько духом самоотвержения, борьбой с «рабством плоти», признанием господства непреходящих ценностей. По мысли отца Александра, христианское призвание человека реализуемо во всем: в молитве, труде, созидании, действенном служении и нравственной дисциплине. Свое «Кредо» он называет в письме лишь одним из преломлений христианства изначального, древнего и, по слову Златоуста, «присно обновляющегося».
Несмотря на то, что здесь приведены лишь некоторые важнейшие черты христианства, сформулированные отцом Александром в его «Кредо», они явственно выражают то главное, чему он посвятил всю свою жизнь.
Противостояние магизма и единобожия, исследованию которого отец Александр посвятил второй том своей «Истории религии», по его мнению, продолжается и в наши дни, поскольку язычество часто проявляет себя на бытовом уровне у людей даже, казалось бы, воцерковленных: «…Скажу только кратко о магическом отношении к культу, о попытке “заработать” у Бога при помощи произнесения какого-то количества молитв или совершении каких-то внешних действий. Вот молящийся говорит: “Я же тебе делал то-то и то-то, Господи, а что ж Ты мне в ответ ничего не даешь?” – это отношение к Богу порой становилось грубым. Человек мог думать, что с крестом можно идти в агрессивный поход, кого-то сжигать, уничтожать города, что можно таким образом, например, отвоевывать Гроб Господень»6. Вот однозначный ответ отца Александра на подобные проявления язычества: «Язычество нам всегда легче, естественная религиозность всегда проще. Она свойственна людям. И часто то, что люди выдают за православие или другую христианскую религию, есть просто естественная религиозность, которая является своего рода опиумом для народа. Она работает как вид духовной анестезии, является типом приспособления человека к окружающей среде. И тогда над всем этим миром можно выставить лозунг: “Блажен, кто верует, тепло ему на свете”»7.
Свое отношение к магии отец Александр четко выразил в книге «Истоки религии»: «Магия исходит из мысли, что всё в мире, в том числе и Божественное, связано жесткой причинно-следственной связью, что определенные ритуалы могут дать в руки человека рычаг управления природой и богами».
Таким же однозначным является отношение отца Александра к теософии: «Теософия всех видов претендует на создание некоей панрелигии, которая якобы соединяет все религии в себе. Я считаю, что это самообман. Все теософские доктрины оказывались современной модификацией, как бы подновлением современных индийских доктрин, почти все они целиком связаны с Индией. Если вы хотите познакомиться с индийскими великими учениями, я рекомендую вам читать “Бхагавадгиту”, Упанишады, а не эти, так сказать, “переделки”»8.
Позиция отца Александра по отношению к эзотерике и оккультизму выражена, например, в таком его отзыве о Рудольфе Штейнере: «Штейнеру не удалось приблизить теософию к христианству, потому что для него в его видениях Христос стал Богом, исходящим с Солнца, солнечным Божеством. Это, так сказать, локальное планетарное явление, конечно, не может быть сопоставимо с тем, что мы открываем в Евангелии»9.
Проповеди и лекции отца Александра были всегда нацелены на конкретную аудиторию. Поистине, «глаголом» он «жег сердца» людей. У него был удивительно теплый и волнующий голос, никого не оставлявший равнодушным. Существует музыкальный анализ интонационного построения проповедей отца Александра, выполненный композитором Олегом Степурко. Он указывает на музыкальность его фраз, на их сравнимость с музыкой Мусоргского. В его интонациях были заключены огонь и биение сердца. «Во время проповедей батюшки на наших глазах совершалось чудо непосредственного обогащения Церковного Предания, – вспоминает Андрей Еремин. – Ибо отец Александр излагал вечные евангельские истины на языке нашей эпохи. При этом батюшка передавал свою веру не просто словами, но всей своей жизненной силой, которая шла от него, как электрический ток, по невидимым проводам к душе каждого слушателя. Как-то он сказал мне, что именно ощущение этих невидимых “нитей”, идущих от сердца проповедника к сердцам слушателей, является важнейшим условием настоящей проповеди, условием куда более значимым, чем знание законов психологии и ораторского искусства»10.
Стилиcтика его выступлений перед интеллектуалами и перед деревенскими старушками отличалась лишь потому, что отец Александр всегда ставил перед собой цель быть максимально понятным и донести Слово Божие до каждого. Его выступления были образцом мастерского владения словом, речь была наполнена глубоким философским содержанием, богата образами, заимствованными из мировой литературы, ссылками на полотна прекрасных художников. Но также легко он мог использовать в своей речи и простонародные и даже сленговые выражения, чтобы быть лучше понятым теми людьми, которые слушали его в данный момент. Именно этим объясняется значительно более простой и доступный для восприятия самыми простыми людьми язык его проповедей и общих исповедей, произнесенных в храме, по сравнению с языком, которым написаны его книги, адресованные более образованным людям.
«Его проповеди всегда были потоком – не потоком сознания, а потоком духовной лавы, которая горит, но имеет берега, – пишет Владимир Илюшенко. – Когда он возглашал: “Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа!”, его голос звенел, как голос древнего пророка, и вы сразу переносились из мира обыденности в иной мир, “где нет болезни, печали и воздыхания”».
Но главными особенностями проповедей отца Александра были проникновенность чувства, сердечное тепло и сопричастность Христу – об этом вспоминают почти все его прихожане.
Какой глубокой поэтикой наполнена, например, его проповедь в день Благовещения Пресвятой Богородицы и как сильно проникают его слова в душу каждого:
«Какое прекрасное слово – Благовещение! Оно означает самую суть, самое существо нашей веры – Благую Весть, Радостную Весть. Все вы знаете, что в любом храме на царских вратах всегда можно увидеть изображение Благовещения: Матерь Божию и Архангела Гавриила.
В то самое благословенное утро (возможно, это была ночь, а может быть – полдень – мы не знаем), когда Дева Мария находилась одна, Ей открылась тайна Ее материнства. Среди вас многие – матери, многие носили детей под сердцем. И все вы помните, что в это время были и тревоги, и ожидания, и молитвы, и радость. И вот подумайте, что пережила Пречистая Дева Мария, когда Ей было суждено дать жизнь Господу Иисусу, Спасителю всех нас».
Отец Александр не скрывал своего еврейского происхождения, но также никогда не подчеркивал его. Отвечая на вопросы слушателей после одной из лекций, он сказал: «Я совершенно чужд национальных предрассудков, я люблю все народы. Но я никогда не отрекаюсь от своего национального происхождения, и то, что в моих жилах течет кровь Христа Спасителя и апостолов, доставляет мне только радость. Это для меня просто честь»11.
На вопрос об отношении к другим христианским вероисповеданиям отец Александр ответил следующее: «Отношение мое сложилось не сразу. Но путем долгих размышлений, контактов и исследований я пришел к убеждению, что Церковь по существу едина и разделили христиан главным образом их ограниченность, узость, грехи. Этот печальный факт стал одной из главных причин кризисов в христианстве. Только на пути братского единения и уважения к многообразным формам церковной жизни можем мы надеяться вновь обрести силу, мир и благословение Божие»12. При этом под экуменизмом отец Александр понимал возможность открытого контакта и диалога различных христианских вероисповеданий: православия, католичества и протестантизма, а никак не слияние их в одну мировую религию13. «Научи нас видеть братьев в тех, кто мыслит иначе, чем мы, в иноверцах и неверующих», – молил он Господа14. В своем «Письме об экуменизме» от писал: «Как быть, если видишь у инославных христиан нечто воистину достойное и прекрасное (горячую веру, живую молитву, чистоту жизни, общинность)? Ответ один: благодарить Бога за этих людей и молиться о том, чтобы и мы умножали в своей среде эти черты и дарования». В то же время отец Александр всегда говорил о том, что его подлинным идеалом является православие «с человеческим лицом», и когда кто-то сказал ему о своем раздражении по отношению к православию, батюшка ответил: «Но ведь православие – это мы с вами»15.
Отец Александр неоднократно говорил о том, что идти за Христом возможно только вместе, потому что «духовное развитие человечества должно существовать не как частное дело только отдельных индивидуумов, а как нечто, соединяющее людей»16. В этом, по убеждению отца Александра, состоит главная цель существования Церкви: «Церковь является инструментом Христа, инструментом христианства. Она обязана проповедовать то, что Христос нам дает. Она должна продолжать Его жизнь на земле – проповедь, служение и воплощение – через таинства, то есть ее присутствие должно быть присутствием Христа в мире»17.
Батюшка обращал особое внимание на грех осуждения других людей. «Отец Александр – единственный человек на моей памяти, который точно следовал заповеди “Не судите” (Мф. 7: 1–2) и исполнял эти слова Христа, – вспоминает Андрей Еремин. – Я никогда не слышал от него ничего осудительного даже тогда, когда приходилось говорить о людях, причиняющих ему зло.
Я знаю человека, который буквально вел войну против батюшки, плел интриги, но когда я стал вслух осуждать его, то батюшка так посмотрел на меня, что я устыдился своих слов».
Как вспоминают многие прихожане Новой Деревни, отец Александр умел не видеть зла в человеке и принципиально отказывался анализировать своих друзей и знакомых. В результате многие его подводили, но такая позиция позволяла избегать самой возможности осуждения. Батюшка знал, что человек не способен подставить свои раны под исцеляющие лучи благодати, если он осуждает кого-либо.
«Осуждение, – говорил батюшка, – есть затор на пути к очищению сердца. И вот всегда надо помнить, что если дорогу перегородить, то не сможет пройти никакой транспорт; если постоянно осуждать, то твоя дорога в Царство Божие закрыта».
На вопрос Юлии Николаевны Рейтлингер о посмертной судьбе ее любимой собаки отец Александр ответил в письме так: «Нам это не открыто, но разум может подсказывать разные идеи. Кое-кто полагает, что у животных есть бессмертная коллективная душа (для всех живых существ или видов). Другие думают, что человек, любящий собаку, может наделить ее душу чертами бессмертия. Я думаю, что бессмертным (в каком-то плане) становится всё, что втягивает человек в свою духовную сферу, в том числе, м. б., и произведения искусства. Где-то, быть может, создаются миры вечной красоты и вечной жизни, которые сплетаются из ростков, поднявшихся на земле».
Отец Александр не занимался политической деятельностью, считая, что прямое вмешательство в политическую жизнь в стране уводит от главного дела, которому он посвятил себя, – служения Христу и катехизаторской работы. Он также не поддерживал участия Церкви в политической борьбе: «Церковь – это союз духовный, а политика – это нечто совсем иное»18. Поэтому те, кто искал в приходской жизни новодеревенского храма политики и диссидентства, не задерживались в приходе надолго.
Однако, не будучи диссидентом и не поддерживая диссидентские настроения в своем приходе, отец Александр духовно окормлял и поддерживал многих несогласных с существующим политическим режимом людей. Так, в конце 60-х он хранил у себя труды Солженицына, в связи с чем в его доме не раз проводились обыски. Более того, когда после смерти академика Сахарова19 в декабре 1989 года Андрей Еремин оказался во время службы с отцом Александром вдвоем в алтаре и спросил его, не надо ли ему теперь стать на место Сахарова, чтобы «консолидировать демократически настроенных людей», то был поражен, услышав от него задумчивое: «Да, может быть, мне придется это сделать». Отец Александр считал, что внутренние политические проблемы в стране часто неотделимы от проблем нравственных. «Свобода совести, – говорил батюшка, – это проблема еще и нравственная, и мы всегда ее защищаем так же, как защищаем и демократические принципы».
Очень важным для Церкви отец Александр считал появление как можно большего числа хороших православных священников. В середине 1970-х годов он считал, например, что отец Дмитрий Дудко открыто проповедует монархизм, что являет собой не религию, а политику, но с другим знаком. «А России нужны просто хорошие честные священники-труженики. Чтобы они могли просветить народ. Без идей-фикс. Просто учащие людей православию, приводящие их ко Христу. И ничего более», – приводит слова отца Александра Андрей Бессмертный-Анзимиров.
Однако отец Александр имел четкую позицию в отношении современной ему политики властей, а также правителей прошлого. В частности, сталинский «культ личности», по мнению отца Александра, стал возможен только в условиях духовного вакуума в стране: «Об исторических религиях можно иметь разные суждения и оценивать их по-разному, но в отношении культа Сталина двух мнений быть не должно, если мы не хотим снова вернуться в кровавый хаос. Пусть даже остаются теперь люди, которые напоминают нам, как бойцы шли в атаку с именем Сталина; очевидно, что они имели в виду вовсе не реального Иосифа Джугашвили, а политический фантом, суррогат извечной идеи божества»20.
Говоря об истории Церкви в России, отец Александр отмечал, что и в более далеком прошлом Россия являла собой трагический пример подчинения Церкви государству: «Русская Православная Церковь с XVIII века находится под пятой самодержавного государства, которое делает все для того, чтобы эту Церковь растлить, унизить, сделать своим ручным псом, отравить ее. Главой Церкви объявляется император. Екатерина II пишет, что отныне она является главой Церкви. Священники становятся платными чиновниками государства, тайна исповеди разрушается: священники обязаны доносить о том, что им говорят на исповеди, если это касается государства. Дети духовенства не допускаются ни в какие учебные заведения, кроме семинарий. Разрушается вера, потому что она насаждается насильно»21.
«Он не был политиком, – пишет Владимир Илюшенко, – но смотрел гораздо дальше политиков и видел то, что им было недоступно. Он очень точно оценивал социальную ситуацию. Его анализ был кратким, исчерпывающим и безошибочным. Все его предсказания сбывались. Христианский взгляд на мир позволял ему рассматривать земную жизнь как мистерию, как грандиозную битву Добра и Зла. Он как никто осознавал глубокое извращение человеческой природы, вытекающее из попрания духовного начала.
По своим убеждениям отец Александр безусловно был демократом, однако он не мыслил себе демократии без опоры на духовно-нравственный идеал. Именно поэтому он чрезвычайно высоко оценивал деятельность Андрея Дмитриевича Сахарова. Однажды он сказал: “Для меня Сахаров – знамение надежды. Наш мир и страна спасутся потому, что праведники есть. Они и спасают нашу страну и всю нашу Землю от гибели”»22.
По мнению отца Александра, государство и Церковь должны существовать отдельно, однако Церковь должна иметь право голоса в моральной оценке конкретных действий правительства: «…Есть ли противоядие, способное предотвратить рецидивы “культа”? Думается, оно связано с честным и последовательным принятием принципа секулярного государства, которое служит интересам граждан независимо от их вероисповедания».
Отец Александр был непреложно уверен в том, что эпоха христианства только начинается в современном мире и что в христианской вере есть много новых, еще не открытых нами возможностей: «Христианство похоже не на печку теплую, а на какой-нибудь ядерный реактор, внутри которого происходят непостижимые для человека реакции, которые стимулируют огромные процессы, зависящие от этого ядра. Значит, такая цель – найти в себе истинное христианство; я подчеркиваю: найти в себе»23. Он верил в поступательный процесс эволюции веры человека: «…Для меня религиозное мировоззрение иначе не мыслится, как в плане эволюции»24.
В этом отношении взгляды отца Александра очень близки к теории христианского эволюционизма Тейяра де Шардена, в котором, по собственному признанию, отец Александр нашел «родственную душу»: «Сосредоточивая свое внимание на будущем человека и Вселенной, Тейяр отнюдь не был отвлеченным мыслителем. Его подлинно христианский оптимизм заражен неистощимой созидательной энергией. Его доверие к бытию, доверие к Богу вдохновляет и вселяет надежду. Всё прекрасное, творческое, пронизанное любовью, что осуществляется на Земле, есть для Тейяра “знамение времени”, предвестие грядущего преображения. Он пророк прогресса, но не ложного, чисто внешнего, а устремленного к Царству Божию. Он видит эволюцию и развитие человечества глазами веры»25. При этом отец Александр неоднократно подчеркивал, что разум и способность к духовным поискам и творчеству даны человеку как дар, а не как результат эволюции: «На человеке печать эволюции, его кровной связи с природой. Он проходит всю эволюцию в эмбриональном состоянии. <…> “Образ и подобие” Творца – это способность человека к творчеству, его свободная воля, разум, личностное начало, самосознание – то, что дано человеку как дар, а не является результатом природной эволюции»26.
Отец Александр предлагает следующее толкование первородного греха: «…Человек на своей животной стадии находился в тесной связи с природой, он был органической частью природы, какой является любое другое живое существо. И вот, когда в нем проснулось духовное начало, когда в нем проснулся его разум, когда в нем проснулись человеческие свойства, они его отторгли от природы. <…> Отсюда и возникает то, что мы на языке богословия называем грехом. <…> …На самом деле объяснение это упрощенное и недостаточное. Дело в том, что если бы речь шла только об отрыве от природы, нарушения больше бы касались нашего физического состояния. Дело в его духовном состоянии. И для нас ответ древней библейской мудрости совершенно ясен: человек оторвался не только от природы и не во-первых от природы – он оторвался от самого Источника жизни, от духовного Источника жизни. Болезнь поразила его духовное существо. Это то, что мы называем первородным грехом человека, или грехопадением. С этим человек живет (любой из нас), как он живет с данными своей наследственности, как он живет со своей причастностью к роду человеческому. И он воюет в себе с этим, воюет в окружающем мире и призван это одолевать. Сам, с помощью свыше, но сам! В этом величие человека, в этом его положение как царя природы»27.
При этом так же, как и Владимир Соловьев, под Адамом отец Александр понимает, в сущности, весь человеческий род: «Сущность Грехопадения – не в чьей-то отдельной вине, а во всеобщем человеческом отпадении, ибо, как говорит апостол Павел, в нем (то есть Адаме) “все согрешили” (Рим. 5: 12). Именно поэтому мы несем на себе печать трагического разрыва бытия и можем сознавать себя участниками Грехопадения. Оно совершилось на уровне, превышающем индивидуальное сознание, но охватывающем весь вид в целом. Поэтому каждый рождающийся в мир человек причастен греху, будучи “клеткой” общечеловеческого духовного организма»28.
«Память смертная» была одной из центральных тем проповедей и катехизаторских бесед отца Александра, и в его словах на эту тему всегда звучала надежда на те удивительные возможности, которые скрыты за гранью земного: «…Учение о бессмертии является важным движущим фактором той ответственности, которую человек несет за себя, за других, за свои деяния, за свои слова. И даже мысли. В человеке спрятаны, скрыты, закодированы величайшие возможности, огромные, превосходящие вообще всю нашу земную жизнь. Поэтому раскрытие этих возможностей ожидается лишь в процессе бесконечной эволюции, бесконечного становления духа. А бесконечное становление здесь, на земле, невозможно»29.
При этом, по словам отца Александра, «вера в бессмертие помогает личности искать нравственной реализации, целеустремленно развивать в себе открытость и силы действенного добра»30.
Отец Александр считал, что христианину свойственно верить не столько в бессмертие души, сколько во всеобщее воскресение: «Верим же мы не столько в бессмертие (по Платону и др.), сколько в воскресение (о нем говорит “Символ веры”). Это чаяние – одно из самых грандиозных и захватывающих и в то же время – самых трудных в христианстве. Трудность его в том, что бессмертие в какой-то мере раскрывается в умозрении и опыте, а воскресение – чудо. Об этом писал еще во II веке Афинагор. Проблема заключается в том, как научиться по-новому говорить об этой тайне»31.
Особое значение отец Александр придавал готовности человека к смерти, состоянию, в котором человек подходит к черте, разделяющей его земную и будущую жизнь: «…надо человеку говорить о приближающейся смерти. Но если вы видите, что человек настолько хрупок, что он не выдержит этой правды, надо не обманывать его, а надо сказать ему по-другому. Как Сократ, когда люди плакали перед его смертью, говорил: “Что же вы плачете, разве вы не знаете, что я и раньше был приговорен к смерти, что все мы умрем рано или поздно?”
Значит, надо сказать, что жизнь земная кончается, но для тебя это не кончится, поэтому надо быть готовым, как раньше говорили люди, “привести в порядок свои дела”. У одного святого есть даже рекомендации: раз в году устраивать себе подготовку к смерти – исключительно полезно. Надо считать, что вот этот пост – это твой последний пост в жизни. Что надо сделать? Отдать долги, выполнить то, что не выполнил, помириться с тем, с кем находишься в конфликте, сделать так, как будто у тебя еще есть время, но оно уже ограничено. <…>
Когда средневековый человек научился культуре смерти, он, конечно, достиг очень многого. Когда к умирающему приходили дети, родные и он при чтении молитв, при зажженных свечах торжественно прощался с ними, он понимал священность и важность этой минуты».
Последние два года жизни Вера Яковлевна Василевская в беспамятстве провела в больнице. «В каком-то смысле она ушла из жизни – до смерти, – пишет о последнем периоде ее жизни отец Александр в письме Юлии Николаевне Рейтлингер. – Я бы сказал, что она, не расставаясь с телом, прошла через чистилище. Быть может, это даже легче, чем по ту сторону. Не случайно, что никому из близких она почти не снилась. Я убежден, что это связано с ее быстрым “восхождением” в иные измерения. Она была подобна воздушному шару, который только трос удерживает от полета». Отец Александр не только чувствовал душу уходящего человека, но был убежден в том, что даже под покровом разрушенной психики в глубине сохраняется ядро личности.
Когда в 1979 году умирала его мама, Елена Семеновна, он читал над ней отходную и не выпускал ее головы до последнего вздоха. «Ее жизнь была цельной на редкость, вся отданная Христу… сколь многим я ей обязан, – писал отец Александр Юлии Николаевне Рейтлингер. – У нас была общая жизнь, общий дух…» После смерти Елены Семеновны он один был беспечален. «Ее душа была в моих руках. Понимаешь?» – почти ликуя, сказал он в тот день Ольге Ерохиной.
Огромное значение отец Александр придавал развитию творческого начала в человеке и влиянию культуры на духовный рост личности. Он часто сам открывал, «прозревал» новые творческие способности своих прихожан, стараясь всячески их развивать, делая все возможное для того, чтобы человек реализовал свое дарование. Батюшка был убежден в том, что такая реализация внутреннего потенциала придает мощный импульс духовному росту человека и Господь принимает участие в его творческом самовыражении. Рядом с отцом Александром люди начинали писать книги и иконы, сочинять стихи… Так, поэт и киносценарист Владимир Файнберг, будучи постоянно вдохновляемым отцом Александром, написал роман, который много лет в «зачаточном состоянии» лежал в его столе, и впоследствии до конца своей жизни продолжал писать интереснейшую прозу, а программист Наталия Ермакова стала замечательным иконописцем после того, как отец Александр открыл в ней дар художника.
Лев Покровский так рассказывает об отношении отца Александра к науке: «Я высказывал ему сомнения – очень распространенные: что вообще наукой не надо заниматься, что все это мудрование, от лукавого. <…> Отец Александр никогда ничего подобного не говорил. Он всегда поощрял научное творчество и ссылался на Сергия Радонежского, который всегда был сторонником того, чтобы люди обучались, то есть занимались наукой, всякими знаниями. Я ему говорил про Иоанна Кронштадтского, к которому у отца Александра и его семьи особое отношение – оно известно, и который прямо осуждал занятия наукой. Но он всегда меня поддерживал».
«Он всячески поощрял творческий рост, считая, что в этой жизни человек должен стремиться к максимальному развитию своей души, своих дарований. Сам обладая огромным духовным и душевным богатством, он умел искренне радоваться способностям и успехам других людей. Причем он радовался за них так, как они сами за себя не радовались», – вспоминает об отце Александре Андрей Еремин.
Говоря о культуре, отец Александр в первую очередь задавался вопросом о том духовном влиянии, которое она оказывает на человека: «Когда мы говорим о началах любой культуры, мы должны прежде всего задать себе вопрос не о том, какие материальные формы ее куют, а о том, какой дух лежит в ее основе. <…> Вот поэтому мы с вами сегодня хотим заглянуть в историю духовности, в прошлое цивилизации нашей страны и всего мира не из праздного любопытства (“а как это было раньше?”), а для того чтобы понять глубинную и нерасторжимую связь культуры и веры, ту связь, которая была забыта, отброшена, которая сознательно отрицалась»32.
«Всякий кинофильм, ставящий вечные вопросы, может быть отнесен к категории религиозного кинематографа»33, – говорил отец Александр, подчеркивая огромную важность «нравственного заряда», который призвано нести искусство. «Даже если на картине есть надпись “Дева Мария”, но картина написана неодухотворенно, если в ней есть что-то пошлое и плоское, она совсем не имеет отношения к духовности. И очень важно знать, что нет литературы духовной и светской. А есть литература хорошая и плохая, духовная и бездуховная. Истинно хорошая литература всегда может быть соотнесена с вечными проблемами»34, – сказал отец Александр на одной из лекций.
Встречаясь с проявлениями неприятия «мирского» искусства якобы ради изучения духовной литературы, отец Александр был всегда готов поднять свой голос в защиту культуры: «Когда мне какой-нибудь псевдоправославный “ортодокс” говорит: “Ну что вы читаете светскую литературу! Надо читать Святых Отцов!” – обычно эти персонажи Святых Отцов не читают. Если бы они читали, тогда бы они знали, скажем, хотя бы книгу святого Василия Великого, одного из величайших наших Отцов, имя которого носит литургия! Специальная книга написана им о пользе для юношества чтения языческих сочинений, языческих авторов. Значит, Василий Великий думает так, а они, ссылаясь на Святых Отцов, думают совершенно иначе. И этим прикрывается не только косность мысли, этим прикрывается язычество, глубоко живущее внутри каждого из нас. Язычество в нас живет»35.
В своих выступлениях и беседах отец Александр часто говорил о колоссальном влиянии христианства на развитие мировой культуры.
Так, рассказывая о Библии и апокрифах древности и средневековья, отец Александр сказал: «В мировую литературу всегда оказываются вовлечены самые важные, наиболее волнующие людей темы, сюжеты и образы. Поэтому неудивительно, что искусство и литература многократно обращались к Священному Писанию»36.
Рассказывая о храмовой архитектуре, отец Александр показывает преемственность христианских традиций и в западной Европе, и в России: «Храмы с древнейших времен составляли неотъемлемую часть панорамы города. Как невозможно себе представить Афины без Парфенона или древний Рим без Капитолия, так трудно было бы вообразить Париж без Нотр-Дам, Лондон без Вестминстерского аббатства, а Москву без кремлевских соборов. Храм в городе – это пророк, говорящий о вечности, чей зов раздается среди шума современной цивилизации. <…> Облик христианского храма создавался веками, приобретая в каждой стране и в каждую эпоху свой неповторимый характер»37.
Духовная связь отца Александра со святыми и подвижниками была несомненной и глубокой. Вот как он ответил на вопрос о том, что входит в понятие святости: «Когда человек всем сердцем посвятил себя Богу, тогда он святой. Конечно, он может пасть, он может быть грешником, но он посвящен: его сердце отдано Богу. Бывает, что человек может быть порядочным во всех отношениях, но быть не святым, а изрядным негодяем. Это святость фарисея, которая описана в Евангелии. Он же был праведник! Он пришел и сказал Богу: “Господи, не убивал, не крал, церковные взносы даю – во всем хорош!” А кто оказался перед Богом прав? Мытарь, который сознавал свои грехи. Значит, чистым перед Богом быть нельзя. А святость есть любовь к Богу, такая, чтобы Он был центром твоей жизни. И тогда вы увидите, где счастье»38.
На вопрос о том, зачем молиться святым, отец Александр ответил, используя наглядные примеры: «Когда ты отправляешься в дорогу, ты просишь, чтобы родные тебя помнили, чтобы близкие и друзья за тебя молились. Эта молитва поднимает человека выше обыденности, и мы оказываемся в том мире, где уже не действуют одни слепые законы. Поэтому мы все, в частности люди моего прихода, мы все молимся друг за друга ежедневно и знаем силу этой молитвы. И даже тогда, когда некоторые из нас покидают этот мир, мы знаем, что эта связь сохраняется. Мы обращаемся к ним как к нашим друзьям, как к нашим невидимым помощникам, как к людям, которые с нами духовно связаны. Мы знаем, что все святые живы, что мы – одна семья. Но у них больше духовных сил, и они наши незримые помощники».
В своих книгах и проповедях отец Александр неоднократно обращался к особо почитаемой им Пресвятой Богородице. Вот как, в частности, он ответил на вопрос о значении Девы Марии: «Каждый человек в какой-то степени несет на себе печать своей матери. И телесно, и душевно. Если бы мы с вами ничего не знали о Деве Марии, то уже один тот факт, что эта женщина Его родила, что Она передала Ему черты Своего лица и характера, что Она учила Его первым словам, что Она была Его Матерью, ставит Ее перед нами на бесконечную высоту. <…>
Быть может, глаза Его, и волосы, и голос, и походка были похожи на Нее. Она держала Его на руках Младенцем, Она стояла у Его креста, когда Он истекал кровью. Вместе с учениками Она радовалась, когда Он явился победителем смерти. И сегодня Она простирает омофор над нами, потому что из всех святых Она самая дорогая Господу и нам с вами. Из всех святых Она – самая дорогая. “В молитвах не усыпающая” – называет Ее церковное песнопение. И мы к Ней взываем: “Пресвятая Богородица, Заступница усердная, Матерь Бога нашего, молись о нас, грешных!”»39.
«Он говорил, – пишет об отце Александре Андрей Еремин, – что мы можем молиться Богоматери и святым, потому что такая молитва – не столько ходатайство, сколько обращение к людям более сильного духа. Это молитва связи, которая питает духовную жизнь. Обращаясь к святым (на земле они или на небе), мы в любом случае заряжаемся их светоносной энергией. “Бог ради того, чтобы мы могли ощущать Его присутствие, – говорил батюшка, – послал Сына Человеческого; так и дальше Он посылает нам святых, чтобы в них мы могли осязать Его божественность, воздействие благодати на человека, чтобы мы продолжали видеть Христа среди людей не только духовно, но и конкретно”»40.
Отец Александр не видел необходимости в борьбе с атеизмом, считая гораздо более важной задачей борьбу христиан с собственными грехами: «…Я считаю, что одна из главных установок сегодняшних христиан есть не борьба с атеизмом. С атеизмом боролись много. Я недавно читал стенограмму диспутов двадцатых годов. Очень хорошо там Александр Введенский поносил, прекрасно разбивал Луначарского и т. д. Это была борьба с атеизмом. Но это внешняя вещь. Внешняя. А нам нужно гораздо больше бороться с лжехристианством внутри каждого из нас. Это будет гораздо более важно. Потому что атеизм приходит как продукт нашего недостоинства»41.
Более того, отец Александр подчеркивал личную ответственность каждого христианина за его поступки, поскольку о христианстве судят по тому, как проявляют себя христиане: «Цель Христа – сделать нас причастными Себе. Приняв крещение, мы становимся Его инструментом. Он должен действовать в нас, и наша трагедия в том, что мы еще недостаточно достойны. Люди безрелигиозные или антирелигиозные правы, когда судят о нашей вере по нам самим, потому что Христос хочет, чтобы мы являли Его, представляли Его и воплощали Его во всем своем облике»42.
«Позиция гонимого священника, в которой всегда находился отец Александр, привлекала к нему многих антисоветски настроенных людей, – пишет Андрей Еремин. – Они приходили к батюшке, ожидая увидеть в нем одного из лидеров оппозиции, а встречали человека, который говорил с ними о добросовестном труде на своем “советском” месте, о высокой профессиональной ответственности христиан. Батюшка объяснял им простые вещи: человек морально деградирует, если плохо работает. И это в то время, когда “хорошим тоном” среди православных считалось бросить свою основную профессию и уйти в сторожа какого-либо храма. Таким людям взгляды батюшки представлялись конформизмом»43.
Однако отец Александр был убежден в том, что христиане должны быть образцом ответственного выполнения своего профессионального долга – так же, как долга родительского и человеческого.
Пастырское служение отца Александра было основой его деятельности – этот путь он осознал в юности как отчетливый призыв Господа и как призвание, которому впоследствии посвятил более тридцати лет с момента своего рукоположения до конца жизни.
«Литературный, ораторский, душевный, интеллектуальный и все другие его дары служили одной цели – привести человека ко Христу, помочь ему вырасти в меру зрелой духовности, дабы он мог созидать живую церковную общину. <…> Своей жизнью он доказывал реальность евангельских слов: “блаженнее давать, нежели принимать” (Деян. 20: 35). Он был одним из тех, кто свято служил Христу, исполняя его завет: “Идите и научите все народы…” (Мф. 28: 19)», – вспоминает протоиерей Владимир Архипов44.
Свои богословские и литературные труды он рассматривал как еще один способ донести Слово Божие до людей, как часть своего пастырского служения. «Будучи пастырем и историком религий, отец Александр надеялся, что богословскую работу продолжат его ученики, – пишет Андрей Еремин. – В одном интервью он говорил: “У нас люди в основном требуют хлеба, простой пищи. И я работаю в этой пекарне. После меня придут те, кто будет изготовлять пирожные, но моя задача делать хлеб…” Батюшка всегда шел туда, где нужен был хлеб, “Хлеб жизни”»45.
«Школа его пастырства давала практические уроки благодарности, мужества, трезвения, любви к слову Божию, конкретного воплощения веры в делах любви. С первых минут общения с ним приходило понимание, что он, ведущий за собой людей, хорошо знает, что такое человек, каков реальный мир, лежащий во зле, прекрасно понимает силу и власть греха, но также знает еще большую побеждающую силу благодати. <…>
…Его пастырство включало в себя: труд рыбаря – он всю жизнь закидывал сети; труд подвижника – негде было главы преклонить; труд молитвенника – непрестанная молитва в любых ситуациях. Это было неизменное состояние благодарности; радостный труд верного раба первого часа, перенесшего зной всего дня; преданность послушного и любящего сына, исполняющего любое повеление Христа не из страха или награды ради, но по любви; несокрушимая готовность следовать словам Христа, а не человека, каким бы великим он ни был», – пишет отец Владимир Архипов.
Влияние отца Александра на своих духовных чад было огромно, а его слово и книги имеют непреходящую ценность и важны для всех, кто ищет ответ на вопрос о смысле жизни. Уникальность пастырства отца Александра, по мнению большинства его духовных чад, состоит в первую очередь в достоверности его личных отношений с Иисусом Христом, что наложило совершенно особую печать на его пастырскую деятельность.
«Благодаря личным отношениям со Христом отец Александр совершенно особым образом смотрел на людей, и его видение поднимало в человеке те горизонты, о которых сам человек часто и не подозревал, – продолжает рассказ об отце Александре протоиерей Владимир Архипов. – Это особенность его пастырства – поднять из глубин человека жемчуг, чудо, тайну Божественного присутствия и помочь ему развить то драгоценное, что в нем есть, отказавшись от скепсиса, недооценки и переоценки».
Внутренняя свобода, которую отмечали все прихожане отца Александра и которая также отчетливо видна при прочтении его книг и выступлений, помогала ему проявить любовь своих прихожан и слушателей к свободе как необходимому свойству отношений человека с Богом, открыть в каждом из них потенциал настоящей любви.
«Свобода – нелегкий дар, – писал отец Александр, – ее называли даже даром страшным, но без нее невозможно осуществление подлинного человека»46.
«Эта свобода, в частности, дает человеку возможность воспринимать слова Писания не дерзко, а дерзновенно смело – как бы имея благословение от Того, с кем он только недавно беседовал в молитве. Эта смелость не похожа на самонадеянность и самоуверенность, поскольку окрашена в тональность благоговения и доверительности», – рассказывает отец Владимир Архипов.
«…Батюшка считал, что для обретения истинного чувства свободы совершенно бессмысленно эмигрировать, – вспоминает Андрей Еремин. – Он говорил: “Христианин должен бурить землю на месте, на котором поставлен Богом”. Внутреннюю свободу мы можем обрести уже здесь, сегодня, для этого нужна только настоящая “метанойя” (обращение). А эмиграция создает лишь новые проблемы – материальные, языковые и прочие. Батюшка хотел видеть нас свободными не от обязанностей, а от сознания советской “коллективной среды”, чтобы нас не тянуло в сказочные заграницы и мы ощущали себя счастливыми на своей Родине. Он знал, что это счастье возможно только рядом с Иисусом. И ставил себе задачу – создать своим прихожанам условия для встречи с Христом, помочь каждому реализовать себя во всей полноте, не теряя драгоценного времени на адаптацию к непривычным условиям жизни»47.
Широта в восприятии опыта мировой духовности помогала отцу Александру услышать голос Христа в любом человеке, ищущем истину, открыть человеку высший смысл его жизни, помочь ему стать учеником Христовым. Если Бердяев считал, что «правда духовной жизни невместима в жизнь природную», что «христианского государства, христианского хозяйства, христианской семьи, христианской науки, христианского быта никогда не было и быть не может», то «у отца Александра был другой опыт, и он учил как раз обратному – тому, что все сферы жизни должны стать христианскими, – рассказывает Андрей Еремин. – Ибо для того и приблизилось к нам Царство Божие, для того исполнились Обетования. С момента Воскресения Христос продолжает жить и действовать как в истории, так и в каждой человеческой судьбе».
В отдельных случаях отец Александр предлагал своим прихожанам воспринять опыт других конфессий, в чем проявлялось его доверие и уважение к своим духовным чадам. «Верить в свою конфессию, любить ее – естественно. Но это не должно вооружать нас против других, потому что все, кто верует во Христа, принадлежат только Ему. Значит, разделения человеческие, исторические, психологические – условны», – пишет Андрей Еремин об отношении отца Александра к другим конфессиям.
Отец Александр проповедовал открытое и радостное христианство. «Наши перегородки, к счастью, не доходят до неба», – часто повторял батюшка в ответ на вопросы о разделении церквей. Для него всегда было очевидно, что боль от этого разделения более всего испытывает Христос, поскольку Церковь – это Его Тело. Григорий Померанц вспоминает такие слова отца Александра: «Выбор религии – это всё равно что выбор жены. Ты выбираешь одну и остаешься ей верен. Но это не значит, что надо хулить других женщин».
Состав прихода отца Александра был невероятно широк и разнообразен – люди отличались по своему душевному устройству, наличию или отсутствию внутренней гармонии, уровню образования и степени устремленности к Истине. Но отец Александр находил возможность предлагать каждому прихожанину то, что этот конкретный человек был в состоянии воспринять. «Такое видение и такое тонкое и четкое понимание каждого человека посылается свыше, – рассказывает протоиерей Владимир Архипов. – И понимание своих пасомых отцом Александром также рождалось от его личных отношений со Христом. Он показывал прихожанам возможность преобразовать их человеческие качества в перспективе: неуверенность – в смирение, бережливость – в щедрость и так далее. Он указывал на возможность преображения человека».
«Самым главным отец Александр считал внутренний духовный опыт встречи человека с Христом, чтобы он чувствовал касание миров иных, чтобы он не погружался до конца в этот мир и чувствовал Благодать Божию, – дополняет этот рассказ Андрей Еремин. – Он всегда говорил о том, что спасение человека здесь, на земле, а не после смерти. Это меняет состояние души, сердцевину человеческой личности. Тогда мысли и поступки человека определяются этим состоянием, человек становится таким, которым задумал его Христос». Отец Александр был убежден в том, что такой духовный опыт приходит только через чувство благоговения и благодарности Богу. «И, конечно, необходимо, чтобы человек хотел этой встречи, жаждал ее всей душой, – продолжает Андрей Еремин. – В Евангелии сказано о том, что человек, нашедший в поле жемчужину, продает всё, чтобы купить эту жемчужину. Жемчужина – это Царство Божие или встреча со Христом».
По убеждению отца Александра, путь спасения для человека – это постоянное возрастание к своему первообразу, к соединению со Христом, что приводит к постепенному преображению человека силой Святого Духа.
Батюшка всегда признавал ценность традиции, передаваемой лично, от человека к человеку. Монахине Иоанне (Юлии Николаевне Рейтлингер), бывшей духовной дочерью отца Сергия Булгакова в 30-е годы XX века, он писал: «Вы продолжаете делать то, что Вам было завещано о. Сергием (Булгаковым), и служите связующим звеном… между лучшими традициями того поколения и – новыми…» Евгений Рашковский, следуя терминологии Анри Бергсона, относит отца Александра к «открытым душам», то есть душам, способным обостренно и тонко чувствовать как слагавшиеся веками традиции и потребности своего непосредственного окружения, своих ближних, так и дыхание и динамику огромного мира: «О. Александр угадывал в тварном – “сиянье” Божественного, а в Боге – нечто интимное, подчас неуловимое, но жизненно необходимое для каждого из людей»48.
Часто новообращенные прихожане просили отца Александра о крещении вскоре после первых встреч с ним, оказавшись под большим впечатлением от его личности и харизмы, но отец Александр никогда не спешил с крещением, внимательно наблюдая за внутренним процессом постижения человеком основ духовной жизни и степенью его открытости в отношениях с Богом. «Если люди развернутся к моей личности, то, значит, я как священник полностью потерпел фиаско, – вспоминает слова брата Павел Мень. – Они должны развернуться к Богу, и я им только помогаю в этом».
Одной из настольных книг новообращенных, настоятельно рекомендуемых отцом Александром, были «Духовные основы жизни» Владимира Соловьева – обсуждению глав этой книги с прихожанами, шаг за шагом, он посвящал многие часы своего времени. Батюшка говорил, что в своем развитии новоначальные проходят три стадии: человек – джентльмен – христианин, но что все мы еще остаемся «неандертальцами духа».
Отец Александр старался, чтобы день крещения стал настоящим праздником для новокрещаемого. «В такой день, – вспоминает Илья Корб, – он говорил крещаемому: “Это ваш день, целиком ваш”. Крещение отец Александр проводил не механически и крестил не только по нашему желанию. Он говорил: “Если вы хотите быстрее креститься, то пойдите в любой другой храм, и вас окрестят”. Он нас готовил, и лишь когда он, со свойственным ему чутьем, понимал, что мы готовы, проводил крещение». «Посмотрите на этот крест, – сказал отец Александр, готовясь надеть крестик на Евгения Рашковского в день его крещения. – С одной стороны – теплое дерево, а с другой – твердый металл. Будьте таким же теплым и таким же твердым в вашей вере».
Из воспоминаний Андрея Бессмертного-Анзимирова: «В день моего крещения о. Александр дал мне почитать “Духовные основы жизни” Вл. Соловьева, из которых я узнал о трех краеугольных камнях духовной жизни верующего – молитвы, поста (победы духа над телом) и милостыни (творение бескорыстного добра ближним). Вернув книгу отцу А., я спросил его, равноценны ли все три пункта, и он ответил, что да, равноценны, но молитва – главное оружие веры, пост особенно необходим в условиях смущения и неопределенности (помимо годового круга), а милостыня – следствие, т. к. вера без дел мертва. “Но здесь есть и еще одна деталь, – добавил он сразу. – И очень значительная. Вы должны постоянно, ежедневно читать Евангелие. Начните с Матфея – и до конца”».
«Батюшка говорил: “Раз единение человека с Богом – предельный смысл человеческой жизни, то, конечно, частое причастие является положительным фактором”, – рассказывает Андрей Еремин. – Поначалу он устанавливал для своих прихожан правило Серафима Саровского – причащаться один раз в месяц. Если его потом просили о более частом причастии, он благословлял приступать к таинствам раз в три недели, и так далее вплоть до еженедельного причащения и даже до разрешения подходить к Чаше на каждой Литургии, на которой присутствуешь»49.
«Заметьте, – говорил отец Александр в одной из проповедей, – что таинство Своего любящего присутствия с нами Он облек в форму трапезы. Святая Чаша, хлеб и вино означают пищу человеческую, без которой мы не можем жить. Ведь человек поддерживает свою жизнь пищей. И Господь этим хочет сказать, что Он дает нам Свое Сердце в виде трапезы, что Он – наша вечная пища!
<…> Нам важно это почувствовать, важно пережить, важно понять, что Господь идет к нам… И очень важно потом открыть Ему свое сердце, чтобы оно было потрясено тем, что Господь к нам приходит»50.
После крещения своих прихожан отец Александр стремился поддержать и развить начавшееся духовное возрастание человека, чтобы помочь реализовать божественный Замысел о нем. Он был убежден в том, что после обращения человек не может жить, как раньше, не должен допускать в себе состояния «теплохладности», а должен все свои душевные и физические силы посвятить внутреннему перерождению.
«Для этого, – рассказывает о методах работы отца Александра с паствой Андрей Еремин, – необходимы молитва, изучение Священного Писания и общинная жизнь. В малых группах может произойти индивидуализация молитвенного опыта. Если в церкви мы собираемся совместно, то в малой группе каждый начинает чувствовать себя индивидуумом, что дает определенный духовный рост. В процессе коллективного богослужения человек далек от собственной христианской ответственности перед миром. А в общине на каждом лежит ответственность, все к нему обращены. Тогда человек действительно несет людям Христа, несет им любовь».
Совместная молитва была одной из важнейших практик отца Александра. Для того чтобы приучить новоначальных к молитве, отец Александр часто молился вместе с ними, не только будучи рядом физически, но и заочно. «Часто я просыпалась ранним утром с чувством полноты жизни и с удивлением обнаруживала, что вопрос, мучивший меня, исчез и не существует более. Это случалось в те ранние часы, когда отец вставал и ехал на службу, в часы его внутренних молитв о своих духовных чадах», – рассказывает Мария Водинская.
«…Выберите молитву или те строки из Евангелия, которые вам наиболее дороги, – вспоминает Григорий Зобин советы отца Александра, – разбейте их по стиху на неделю и каждый день, минут по пять-десять, размышляйте о них. Внимательно вслушивайтесь в каждое слово, вглядывайтесь в него со всех сторон, осмысляйте его связь с жизнью, с вашим внутренним миром. Во время размышления сделайте акцент на одном слове, пропустите его через сердце, через глубину сознания… В случаях, когда в молитве мешает что-то постороннее, не смущайтесь, не останавливайтесь, продолжайте идти вперед. Идите, как танк, как лошадь. Лошадь, когда пашет, на нее часто садятся слепни, а она не останавливается. Встряхнется – и идет дальше…»
О ближних и прихожанах отец Александр часто молился в электричке, мысленно представляя себе людей, о которых он молится, сидящими перед собой, а ушедших в мир иной – сидящими позади себя.
«Человек может пребывать в трех состояниях: молиться, отдыхать или трудиться. Можно молиться и собирать грибы. А четвертое – это от лукавого, – цитирует отца Александра Владимир Шишкарев. – И еще три правила. Первое – “Правило дельфина”. Мы посланы сюда по воле Божьей, мы должны жить здесь. Но нам, как дельфину, нужно взять дыхание – каждый должен понять сам, где его взять, в какую минуту, когда – и потом снова погрузиться в воды моря житейского. Второе – “Правило открытой руки”. То есть блаженнее давать, чем брать. Постарайся выслушать человека, отдать ему свое время, поделись. Никогда не жалей денег – трать их сколько угодно, если ты считаешь, что это на дело. И последнее – “Правило скульптора”. У Родена спросили: “Как вы делаете скульптуру?” Он ответил: “Очень просто. Я смотрю на камень и всё лишнее убираю”. Ничего лишнего не делайте в жизни, ничего! Не прибавляйте проблем!»
«У отца Александра была полная идентификация себя с приходом, со своей паствой, – вспоминает Андрей Еремин. – Он даже говорил в проповедях не “вы”, а “мы”. Мог сказать: “В нас искажен образ Божий”, объединяя себя и своих учеников. Батюшка переживал грехи и трагедии каждого прихожанина как свои собственные. Несчастья, с которыми к нему ежедневно приходили десятки людей, не становились для него повседневной рутиной, не делали его сердце черствым. Он не привыкал к человеческой беде и горю. Иногда можно было догадаться о его переживаниях по тяжкому вздоху, даже стону, однако, что стояло за этим, он, как правило, держал при себе. Но однажды, когда в такой момент я был рядом и спросил его, что случилось, он рассказал мне о причине своего переживания, и это было на самом деле непереносимое страдание. Он не просто поделился со мной своим горем, но дал мне почувствовать боль своего сердца. И этот крест был не по моим силам… Я тогда подумал: как же он всё это несет на своих плечах – все беды и тревоги своих духовных детей, которых многие сотни? Для меня это тайна и по сей день. Но, несомненно, он знал, каково Христу, Который с нами и в нас сострадает нашим страданиям».
Михаил Юровицкий рассказывает, как однажды приехал к отцу Александру в мрачном настроении и батюшка пригласил его прогуляться. Он подвел Михаила к яблоне, в которую ударила молния и основной ствол которой был надломлен. Но из боковой ветки этой яблони рос новый ствол, и отец Александр, указав на дерево, мягко заметил, что жизнь способна возродиться и продолжиться даже на изломе.
«Отец Александр был очень строг к себе и бесконечно мягок к другим, – дополняет этот рассказ Владимир Шнейдер. – Он никогда не использовал свой авторитет для наложения внешних уз на своих прихожан, в смысле: как часто нужно причащаться или исповедоваться, обязательно ли быть на всенощной в субботу накануне литургии, какое молитвенное правило читать, можно ли, опоздав на литургию, причаститься. Он нередко избегал прямых ответов на эти вопросы. Говорил: я сам предпочитаю делать так-то и так-то, однако это совсем не исключает и не умаляет других путей… Он знал, что любовь Бога безгранична и что Бог любит человека таким, какой он есть. Он не уставал повторять: “У христиан есть только одно оружие – прощение и любовь”».
Главный принцип своего пастырского служения отец Александр выражал словами молитвы: «Люблю тебя, Господи, больше всего на свете. Ради Тебя люблю ближнего своего как самого себя». А строку из Псалтыри «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей!» (Пс. 113: 9) можно назвать девизом служения и всей жизни отца Александра.
Примечания
- Мень А., прот. Интервью на случай ареста // Мень А. О себе… С. 214.
- Мень А., прот. Трудный путь к диалогу. С. 214.
- Пантеизм – философское учение, объединяющее и иногда отождествляющее божество и мир.
- Мень А. О себе… С. 222.
- Мень А. О себе… С. 226–227.
- Мень А., прот. Церковь и мы. С. 106–107.
- Мень А., прот. Церковь и мы. С. 106–107.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 139–140.
- Мень А., прот. Магия, оккультизм, христианство. С. 126.
- Из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков».
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 290.
- Мень А., прот. Интервью на случай ареста. С. 217.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 301.
- Мень А. Практическое руководство к молитве… С. 172.
- Из интервью Елены Захаровой Лидии Мурановой. Февраль 2008 года.
- Мень А. Почему нам трудно поверить в Бога? С. 184–185.
- Мень А. О Христе и Церкви… С. 74.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 252.
- Андрей Дмитриевич Сахаров (1921–1989) – советский физик-теоретик, академик АН СССР, один из создателей первой советской водородной бомбы. Общественный деятель, диссидент и правозащитник.
- Мень А. Трудный путь к диалогу. С. 132–133.
- Мень А. О Христе и Церкви… С. 186–187.
- Из книги В. Илюшенко «Отец Александр Мень. Жизнь, смерть, бессмертие».
- Мень А. О Христе и Церкви… С. 119.
- Мень А. Быть христианином… С. 28.
- Мень А. Истоки религии. С. 338.
- Мень А. Почему нам трудно поверить в Бога. С. 166–167.
- Мень А., прот. Магия, оккультизм, христианство… С. 179–180.
- Мень А., прот. Истоки религии… С. 232–233.
- Мень А., прот. Магия, оккультизм, христианство… С. 46.
- Мень А., прот. Трудный путь к диалогу… С. 157.
- Мень А., прот. Из современных проблем Церкви… С. 70–71.
- Мень А., прот. Мировая духовная культура. С. 18–20.
- Мень А., прот. Любить Бога и любить человека. С. 267.
- Мень А. Радостная весть. М., 1991. С. 316.
- Мень А., прот. О Христе и Церкви: Домашние беседы. С. 115.
- Мень А. Библия и литература. С. 7.
- Мень А. Таинство, Слово и Образ. С. 15.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 322.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 331–332.
- Из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков».
- Мень А., прот. О Христе и Церкви: Домашние беседы. С. 61.
- Отец Александр Мень отвечает на вопросы. С. 263.
- Из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков».
- Здесь и далее приведены фрагменты из книги протоиерея Владимира Архипова «Слово об отце Александре» (М.: Благовест, 2008), а также из его выступления, посвященного пастырскому опыту о. Александра Меня, на youtube канале.
- Из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков».
- Мень А. У врат молчания. М., 1992. С. 194.
- Здесь и далее цитируются фрагменты из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков», а также из его выступления, посвященного пастырскому опыту о. Александра Меня, на youtube канале.
- Рашковский Е. Б. История и свобода. О. Александр Мень и культурные горизонты России конца XX века // Приходские вести храма святых бессребреников Космы и Дамиана в Шубине. М., 2005. № 13. С. 9.
- Из книги А. Еремина «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков».
- Мень А. Радостная весть. М., 1991. С. 255.