Новые встречи. Участие в съемках фильма Калика. Кризис в группе Эшлимана и Якунина
Во второй половине 60-х годов в Тарасовке произошел первый «демографический взрыв», как называл отец Александр увеличение численности своих духовных чад. Ввиду того, что в тарасовском храме у отца Александра не было никакого отдельного помещения, где он мог бы поговорить с человеком, он много разговаривал с людьми в дороге, во время прогулок и даже на хорах. Отец Александр не ставил тогда никаких барьеров, и приход рос как на дрожжах. Люди приходили самые разные.
В приходе появился в это время молодой математик Лев Покровский со своей женой Ксенией, ставшей впоследствии иконописцем. Тогда же принял крещение от отца Александра физик Сергей Хоружий, впоследствии – известный богослов. В эти годы в Тарасовку часто приезжал специалист по кибернетике, а впоследствии историк и диссидент Мелик Агурский1. Часто бывала двоюродная сестра отца Николая Эшлимана филолог Александра Цукерман, супруга правозащитника Бориса Цукермана. Искусствовед и иконописец Елена Огнева, дочь историка-медиевиста Александра Иосифовича Неусыхина и одна из самых преданных отцу Александру прихожанок, перешла в тарасовский приход из Алабина и впоследствии привела к отцу Александру скульптора Зою Масленикову. Среди воцерковляемых молодых людей появились композиторы Олег Степурко и Валерий Ушаков. Здесь же начала помогать отцу Александру в редактировании его книг искусствовед Евгения Березина, ставшая близкой подругой переводчицы Натальи Трауберг.
«Зимой 1966 года я остановилась на даче у Ксении Михайловны Покровской в Перове, – вспоминает Светлана Долгополова. – Там мне дали прочитать одну из книг отца Александра Меня. Читая, я увидела тот живой свет, который спасает мир.
В августе того же года Евгений Барабанов отвез Ксению и меня в Тарасовку, где в храме Покрова Божьей Матери служил отец Александр. Ему шел тридцать второй год. Вокруг него было несколько прихожан из старой интеллигенции и группа молодых художников и ученых: физиков, биологов, математиков, историков и философов. А потом уже пошли тысячи современников, искалеченных социализмом.
Меня всегда изумляло, что отец Александр не уставал наполнять благодатью наши “дырявые сосуды”. Как-то он сказал моей подруге Элле Лаевской: “Думаешь, наконец-то – друг, нет, оказывается, опять – пациент”».
«Я прекрасно помню атмосферу тарасовского периода, поскольку мое воцерковление в августе 1967 года началось именно там, – пишет Сергей Бычков. – С одной стороны – постоянные мелочные придирки и доносы настоятеля, священника Серафима Голубцова, запрещение встречаться с прихожанами в сторожке, с другой – немыслимая атмосфера свободы и постоянная радость общения с отцом Александром, знакомство с новыми прихожанами. <…> В моей памяти запечатлелись следующие образы: после литургии прихожане – Михаил Аксенов-Меерсон и Женя Барабанов – дожидаются отца Александра на берегу Клязьмы, над обрывом. Он выходит из храма, и все направляются к даче, которую снимала в Тарасовке Ксения Покровская с семьей. Общение продолжается и по пути к даче, и на самой даче. Отец Александр сыпал направо и налево афоризмами, дарил идеи. Причем это не был водопад, обрушивавшийся на всех без разбору. Его дары были адресными и предназначались конкретным людям. Одна московская церковная дама метко подметила важное его свойство: “Проницателен до прозорливости”. Он прозревал в окружающих его людях скрытые для них самих дарования и сократовским методом майевтики2 помогал им раскрыться».
«У отца Александра редко было время, чтобы поговорить о чем-то, хотя исповедовал он очень долго, – вспоминает Лев Покровский. – К нему на исповедь всегда была длиннющая очередь. Чувствовалось неудовольство начальства, клира, поэтому во время исповеди старались не обременять его “посторонними” проблемами».
И всё же отец Александр был неизменно бодр, деятелен и доброжелателен ко всем окружающим, а паства его росла не по дням, а по часам.
«Мы венчались в 1967 году в Тарасовке, – дополняет воспоминания супруга Ксения Покровская. – А на венчании отец Александр всегда говорил очень важные и новые вещи. Нам с Левой на венчании он говорил на тему претворения воды в вино в Кане Галилейской. Каждый раз он брал совершенно новый ракурс. Он говорил, что наша жизнь будет таким трудом, прозой, которые могут претвориться в вино только каким-то духовным усилием. К проповедям отец Александр, бывало, и готовился. Не всегда, но готовился: что-то просматривал – Лосского посмотрит, или Златоуста, или Бердяева. А на венчаниях и на отпеваниях он говорил совершенно экспромтом».
Но экспромты отца Александра были основаны на его энциклопедической образованности. Он был готов мгновенно переключиться с религиозных и богословских тем на философию, искусство, политику. Его реакции на любое слово, любой поворот разговора были стремительными и, как правило, краткими. «Обо всем, даже очень важном, можно сказать кратко», – говорил батюшка.
В этот период отец Александр познакомился со многими интересными людьми. Тогда он впервые встретил Марию Вениаминовну Юдину3. Случилось это на выставке работ скульптора-анималиста Василия Алексеевича Ватагина, который был дорог отцу Александру с детских лет. Выставка проходила на Кузнецком Мосту, и отец Александр получил пригласительный билет с трогательной надписью: «Отцу Александру иже и скоты милующему, от зверолюбца Ватагина…» На вернисаж он пришел с мамой. «Вдруг подходит к нам странная женщина, похожая на композитора Листа в старости (или что-то в этом роде), беззубая, с горящими глазами, огромная голова, белый воротничок пастора и черная хламида, – вспоминал отец Александр. – Я посмотрел на нее с полным изумлением. Это оказалась Юдина, знаменитая пианистка. “Мне говорили, что вы хорошо обращаете людей”. – Это о нас с мамой. Я ответил, что не очень люблю это слово, что обратить (словно завербовать) никого нельзя. Что это происходит в самом человеке. Мы же можем только помочь». Вскоре Юдина приехала к отцу Александру в церковь. Сначала она с горячей симпатией отнеслась к настоятелю, отцу Серафиму Голубцову, поскольку он был родным братом покойного отца Николая Голубцова, духовника Юдиной и отца Александра. Но затем отец Серафим оттолкнул ее своим резким осуждением письма Эшлимана и Якунина. Мария Вениаминовна была всегда на стороне тех, кто гоним. Однако в тарасовский храм продолжала ходить.
Православие Юдина приняла в 1919 году, в возрасте двадцати лет. С тех пор, кроме музыки, центром ее жизни стало христианское служение. Собираясь с концертами в блокадный Ленинград, она повесила на московских столбах объявления: «Лечу с концертами в Ленинград. Принимаю посылки весом до 1 кг». В глазах большинства современников Мария Юдина выглядела крайне экстравагантно, почти юродивой. В разгар религиозных гонений она выходила на сцену с крестом поверх одежды, а во время травли Пастернака читала со сцены его стихи. «Я единственная, кто работает за роялем с Евангелием в руках», – повторяла она.
С отцом Александром они подружились. Она была, несмотря на свои причуды, исключительно умна, и ее огромный музыкальный талант поражал даже далеких от музыки людей. Известен случай, когда Сталин услышал по радио идущий в прямом эфире 23-й фортепианный концерт Моцарта в исполнении Юдиной, позвонил в Радиокомитет СССР и попросил прислать ему на дачу запись этого концерта, после чего Юдину срочно пригласили для повторного исполнения и записали на пластинку, изготовленную в единственном экземпляре за одну ночь.
Когда Юдина приезжала в Тарасовку, они с отцом Александром часами гуляли вокруг церкви и нередко вместе ходили по требам. «Странная это была пара, – вспоминал отец Александр. – Тридцатилетний священник и женщина с палкой, в кедах, в черном балахоне, похожая на старого немецкого музыканта, выходца из какого-то другого века. Характер у нее был порывистый и экзальтированный, но ум ясный и тонкий. Говорить с ней было одно удовольствие, потому что мысль ее была живой, ясной, полной искр. Она всё понимала с полуслова, всем интересовалась, была, как говорят, молода душой». Отец Александр, бывший редкостным миротворцем, легко снимал невероятную нетерпимость Марии Вениаминовны, связанную с самыми различными эпизодами жизни прихода.
Юдиной очень хотелось провести цикл концертов «для Церкви» с пояснениями. Как рассказывал отец Александр, ее представления об официальном церковном мире были довольно наивными. Но все же он поговорил с секретарем совета Московской Духовной академии отцом Алексеем Остаповым, человеком широким, любящим искусство и очень влиятельным. Тот с готовностью согласился устроить концерт в Академии. Концерт прошел хорошо, все были в восторге. Юдина прекрасно говорила, но в ее словах были уколы в адрес атеистов, что привело к табу на ее дальнейшие выступления в Московской Духовной академии, бывшей под постоянным надзором Совета по делам религий.
Как-то много лет спустя в разговоре с Софией Руковой отец Александр показал на стену своего кабинета в «сторожке» при храме в Новой Деревне, на которой уже висели фотографии тех, кто ушел в иной мир и был ему особенно дорог. «Мне бы очень хотелось, – сказал он, – поместить сюда фотографии еще нескольких людей. Когда они рядом, то перестаешь верить, что человека уже нет». И вскоре он передал Софии для пересъемки портрет Марии Юдиной на конверте пластинки с исполняемой ею музыкой. «Она была очень мужественной женщиной», – добавил отец Александр.
В 1965 году после долгих скитаний и жизни в постоянной опасности ареста переехала в Москву Надежда Яковлевна Мандельштам, посвятившая себя сохранению поэтического наследия мужа. Будучи крещенной во младенчестве, она заново «христианизировалась» в послевоенные годы, когда начала работу над книгой воспоминаний. «Работая над своими воспоминаниями, – рассказывает друг и душеприказчик Надежды Мандельштам Юрий Фрейдин, – Надежда Яковлевна стремилась как можно глубже вникнуть в духовный мир Осипа Эмильевича. А этот духовный мир во многом был миром христианского размышления и чувствования». В конце 50-х – начале 60-х Надежда Яковлевна прочла множество книг русских религиозных философов и, по всей видимости, на этой почве познакомилась с отцом Александром Менем. Впоследствии их общение переросло в дружбу. Так, по инициативе отца Александра Надежда Яковлевна сделала перевод книги Антония Блюма «О молитве» и нескольких фрагментов книги Реймонда Моуди «Жизнь после жизни». Со своей стороны, отец Александр очень заботился о Надежде Яковлевне, не только с радостью предоставляя ей возможность жить у него в Семхозе, но также регулярно мобилизовывая своих прихожан для помощи ей. Он смог вместить ее сложную духовную сущность в свое огромное сердце.
«Отец Александр был священником-виртуозом: то, как он тебя видел, как он говорил, как он протягивал руку, благословляя, как касался сквозь епитрахиль, крестя после исповеди, как давал причастие – это всё было действиями мастера, наполненными смыслом, – рассказывает Никита Шкловский-Корди, с детства знавший и отца Александра, и Надежду Мандельштам. – Они не оставляли места сомнениям. Такими же, не вызывающими сомнения, были его отношения с Надеждой Яковлевной. Хотя Н. Я. была очень самостоятельна и решительна, с отцом Александром у нее, на мой детский еще взгляд, были совсем другие отношения. Н. Я. на него опиралась, ее отпускала напряженная прямизна. Они не служили друг другу, Н. Я. становилась как бы конгруэнтной, “вписанной” в о. Александра фигурой. Если бы я умел рисовать, я бы изобразил Н. Я. как младенца на руках о. Александра – есть, говорят, такие иконы: Иосиф с Младенцем, пока усталая Мария спит».
«Наденька с ним очень дружила, – продолжает Варвара Шкловская-Корди рассказ сына. – Несколько лет жила у него на даче в Семхозе. Помню диспут на кухне у Надежды Яковлевны между Львом Гумилевым4 и Менем. Спор шел о дьяволе и о том, как к нему относиться. Это была их первая встреча. Устроенная Наденькой. Гумилев стрелял всякими своими знаниями, на которые находились более полные знания и более квалифицированный ответ. Он со всех сторон на отца Александра прыгал и обстреливал его, но тот с мягкой улыбкой отражал все его залпы… Наконец Гумилев сказал, что, если дьявол действует, значит, Бог попустительствует злу, потому что сказано ведь: ни одного волоса с твоей головы не слетит, чтобы не было на то воли Божьей. “Тут я с вами согласен”, – сказал Мень… Изящный был спор… А закончился тем, что Гумилев сказал отцу Александру: “Ну, я не ожидал такого собеседника встретить. Не ожидал! Но, скажите, ведь и вы такого, как я, не ожидали”. Мень ответил: “Конечно, ничья, по нулям”. А Надежда Яковлевна молчала, сидя в уголке. Это была дуэль».
«Почему жива память о Надежде Яковлевне Мандельштам? – спросил отец Александр слушателей много лет спустя на одном из вечеров ее памяти, проходившем в начале «Перестройки» в клубе трамвайщиков. – Потому что она не боялась смерти и выполнила свое предназначение».
В этот же период отец Александр познакомился с Александром Исаевичем Солженицыным, которого в целях конспирации называл тогда «Костей». Случилось это так. Отцу Александру попала в руки рукопись книги Солженицына, которая произвела на него впечатление и вызвала желание встретиться с автором. Солженицын в то время учил математике детей одного из коллег отца Александра, и тот обещал устроить встречу. Переговоры шли через отца Дмитрия Дудко. И вот встреча состоялась, хотя и с соблюдением всех условностей конспирации. «Я ожидал по фотографиям увидеть мрачного “объеденного волка”, но увидел очень веселого, энергичного, холерического, очень умного норвежского шкипера, – вспоминал отец Александр, – такого, с зубами, хохочущего человека, излучающего психическую энергию и ум. Задает быстрые вопросы, смеется, возбужден, но голова ясная. Умный человек, наэлектризованный, полный энергии. Спрашивал меня о “катакомбах”, об обстановке, людях. Поговорили о его книге. Он сказал, что сейчас весь в работе, что мало читает – только то, что ему нужно. Поэтому отказался взять предложенные ему книги. Настроен оптимистически. Как полководец, уверенный в победе. Рассказывал, как одно высокое лицо молча жало ему руку. Верил, что перелом совершился и всё идет в нужную сторону. Мы тогда все на это надеялись».
Как рассказывал отец Александр, ему приходилось и раньше встречаться с писателями, но они не производили впечатления умных людей. Многие из них были интереснее в том, что они писали. А Солженицын показался отцу Александру более интересным как человек, сам по себе. Он быстро схватывал, понимал, в нем было что-то мальчишеское, он любил строить фантастические планы. По словам отца Александра, у Солженицына была очаровательная примитивность некоторых суждений, происходившая от того, что он сразу брал какую-то схему и в нее, как топором, врубал продолжение созревшей у него мысли… Между ними состоялся очень живой разговор, в процессе которого отец Александр с одобрением отметил то, что Солженицын очень сильно сфокусирован на важнейших для него темах: он мог всё равнодушно пропускать мимо ушей, но едва только раздавались слова, бывшие для него позывными сигналами, – он сразу оживал. Когда Дудко, присутствовавший на встрече, сказал, что сидел в таком-то лагере, то Солженицын сразу сосредоточился и начал задавать уточняющие вопросы и записывать в свой блокнот.
По мнению отца Александра, на момент их встречи (это был 1966 или 1967 год) Солженицын был, скорее всего, толстовцем, и христианство для него было некоей этической системой. Он читал некоторые книги отца Александра и, в частности, с одобрением отозвался о книге «Откуда явилось всё это» (тогда она была сделана в виде фотокниги)5; а когда речь зашла о книге «Небо на земле», то оказалось, что тематика этой книги совершенно не знакома Солженицыну. Поэтому отец Александр объяснял ему устройство и символику православного храма. Надежде Мандельштам Солженицын сказал, что ценит Конфуция. (Она со свойственной ей язвительностью спросила, где он читал о Конфуции – не в отрывном ли календаре?) Его «христианизация» происходила на глазах у отца Александра. Солженицын начал тогда впервые знакомиться с русской религиозной философией и был поражен. «Помню, как в его деревне, на даче, он мне с восторгом говорил о только что прочитанных Вехах», – рассказывал отец Александр.
Солженицын не стал духовным сыном отца Александра или прихожанином его храма. Пути их были различны, но взаимодействие в тот период – достаточно регулярным. В какой-то момент у Солженицына возникла идея построить храм: он должен был получить деньги за свои работы и говорил, что завещает их отцу Александру на строительство храма. Затем они вместе объездили на машине область и выбрали под Звенигородом очень красивое место – Скоротово. Солженицын решил, что здесь будет стоять храм, и отца Александра очаровала его уверенность в том, что всё «будет по воле моей». «Он просто, как пророк, видел все это очень близко, – рассказывал о Солженицыне отец Александр, – ему казалось, что завтра – уже “с вещами”. Мы уже чуть ли не измеряли место». Солженицын просил отца Александра найти ему архитектора для создания проекта, который стал бы мемориалом пострадавшим.
Думая об исполнителе любого проекта, отец Александр всегда руководствовался как профессиональными качествами кандидата, так и возможностью морально поддержать человека в трудной жизненной ситуации в надежде, что работа над проектом поднимет его над собственной болью и даст творческий результат. В данном случае отец Александр предложил для создания проекта художника-абстракциониста и экспрессиониста Юрия Титова. Увы, предложенный им проект храма оказался, по мнению отца Александра, «совершенно шизофреническим».
Отец Александр неоднократно помогал Солженицыну, который в то время был мало известен. Его книги еще не были опубликованы, но КГБ активно разыскивал его машинописные труды. Не раз объектом обысков со стороны КГБ на предмет обнаружения работ Солженицына оказывался дом отца Александра. Но помощь автору – в том числе в работе над его историческим трудом – продолжал оказывать и сам отец Александр, и несколько его ближайших помощников. Так, отец Александр помог Солженицыну отправить его тексты за границу. Когда был опубликован первый труд Солженицына на Западе, батюшка прочел и написал ему сдержанный критический отзыв. Сам он был в то время, по словам Солженицына, «по горло в опасности». «Его труд я воспринимал как миссию, имевшую провиденциальный смысл, – говорил о нем отец Александр. – Именно такой человек, который бил в одну цель, мог всё это осуществить. <…> Он был высшей точкой той волны, которая пришла в послесталинский период».
Во второй половине 60-х отец Александр впервые принял участие в киносъемке. Известный режиссер Михаил Калик6 решил снять фильм о любви. Этот фильм вышел на экран в 1968 году под названием «Любить». Четыре киноновеллы о любви объединены были в лирическую киноповесть кадрами хроники конца 60-х годов. В промежутках между сценами фильма режиссер этой хроники Инесса Туманян7 берет интервью у людей на улицах и в домах и задает вопрос о том, что они думают о любви. Были засняты молодые люди на танцплощадке, журналисты, профессора, студенты, рабочие у станка. И в рамках этого фильма Калик решил снять монолог священника.
«Бригада-“ух” явилась ко мне в церковь, – вспоминает отец Александр, – (это было как раз в то время, когда мы встречались с “Костей”), и говорят: “Так и так, мы снимаем; но мы сделаем исключение: мы всех снимаем скрытой камерой, а Вы будете видеть камеру, магнитофон и будете говорить”. “Конечно, – сказал я, – с удовольствием вам скажу всё, что нужно, но, разумеется, не надейтесь, что эти кадры пройдут”».
Операторская группа прибыла к отцу Александру через несколько дней, опутала проводами весь огромный храм в Тарасовке, и в течение сорока пяти минут он рассказывал и отвечал на вопросы режиссера хроники. Таким образом, размышления батюшки о любви складываются в фильме в своеобразный философский монолог. «Спрашивали меня не только о любви, – рассказывал отец Александр. – Я сказал: “Никаких вопросов заранее, всё сразу, с ходу, чтобы не было ничего надуманного, придуманного мною, а прямо так”. В частности, они меня спрашивали: “Почему сейчас упадок нравов?” Я говорю: “А вы считаете, что раньше было лучше? Я до революции не жил, поэтому не знаю. Но если вы считаете, что раньше было лучше, то я вам отвечу: если это так, то, с моей точки зрения, это духовный упадок” – и дальше объяснил, в чем он заключается. Они уже, конечно, про любовь забыли и спрашивали обо всем на свете. Я это знал и воспользовался – и не зря, потому что все это было отснято и много раз пускалось на студии Горького крупным планом».
Вот как вспоминает о работе с отцом Александром режиссер хроники Инесса Туманян: «Так что же тянуло к Меню? Там все было от того мира, который я не принимала (и который казался ханжеским, обедненным и убогим, при всех возвышенных словах!), – и все было естественно.
Увидели красивого молодого мужчину. Внутренний голос: “Господи, зачем в рясе, зачем тратит на это жизнь?!” Сначала сожаление, потом любопытство: “А почему он сюда попал?” Сначала безапелляционное осуждение – эк ведь обманули человека эти попы! А потом: “Ну-ну. Умен, образован…” Кстати, скоро поняли: образован – не нам чета! Что удивительно – современен. Что удивительно – оперирует научными категориями (вот тебе и религиозное мракобесие)! И бесконечное человеческое обаяние – ума, манеры говорить, улыбаться, общаться, слушать, возражать. Он всё время с тобой в контакте, к тебе пристроен – и все время сам по себе… Появляется ощущение равенства: мы оба из одного мира (а не то что он – из “потустороннего”). <…> Как ни провоцировали его на “сложные” и “щекотливые” темы, а попросту говоря, на антисоветчину – что-то скажет? как выйдет из положения? – ни разу не удалось. Выходил из положения блестяще, и говорил при этом правду! Полное удивление!
“Я буду сниматься, готов разговаривать, но давайте договоримся: вы не будете использовать это в антирелигиозном контексте”. Договариваемся честно – и покажем материал и фильм. <…>
Манера говорить – светская, интеллигентная, интонация удивительно… культурная, что ли, – не уныло-проповедническая, как мы себе представляли проповеди… И дальше это поражало всё больше – словно на лекции сидишь.
И курить нам разрешал, и выпил с нами сухого вина…
А как мы снимали! Наша нехитрая техника – и “забытая камера”. Он знал, что снимаем, не знал – когда. И вдруг – камера не заработала. “Что такое, ребята? Мы на работе, в чем дело?” “Погоди, черт с ней, с камерой, дай послушать!” Вот это первое было: нас взяло!»8
Впоследствии отец Александр был приглашен на студию Горького и посмотрел, что получилось. Фрагменты съемки в Тарасовке были врезаны в фильм, всё было сделано корректно. «Нашей картиной остался доволен, – продолжает Инесса Туманян свой рассказ об отце Александре. – И с контекстом все в порядке. “Пропустят?” – улыбается. Бодро ответили: “Будет только так”. Куда там… Министр Романов9 орал: “Все не́люди у вас в картине – один человек настоящий, и тот священник! Убрать!”».
До широкого экрана этот фильм так и не дошел, но его пускали узким экраном. В частности, он был показан в нескольких академических институтах. На некоторых актеров, принимавших участие в съемках, и на многих людей, узнавших отца Александра позже, этот фильм и последующие встречи с батюшкой произвели неизгладимое впечатление, что привело к полной перемене всей их жизни.
«Впервые я увидел отца Александра Меня на экране, – вспоминает Николай Каретников. – В 65-м году режиссер Инна Туманян, с которой я тогда дружил, снимала для фильма М. Калика документальные эпизоды. Она сказала, что у нее есть замечательный материал, который я должен обязательно увидеть. Мне показали две заснятые ею проповеди совсем еще молодого отца Александра. Первую проповедь “О любви и браке” отец Александр произносил перед храмом в Тарасовке, а не в Новой Деревне, куда его перевели позже, вторую – “О добре и зле” – в храме. Проповеди потрясли меня, каждое слово на вес золота, и я сразу попросил Инну меня к нему отвести. С первой встречи я отдал ему свое сердце, и наши отношения, отношения пастыря и пасомого продолжались до дня его трагической гибели. Для меня в знакомстве с отцом Александром был Божий промысел».
«От всего фильма в памяти осталось только это – легкость, блеск, точность, духовная высота, непередаваемый юмор отца Александра (я только потом узнал, что это был он). Все остальные сюжеты померкли», – рассказывает Владимир Илюшенко, который впоследствии также стал духовным сыном отца Александра.
Фильм Калика «Любить» показали и в НИИ азотной промышленности, где работал Павел Мень. Он вспоминал: «У нас была группа демократически настроенных людей, которые приглашали на концерты в институт тех, кто был в немилости у властей. Например, у нас бывали Высоцкий, Ростропович и Калик (я держался тихо, общался с нашими культуртрегерами, но не входил в приглашающую группу). После показа был написан донос в райком партии членом парткома НИИ Петуховой, что фильм идеологически не выдержан, поскольку “самым умным в фильме оказался священник”. Фильм запретили. Органами КГБ были изъяты все копии, кроме одной, спрятанной режиссером фильма Инной Туманян».
Через некоторое время после запрещения показов фильма «Любить» режиссер Элем Климов пригласил отца Александра для участия в съемках цветного широкоэкранного фильма «Спорт, спорт, спорт», авторы которого показали историю развития спорта и его связь с политикой и культурой. На этот раз в процессе съемки батюшка стоял во весь рост на фоне храма и говорил о спорте. По отзывам, отец Александр получился в этом фильме еще более удачно, чем в фильме Калика. Но, как выяснилось через некоторое время, запись фрагмента фильма с участием Александра Меня оказалась размагниченной.
Жизнь отца Александра уже в этот период была до предела насыщенной.
Для того чтобы избежать большого наплыва людей, он выбрал один день для регулярного приема гостей, и теперь по средам к нему домой приходили по двадцать пять – тридцать человек. Полноценного кабинета у батюшки тогда не было, и он принимал гостей в «аппендиксе», чувствуя, что возможностей для глубокого общения с людьми при таком формате встреч остается всё меньше. Как всегда, люди к нему приходили самые разные – те, которые остро нуждались в его духовной поддержке, и те, кто относился к разряду «праздных совопросников», как называл их отец Александр. Иногда приходили и совсем посторонние люди, которых приводили знакомые… Через пару лет отец Александр прекратил «клубный» формат встреч со всеми желающими. Однако впоследствии он получил за эти «среды» своего рода возмездие: один эмигрант написал статью «Отец Александр Мень», где описал «журфиксы», и это, несомненно, привлекло к батюшке пристальное внимание «компетентных» органов.
Тем временем Эшлиман и Якунин вместе со своим ближайшим окружением начали порицать Русскую Православную церковь все больше. Патриарха они называли только по фамилии – Симанский и считали его незаконным на том основании, что митрополит Сергий был незаконным патриархом. Отец Александр был убежден, что незаконность одного патриарха не влияет на законность другого. Он говорил о том, что не существует общепризнанных канонов, устанавливающих порядок избрания патриарха, а значит, никто не может претендовать на законность или на каноничность. Однако Эшлиман и Якунин отказывались признать патриарха и предпочитали с тех пор Грузинскую церковь. При этом, по воспоминаниям отца Александра, они постоянно вели воспламеняющие друг друга разговоры «за сухим или мокрым» и постепенно приходили в состояние крайнего возбуждения: «Вот поднимется, вот начнется». В такой среде быстро развиваются апокалиптические веяния. Отец Александр ожидал, что у его друзей вот-вот может произойти душевный срыв. Для того чтобы отвлечь Эшлимана и Якунина от уводящего их от реальности образа жизни и мыслей, отец Александр предложил им вместе с несколькими прихожанами тарасовского храма организовать кружок и совместно изучать богословие. Предложение это немедленно нашло в них живой отклик, но на первом же собрании Карелин торжественно сказал, что открывается «частная духовная академия» и что он – «ректор академии». Отец Александр не одобрил такую пафосную презентацию богословского кружка и больше не приходил на лекции кружка, сославшись на занятость.
Впрочем, примерный план занятий был представлен ему на утверждение. По названиям всё было похоже на богословие. Но вскоре после начала занятий отец Александр увидел, что посещавшие их люди теряют ориентацию в предмете. Как он рассказывал, Феликс, будучи очень способным и талантливым человеком, быстро всё схватывал и из обрывков того, что читал, строил очень своеобразное, схематическое и даже параноидальное, апокалиптическое богословие. В какой-то момент Феликс выступил в роли цензора и не разрешил к распространению одну из религиозных книг, рекомендованных отцом Александром для прихожан тарасовского храма. Как говорил отец Александр об «академии» Феликса Карелина второй половины 60-х, «всё катилось в сторону какого-то патологического фанатизма».
Вскоре состоялся их неизбежный к тому времени разрыв. Прихожан тарасовского храма, посещавших кружок Карелина, отец Александр поставил перед выбором: остаться либо с Карелиным, либо в приходе храма. С Карелиным, кроме Глеба Якунина и Николая Эшлимана, остались только Виктор Капитанчук и Лев Регельсон; все остальные вошли в приход тарасовского храма. Отношения отца Александра с Якуниным и Эшлиманом с тех пор стали более прохладными, хотя оба продолжали бывать в Тарасовке.
«Году в шестьдесят седьмом или шестьдесят восьмом, кажется, на каком-то торжестве мы разговариваем с Николаем, – рассказывал отец Александр, – и он говорит: “Феликс – человек Божий, посланный свыше”. А через три месяца он приехал ко мне и сказал: “Это сатана, и вообще я с ним порвал”».
Такой крутой поворот в их отношениях был связан с неожиданным событием. Эшлиман, Якунин, Карелин, Капитанчук и Регельсон продолжали встречаться на даче у Эшлимана и вести долгие разговоры. «Обсуждали, горячились, выпивали, мечтали… Жили мифами, полностью оторвавшись от действительности. Оперировали вымышленными ситуациями, слушали западное радио, которое еще больше подогревало фантастические картины: что всё православие поднимется и так далее, – рассказывал отец Александр о своих впечатлениях от этих дачных встреч. – Вдруг на них сошло озарение, что скоро приближается конец света и что в этом году будут те знамения, которые описаны в Апокалипсисе: будут землетрясения и так далее». Карелин и его последователи собрали массу людей и стали убеждать их в неизбежности скорой и страшной развязки. По словам отца Александра, Лев Регельсон ходил по домам знакомых и говорил им, что скоро будет конец света или, по крайней мере, Москва погибнет.
Отец Александр не придал значения предсказаниям Феликса и уехал в отпуск на озеро Селигер. Однако немалое число людей поддалось на эту провокацию. Трое священников и двадцать мирян распродали свое имущество и уехали из Москвы на Новый Афон. Вокруг Нового Афона был создан миф, что это место святое и там нет нечестивых… Один из поверивших в «конец света» священников без всякого объяснения бросил свой приход и впоследствии был снят со службы. Карелин и его сподвижники ждали грандиозных событий, которые подвигнут к крещению массы, и взяли с собой мешочки с крестиками, чтобы крестить толпы паникующих людей.
Все участники этой истории пережили тяжелый стресс, но никаких апокалиптических событий не случилось. Когда отец Александр вернулся в Москву из отпуска, то с горечью узнал о смятении, которое пережили люди. Он спросил Глеба Якунина, отдает ли тот себе отчет в иллюзорности всей философии Феликса Карелина. Но Якунин упорствовал – ему хотелось верить в реальность этих теорий. В итоге, по мнению отца Александра, Якунин не отказался от философии Карелина, но постепенно стал терять к ней интерес. Его спасли солдатская стойкость и крепкая натура, и впоследствии он принял руководство группой по защите прав верующих. Как считал отец Александр, эта деятельность оказалась самой подходящей и родной душе отца Глеба. С отцом Александром они впоследствии продолжали изредка встречаться и относились друг к другу с большим теплом, хотя внешне их пути разошлись.
Эшлиман, в свою очередь, полностью порвал с Феликсом, сказав отцу Александру о том, что все его представления о нем как о «божьем человеке» никуда не годятся. Однако степень катастрофичности пережитого оказалась для Эшлимана непосильной. Отец Александр пытался поддержать Николая Николаевича, но он настолько изменился, что стал совершенно другим человеком. «Я никогда в жизни не встречался с подобного рода метаморфозой личности, – рассказывал отец Александр. – Весь слой его духовности – очень значительный, насыщенный мистицизмом – смыло начисто, и обнаружился изначальный слой, весьма поверхностный, и мы с ним, будучи перед этим по-настоящему близкими друзьями, – оказались людьми совершенно чужими, которые не только не понимали друг друга, но которым не о чем было говорить». У Эшлимана начались тяжелые депрессии, приглушить которые ему удавалось только с помощью алкоголя. По мнению отца Александра, Эшлиман не был готов к покаянию, не был той открытой русской душой, которая способна на это. Его аристократизм не позволял ему встречаться ни с кем из своих церковных друзей, это было для него тяжело и неприятно – чувствовать себя «в своей тарелке» он мог, только будучи «на коне». «Необычайной одаренности пастырь получил здесь непоправимый удар, который сшиб его с ног совершенно. И это было самое тяжелое крушение человеческой судьбы, которое я когда-либо видел в жизни», – говорил об Эшлимане отец Александр, считавший, что в этой ситуации в значительной степени повинен Феликс. Эшлиман, склонный к экзальтации, не выдержал ежедневного ожидания конца света, знамений и знаков – той истерической атмосферы, которую создал Карелин.
В итоге Феликс остался с Капитанчуком и Регельсоном, но вскоре, как рассказывал отец Александр, по очереди с ними разругался и оказался один. Впоследствии он примкнул к неославянофилам.
Из этой истории отец Александр сделал два существенных вывода. Во-первых, оппозиция возможна только тогда, когда есть на что опираться, а во-вторых, для нее должны быть условия. В случае оппозиции, созданной группой Эшлимана, Якунина и Карелина, наличие этих факторов оказалось иллюзорным. Слишком тонкой была пленка из активных мирян и активных священников. Видя реальную ситуацию, отец Александр считал, что эта деятельность преждевременна, что ничего еще не сделано для того, чтобы можно было выступить. После того как в течение десятилетий церковную жизнь разрушали, а в течение столетий в нее вносились различные искажающие ее изменения, – возрождение требовало совместной, упорной и терпеливой работы в приходах, работы с людьми – христианского труда.
И поэтому отец Александр всё это время был полностью занят приходской и литературной работой. Политику он считал вещью преходящей, а работать хотел в сфере непреходящего. По мнению отца Александра, Церковь воскресала после тяжелейших кризисов только потому, что в ее основании находились не люди, а Бог.
Примечания
- Мэлиб (Мелик) Самуилович Агурский (1933–1991) – к моменту их встречи кибернетик; впоследствии диссидент, отказник, историк, политолог, публицист, один из авторов сборника «Из-под глыб». Под его фамилией о. Александр сдал в печать (1965) рассказ «Виноградник Навуфея» в сборник «Вавилонская башня и другие библейские предания» (М., 1990).
- Метод философствования, созданный Сократом и заключавшийся в раскрытии понятий путем последовательных вопросов, через «испытание». В ходе диалога Сократ вместо того, чтобы утверждать ту или иную истину, задает последовательно вопросы, отвечая на которые, его собеседник сам формулирует дотоле неизвестные ему утверждения («рождает истину»).
- Мария Вениаминовна Юдина (1899–1970) – пианистка, религиозный мыслитель. В юности, помимо музыкальных занятий, посещала в родном Невеле философский кружок, участником которого был философ и филолог Михаил Бахтин. В 1919 году приняла крещение. В круг ее общения входили многие выдающиеся люди, такие как о. Павел Флоренский, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Владимир Фаворский.
- Лев Николаевич Гумилев (1912–1992) – ученый, писатель и переводчик. Археолог, востоковед и географ, историк, этнолог, философ. Создатель пассионарной теории этногенеза. Сын Николая Гумилева и Анны Ахматовой.
- Издана под псевдонимом: Павлов А. Откуда явилось все это? Napoli: Edizioni Dehoniane, 1972.
- Михаил Калик. Фильм «Любить» (Молдова-фильм, 1968).
- Инесса Суреновна Туманян (1929–2005) – советский и армянский кинорежиссер, сценарист. Заслуженный деятель искусств Российской Федерации (2000).
- Туманян И. Пейзаж после меня // Искусство кино. 2006. № 9. Сентябрь.
- Алексей Владимирович Романов (1908–1998) – советский государственный деятель. Кандидат в члены ЦК КПСС в 1961–1986 годах. С 1965 по 1972 год председатель Комитета по кинематографии при Совмине СССР.