Ближайший круг и общецерковная жизнь в начале 1960-х годов
Отец Александр вспоминал о том, что в первой половине 60-х в общецерковной жизни все время происходили кризисы и потрясения. Так, в 1961 году умер митрополит Николай (Ярушевич). «Смерть его была трагической, – рассказывает отец Александр, – потому что он сделал всё для того, чтобы стать угодным в глазах власть предержащих, но в тот момент, когда он перестал быть нужным, он был просто отставлен. Лежал и говорил: “Я ничего не понимаю, не понимаю!..” – он не мог смириться с тем, что человек, которого показывают в советских фильмах, который представлял Советский Союз на бесчисленных конгрессах, постоянно выступая в качестве одного из лучших ораторов, речи которого печатались в “Правде”, вдруг лежит в своем деревянном домишке на Бауманской, никому не нужный».
В 1963 году Анатолия Васильевича Ведерникова в редакции «Журнала Московской Патриархии» сменил митрополит Питирим (Нечаев)1, после чего публикации отца Александра в журнале постепенно прекратились. Митрополит Питирим сказал отцу Александру прямо: «Нам не нужна религиозная философия. Зря вы увлекаетесь Флоренским, Сергием Булгаковым, Бердяевым. Читайте лучше Макария Булгакова»2. «Православно-догматическое богословие» Макария (Булгакова) было написано в ХIX веке и не отвечало тем просветительским задачам, которые ставил перед собой отец Александр.
По воспоминаниям отца Александра, он чувствовал в этот период, что положение ненормально: с епископатом, с «официальной» Церковью у духовенства возникает внутренний раскол, утрачивается доверие, поскольку практически все епископы согласились с реформой. В конце 1962 года отец Александр задумывается о том, как изменить такое положение дел. К этому времени у него было несколько друзей-священников, которые не кончили духовных академий; сам он еще только учился в академии заочно. И отец Александр предложил своим друзьям иногда собираться вместе и обсуждать богословские вопросы, которые их интересуют, а также обмениваться пастырским опытом. Все согласились, тем более что, независимо от предложения, собирались по праздникам и бывали друг у друга на именинах. В этот круг общения входили отцы Дмитрий Дудко, Николай Эшлиман, Глеб Якунин и еще несколько батюшек, всего около десяти человек. Чаще встречались в Алабине у отца Александра, иногда собирались у других участников общения. Тематика разговоров действительно оставалась в рамках, предложенных отцом Александром. Некоторые делились проблемами, которые у них возникали на исповеди, другие поднимали богословские вопросы. Эти беседы, во время которых обсуждалось и положение церкви, отец Александр называл «нашей академией». Обсуждение церковной жизни в отсутствие епископов было одной из самых горячих тем. «Сказать, что епископы нас предали, было бы слишком сильно… – рассказывает отец Александр. – Но я все время настаивал на том, что церковь без епископа – что-то ненормальное. Все-таки преемник апостолов – епископ, а мы только его помощники». В результате отец Александр написал епископу Ермогену письмо, в котором выразил глубокую солидарность с деятельностью владыки по защите храмов от разрушения и с его позицией в отношении Архиерейского собора. И, несмотря на принадлежность к другой епархии, отец Александр от лица четырех священников (Дмитрия Дудко, Николая Эшлимана, Глеба Якунина и себя) обратился к епископу Ермогену с просьбой стать их не административным, а духовным архипастырем, чтобы они могли «чувствовать себя более нормально в своем церковном положении». Эта потребность возникла у них в связи с тем, что архиереи их епархий безоговорочно приняли положения Архиерейского собора 1961 года и никак не выражали неудовлетворенности существовавшим положением дел.
Владыка (тогда калужский епископ) ответил им очень приветливо и обещал приехать. И, действительно, он приехал в Алабино как раз тогда, когда ремонт храма был в разгаре. Он внимательно осмотрел храм, после чего состоялась беседа. Во время встречи владыка сказал много суровых слов в адрес Московской патриархии, считая, что ее программа и дух остаются обновленческими и приспособленческими. Отец Александр и его друзья всё это понимали и сказали владыке о том, что у них нет намерения критиковать Патриархию, но что они просят его стать «их» епископом, чтобы для них было возможным обращаться к нему с теми проблемами, с которыми нужно обращаться к епископу. Владыка ответил на это согласием, и после теплого расставания жизнь потекла дальше.
Отец Николай Эшлиман стал в это время крайне популярным священником. Как и отец Александр, который был на несколько лет его младше, отец Николай тоже был сравнительно недавно рукоположен. Они познакомились еще в 1956 году и очень понравились друг другу. Отец Александр сразу почувствовал в Эшлимане интеллигентного умного человека. «Николай был аристократ в душе, – рассказывал о нем отец Александр, – человек с величественными аристократическими манерами, в нем было что-то артистичное. Он свободно играл на фортепьяно, что-то лепил, рисовал – в нем было что-то от богемы. У него один предок был какой-то знаменитый шотландский деятель, другой – грузинский князь3. Мать его – дворянка, тоже из знатного рода. Яблочков, который изобрел электрическую лампочку, – его двоюродный дед… Его жена Ира, очень живая и симпатичная светская особа – внучка известного деятеля Витте. Их комната в доме на Дмитровке – на Пушкинской улице, напротив Колонного зала – была чем-то вроде салона, где всегда собирались разные интересные люди – пили, говорили, как это в Москве было в те годы принято… Поразительно, кого там только нельзя было встретить».
Николай Эшлиман прошел сложный путь богоисканий, занимался мистикой, оккультизмом, пел в храме – у него был прекрасный бас. По воспоминаниям отца Александра, разнообразные знания Эшлимана были достаточно поверхностными; при этом он был разносторонним и исключительно обаятельным человеком, к нему тянулись люди. Но, как всякий человек барственного уклада жизни, Эшлиман никогда ничего не доводил до конца. Он не закончил своего художественного образования, хотя до определенного момента числился художником и расписывал храмы. Он немного, но очень талантливо, даже захватывающе играл на фортепиано, немного писал и немного пел. Всё у него было понемногу, но всё у него получалось очаровательно. «Много читал и быстро схватывал: пролистает “Науку и жизнь” и уже рассказывает так, как будто он специалист. Это человек, от которого все были без ума. И мы тогда с ним очень подружились», – рассказывал отец Александр.
Когда архимандрит Пимен, любивший Эшлимана и ценивший его истовое служение, стал епископом Костромским, он рукоположил его в диаконы. Позже Эшлиман был переведен в Москву и в 1961 году рукоположен во иереи Пименом, ставшим к тому времени митрополитом.
В священстве Эшлиман преобразился, стал гораздо глубже. Его служение, по мнению отца Александра, было просто потрясающим. Сочетание сильного голоса и глубокого молитвенного настроя, пробудившегося в нем после рукоположения, дало мощный эффект. Отец Николай был человеком, всегда склонным к мистическому видению мира, в то время как отец Александр относился к этому снисходительно, любя его, но часто повторяя, что от мистики до мистификации всего один шаг.
Отец Николай стал прекрасным проповедником, и народ его очень полюбил. Он служил в Куркине, где у него был большой приход, а потом был переведен в Москву. «Я сам присутствовал на его службах и видел, как народ его любит – потому что он был барин в хорошем смысле слова, – рассказывал отец Александр. – Прихожане как-то чувствовали в нем “господина” – это сразу психологически ощущалось. Он действительно был господин, и он естественно принимал такое к себе отношение. Понимаете, у нас, интеллигентов, психология другая. Вот мы с ним приходим в кафе (это было, когда стали вводить самообслуживание), и я говорю: “Ну, пойдем с подносами”. А он: “Нет уж, я этого не могу”, – и зовет девушку: “Девушка, идите сюда!” Вся публика стоит в очереди с подносами, а он договаривается с девушкой, чтобы она пришла и обслужила. Не потому, что ему лень было встать, а это было для него органично – я не могу даже сказать, что это было хоть сколько-нибудь дурно. Некий шарм был органически присущ этому человеку».
В то время они общались постоянно. По словам отца Александра, не было никого, с кем бы он был так тесно связан тогда. Как это иногда случается у близких людей, их связь стала почти телепатической. Иногда они сравнивали, какие проповеди говорили в один и тот же день, и оказывалось, что говорили они одно и то же. Создалось исключительное единство, несмотря на то, что, в сущности, они были очень разными людьми. Отец Николай был обращенным, а отец Александр был с детства церковным человеком. Эшлиман был аристократом, а отец Александр никогда им не был. Между ними было множество других существенных различий, но они действительно стали очень близки. Начало 60-х стало периодом их близкой дружбы, единства, совместной работы, совместных встреч и обсуждений всех приходских и церковных дел. Отец Александр всегда настаивал на том, что решение церковных и приходских вопросов входит в обязанности священника в Церкви.
Отец Глеб Якунин был человеком совершенно другого склада. Он прошел через увлечения йогой, оккультизмом и антропософией, пока судьба не свела его с Александром Менем, под влиянием которого он обратился в христианскую веру еще в период их совместной жизни в Сибири. Глеб был рукоположен во священника Русской Православной церкви в августе 1962 года. «Но это человек темпераментный и страстный, которого всегда в основном интересовала борьба, – говорил о нем отец Александр. – Больше ничего – борьба, и борьба, и борьба! И если когда-то можно было противника сокрушить – для него не было большей радости. Хотя вообще человек он милый и чистой по-своему души».
«На все нападки, гонения и клевету отец Глеб всегда отвечал с воодушевлением воина, – пишет биограф Глеба Якунина Елена Волкова. – Глаза загорались, в голове зрел план защиты или нападения. Он говорил, что воевать за свободу и возрождение России – это его призвание. “Я же из рода военных! Битва так битва”. Военными были его дед и отец. Павел Иванович4 был штабс-капитаном в царской армии, а затем музыкантом в кавалерийской бригаде Буденного. Его сын не махал шашкой и не стрелял – оружием отца Глеба было слово и только слово. Глеб с детства был антисоветчиком и не понимал, почему его отец не присоединился, например, к армии Деникина. Когда умер Сталин, Клавдия Якунина плакала, а ее сын смеялся от радости»5.
В конце 50-х годов начались самые бурные, самые активные антирелигиозные выступления. Если первое постановление Хрущева, направленное против религии и Церкви, увидело свет еще в 1954 году и было посвящено анализу «крупных недостатков в научно-атеистической пропаганде и мерам по ее улучшению», то с 1958 года давление на Церковь осуществлялось не только политически, но и посредством финансового гнета. Так, в октябре 1958 года Совет министров СССР выпустил два постановления – «О свечном налоге» и «О монастырях» – с целью подорвать материальное положение Церкви и сократить число действующих монастырей. С этого момента религиозным объединениям запрещалось продавать свечи по более высоким ценам, чем они приобретались в свечных мастерских, использовать наемную рабочую силу или добровольный и безвозмездный труд паломников. Кроме того, были введены высокие налоги на здания и монастырские угодья. Начало этой хрущевской атаки совпало с рукоположением отца Александра. В это время начались закрытия храмов, пресса была полна враждебных выпадов, и появились первые ответы на эти выпады в самиздате. Так, отец Сергий Желудков6 написал блестящее открытое письмо отрекшемуся священнику Дарманскому7, в котором последовательно разбил все навеянные советской пропагандой сомнительные аргументы отреченца. «Вчитываясь в Вашу статью, – писал отец Сергий, – я сделал открытие: да ведь Вы и не были в христианской религии. Вы верили, что Христос – не человек и что человек не свободен, что Ветхий Завет не отменен, что Библия – учебник естествознания, что небо – шатер, что диавол – с хвостом и т. д. <…> Это была религия страха и невежества. Понятно, она стала разваливаться от посещений лектория»8.
С отцом Сергием Желудковым отец Александр познакомился в 61-м году. Однажды вечером он сидел в домике при церкви, в сторожке, и вдруг постучался человек: небольшого роста, в шляпе, с короткой седой бородой, с очень знакомым, как показалось отцу Александру, лицом. Он приподнял свою шляпу и коротко сказал: «Здрасте, я – Желудков». И они сразу почувствовали душевную близость. «И я вам скажу по своему опыту (за многие годы общения с десятками, сотнями, а может быть и больше, людей), – вспоминал отец Александр, – этот человек своим общением давал удивительно много! Разговор с ним обогащал! Это была совершенно неповторимая личность. Потому что он пробуждал в собеседнике то, что в том еще дремало. Мне он всегда напоминал Сократа; не только своей, так сказать, внешностью, но его способностью стимулировать мысль другого человека, его способностью быть открытым к другому. Это редчайший дар… – как доброта, веселая ирония, смелость суждений»9.
С тех пор отец Александр начал систематически видеться с отцом Сергием. Желудков прошел сложный, зигзагообразный жизненный путь. Будучи старше отца Александра на четверть века, кем он только не был. Работал бухгалтером, занимался архитектурой под руководством известного московского зодчего Жолтовского, работал вольнонаемным при лагере, наблюдал лагерную жизнь; считал, в частности, что Солженицын отразил только черные стороны лагерной жизни, и рассказывал отцу Александру о многих светлых сторонах жизни в лагере.
После окончания Ленинградской семинарии Желудков начал служить. При этом он постоянно стремился найти современную форму выражения для христианского благовестия. Но в это время никакой эксперимент не проходил безнаказанно. Отца Сергия постоянно снимали с одного места и бросали на другое – то настоятель, то уполномоченный. Это был вечный странник! Его служение навсегда закончилось тогда, когда он решил сделать достоянием общественности чудо исцеления женщины на могиле Ксении Блаженной в Петербурге, и это стало известно уполномоченному.
Отец Александр считал его оригинальным мыслителем, блестящим стилистом, неутомимым искателем истины, вносившим в Церковь дух пытливого вопрошания, экспериментаторства, творческих поисков. По воспоминаниям многих прихожан Новой Деревни, в отце Сергии была какая-то наивная детская чистота, и отец Александр, будучи значительно младше отца Сергия, относился к нему с отцовской нежностью.
Отец Сергий решил экспериментально создать некую модель «христианства для всех». Для этого он вел переписку с несколькими корреспондентами на различные социальные, философские, нравственные, богословские и литургические темы, а затем готовил брошюры из фрагментов этой переписки. Впоследствии на основании всей проблематики, поднятой в этой переписке, отец Сергий создал одну из своих первых книг, которая называлась «Почему и я христианин». Ему казалось, что можно найти совершенно рациональные, простые, понятные каждому слова, для того чтобы выразить общую евангельскую истину. «И это была трудная, может быть, в каком-то смысле безнадежная задача, – считал отец Александр. – Но она была благородная, и я понимал нравственную глубину, сердечную глубину его устремлений. Его отзывчивость душевным движениям людей была огромна».
Тем временем разгромы продолжались. Бывший диакон Всехсвятской церкви в Москве А. Чертков, отрекшись от христианства, стал активно выступать против Церкви в журнале «Наука и религия». В 1962 году он опубликовал статью «Святой рождественский обман»10 с критикой статьи Александра Меня «Тайна волхвов», опубликованной в том же году в «Журнале Московской Патриархии»11. В статье Черткова библейские пророки названы «пигмеями духа», а Александр Мень – «православным фальсификатором».
«Я подсчитывал, – вспоминал отец Александр. – В эти годы антирелигиозная пропаганда дошла до того, что в день выходило по шесть-семь десятков названий книг, каждая из которых имела миллионный тираж. В день! Прямо стрельба из “катюш”, из минометов… Храмы закрывались при самых безобразных обстоятельствах: вламывались, входили, надевали шапки и бросались тут же все ломать. Я не могу сказать – я это даже отрицаю, – что непосредственно свыше было дано указание закрывать церкви хамски. Было сказано: закрывайте культурными способами, щадя чувства верующих. Но эти олухи на местах – раз начальство велит – стали душить людей».
На фоне этих событий начались выступления многих активных людей, одним из которых был Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин. Отец Александр познакомился с ним еще летом 1956 года. Они случайно встретились в редакции «Журнала Московской Патриархии», куда Александр Мень пришел к Анатолию Васильевичу Ведерникову. Тогда, будучи уже на третьем курсе института, Александр приехал в Москву, чтобы прозондировать почву по поводу своего поступления в семинарию. Анатолий Васильевич был тогда ответственным секретарем редакции «Журнала Московской Патриархии» и давал Левитину писать статьи для журнала, пытаясь таким образом его поддержать. Когда Александр вышел после разговора с Ведерниковым, он увидел сидящего Левитина. «В очень сильных очках, видимо, очень плохо видящий, черный такой, взъерошенный, очень подвижный, весь какой-то изломанный – он сразу заговаривает со мной и рассказывает мне “тысячу и одну ночь” про себя: сообщает мне с ходу, что он только что вернулся из лагерей, что он был обновленческим дьяконом, что он был учителем, что он сейчас работает учителем, сообщает тут же, что он под псевдонимом пишет статьи в “Журнал Московской Патриархии”», – рассказывал отец Александр.
Из редакции они пошли пешком – и прошли от Новодевичьего монастыря до Кремля. Левитин рассказывал Александру всю эпопею, которую он впоследствии запечатлел в своей книге «Очерки по истории церковной смуты». История церковного раскола глубоко интересовала Александра с юности, поскольку всё его окружение с детства было причастно к этой теме. Никаких книг об обновленчестве тогда не было, и вот Александр встретил живого свидетеля тех событий. Говорить об истории раскола Левитин мог бесконечно. «Да, кстати…» – произносил он между двумя рассказами и начинал следующий рассказ. Левитин показался Александру очень живым. Его поразило, что, пройдя через лагерь и через такие жизненные испытания, он сохранил оптимизм и бодрость. Отец Левитина был евреем, официально крестившимся до революции, но не ставшим христианином и плохо относившимся к религии вообще, а мать была русской, терпеть не могла евреев и быстро ушла от отца. Сам он с детства был религиозен, родился христианином и с рождения находился как бы между молотом и наковальней. Мать ненавидела своего сына за то, что тот сын еврея, а отец не принимал православия сына. Это создало надлом в его психике, и, по воспоминаниям отца Александра, чувствовалось, что Левитин психически потрясен. Его личная жизнь также не сложилась.
В 1943 году Левитин, состоявший тогда в обновленческой церкви, был рукоположен в сан диакона и назначен в клир Неопалимовской церкви в Ульяновске. В 1946 году принес покаяние патриарху Московскому и всея Руси Алексию I и был принят как мирянин. Работал школьным учителем. В 1949 году был арестован и приговорен к десяти годам заключения за то, что в частном разговоре назвал Сталина «обер-бандитом». Реабилитировали его только в 1956-м. Левитин с тех пор проводил в Москве миссионерскую деятельность среди оппозиционной молодежи. Без молодежного окружения представить его в этот период практически невозможно. Один раз в неделю в 1967–1969 годах он устраивал в своем доме «журфиксы», куда мог прийти любой желающий. На них он в основном рассказывал о своей жизни, которую впоследствии подробно описал в изданных в эмиграции мемуарах, и вел политические беседы о положении в СССР и преследовании диссидентов, а также объяснял основы православия.
«Мы с ним расстались друзьями и часто встречались потом, – рассказывал отец Александр. – Единственный раз в жизни у нас была тяжелая ссора, потому что он, благодаря своему невероятному языку, меня сильно подвел, так что некоторое время у нас было охлаждение. Но потом мы снова помирились. Анатолий Эммануилович был человек резкий, но добрый, с очень твердыми, ясными христианскими принципами. У него была некоторая примитивность, прямолинейность взглядов, которая полностью искупалась их цельностью. Люди утонченные, снобы, люди, так сказать, богословски изощренные, считали его ограниченным, чуть ли не пошлым, но это все неверно: его “примитив” был гораздо выше их изощренности, потому что он был очень цельный человек. Это было целостное мышление, целостное сознание, целостная вера, целостный духовный опыт, целостная личность».
Отец Александр считал Анатолия Эммануиловича человеком ортодоксальным, а Желудков назвал его «агнцем в догматическом смысле», считая, что у него не было левых «загибов». При этом Левитин был очень социалистически настроен, полагая, что христианство и социализм необходимо соединить. Его мысль о том, что христианин должен бороться с общественной неправдой, казалась отцу Александру совершенно естественной. Травлю Левитина отец Александр связывал в первую очередь с его еврейским происхождением и резкостью его выступлений. «Это был один из самых светлых людей, которых я встречал: живой, активный, искренне религиозный, хорошо понимающий, что в Церкви есть проблемы, пытающийся как-то на них ответить», – говорил он об Анатолии Эммануиловиче.
Фактически Левитин стал первым автором религиозного самиздата: начиная с 50-х годов он стал писать апологетические статьи и брошюры, выступив в первую очередь против ренегатов. Когда в конце 50-х вышла брошюра отреченца Дулумана12 «Почему я перестал верить в Бога», Левитин немедленно ответил на нее самым решительным образом. Так начался самиздат. Затем он стал писать резкие, обличительные статьи. Почти на каждое заметное антирелигиозное выступление в прессе он отвечал собственным выступлением в духе советского памфлета, написанным в таком же советском стиле. Очень существенным был его вклад в дело защиты Почаевской лавры, монахов и богомольцев которой в 61-м году жестоко травили местные органы власти. Памфлет Левитина привлек внимание общественности к этому беззаконию, а впоследствии был опубликован на Западе.
Однажды, в разгар описываемых событий, отец Александр и отец Николай Эшлиман прогуливались по парку в Петровском, неподалеку от алабинского храма. «Мы гуляли в парке, я сказал отцу Николаю: “Собственно, а почему вот таким несчастным людям писать? Давай соберем факты и напишем конкретно, адекватно и авторитетно, чтобы люди знали”, – вспоминает отец Александр. – Ну что ж, – он настолько пришел в экстаз от этой идеи, что стал меня целовать и вообще вознесся духом горе». Во время очередной встречи с отцом Дмитрием Дудко и с другими священниками эта идея стала обсуждаться в деталях. И в конце концов этот разговор привел их к тому, что говорить о конкретных эпизодах беззаконий власти мало, следует искать корень. Корень зла они увидели в том, что все происходит от попустительства архиереев. Те представители Церкви, которые должны отстаивать дело Церкви, не борются за него. В результате после передачи власти старостам любая староста может в любой момент закрыть храм по своему желанию или по указанию райисполкома. Таким образом, первопричину сложившейся ситуации отцы увидели в реформе 1961 года и стали думать о том, каким образом выступить против нее.
Немаловажно отметить основные вехи внутреннего развития и творчества, изложенные отцом Александром в записях об алабинском периоде его служения:
«1961—62
Пишу “Магизм и Единобожие”. Изучаю Фрейда. Символистов, особенно Белого. Много антропософии. Пушкин. Лескова начал читать много еще в Иркутске. Ибсен. Метерлинк. Познакомился с трудами Тейяра де Шардена13. Нашел в нем родную душу.
В церковно-исторической сфере учителями были Болотов14, Гарнак15, Дюшен16.
1963
Поглощен строительством. Пишу индийские главы “Магизма”. Индия идет полным ходом. Пишу “У врат молчания”».
Итак, с 1960 года отец Александр работает над шеститомной историей религии. «Сейчас, – писал отец Александр, – когда многие люди захвачены духовными поисками, мне казалось важным показать, как человек прошлого искал Бога». Его цель – по возможности доступно изобразить драматическую картину духовного развития дохристианского человечества. Общее название цикла, объединяющее все шесть томов – «В поисках Пути, Истины и Жизни». В этом труде отец Александр осуществил нереализованный замысел Владимира Соловьева и обратился к христианскому осмыслению религиозной истории. «Для каждого, кому близки и дороги вопросы духовной культуры, проблема происхождения христианства должна представлять огромный интерес, – пишет в предисловии отец Александр. – Она всегда приковывала внимание людей: ее пытались понять с самых разных позиций и под различными углами зрения. Но, удивительное дело, даже сторонники весьма далеких друг от друга взглядов обращали внимание главным образом на ту эпоху и среду, в которых христианство возникло. Даже богословская литература, как правило, ограничивалась этим подходом. Между тем Благая Весть, принесенная евангельской проповедью, явилась ответом не только на чаяния людей эпохи Августа и Тиберия. В христианстве завершился длительный всемирно-исторический процесс религиозных исканий человечества».
Первый том, «Истоки религии», посвящен вопросу о сущности и происхождении религии. «Еще в античные времена, – пишет отец Александр, – считалось, что нет ни одного народа, который был бы совершенно лишен веры. Это утверждение сохраняет силу и поныне. Как верно заметил Н. Бердяев, даже атеистов нельзя считать людьми по-настоящему неверующими. В их воззрениях проявляется смутное религиозное чувство, хотя и направленное на земные объекты, личности и идеи. Антирелигиозные доктрины нередко бывают связаны с внутренними порывами мистического характера; идеологические мифы, принимаемые на веру, есть по существу перелицованная религия. <…> Не случайно материалисты, хотя в теории и признают примат экономики, на практике предпочитают апеллировать к “сознанию”, “идеям”, “вере”». Анализируя высказывания и опыт множества ученых и философов разных времен и народов об их понимании Божественного Начала, отец Александр показывает всю многогранность духовных поисков величайших умов человечества. Он приходит к выводу о том, что вера есть «сила, связующая миры, мост между тварным духом и Духом Божественным. И укрепленный этой связью человек оказывается активным соучастником мирового созидания. <…> Религия – это связь человека с самим Источником бытия, которая делает его жизнь полной смысла, вдохновляет его на служение, пронизывает светом все его существование, определяет его нравственный облик».
Примечательна история написания отцом Александром одного из фрагментов «Истоков религии», о которой рассказывает Павел Мень: «…На участке17 построили еще один маленький домик, который за символическую плату сдавали папиному знакомому Якову Андреевичу Абрамову. Он был из старообрядческой семьи, что сказывалось в языке, но никак не в поведении. С ним случилась беда. Он страдал воспалением тройничного нерва, и ему была сделана операция с трепанацией черепа. Он умер на операционном столе. Но врачи электрическим током заставили сердце биться. Клиническая смерть длилась семь минут.
Яков Андреевич рассказал нам, как вышел из своего тела, как проник сквозь закрытую дверь на балкон, как увидел необычное небо и сияющее золотыми лучами солнце (а день тогда был пасмурный), что пережил необычайную легкость, тишину в сердце, покой и радость.
Его рассказ слышала вся наша семья, а потом мой брат полностью поместил его в своей книге “Истоки религии”, в разделе “Парапсихология и неразрушимость духа”. Яков Андреевич пришел из больницы совершенно другим человеком. Мы были потрясены его изменившимся душевным состоянием».
Таким образом, при написании своих трудов отец Александр опирался не только на огромную научно-исследовательскую базу, но и на факты, которые предлагала ему окружающая жизнь.
Второй том повествования, «Магизм и Единобожие», дает читателю глубокое видение истории религии в древнейших цивилизациях. «В мировом религиозном спектре, – отмечает отец Александр, – можно усмотреть и некое существенное единство. Оно определяется самой природой религии, которая опирается на живой опыт веры. Вера же есть, прежде всего, состояние духа, рожденное переживанием реальности Высшего. В ней пробуждается особого рода интуитивное знание, совершается нечто подобное встрече, звучит таинственный призыв». В этой книге отец Александр с предельной ясностью говорит о несовместимости веры с магизмом и язычеством и отвечает на вопрос о том, почему нравственность и Единобожие всегда были тесно связаны. Он рассказывает о путях, которыми человечество выходит из рабства Магизма к свободному Богопознанию. «В магизме более всего выразилось эгоистическое самоутверждение человека, его воля к власти, – пишет отец Александр. – Он всё больше прилеплялся к плотскому, посюстороннему. Поэтому обожествленная природа – Богиня-Мать – легко вытесняла Бога из его сердца. Человек ждал от нее пищи, побед, наслаждений и готов был поклоняться ей и ее детям – богам. Таковы корни натуралистического идолопоклонства». По сути, словом «магизм» отец Александр называет не только языческие устремления людей, но и все механистические формы религиозности. Магизму противостоит уникальное библейское сознание человека, рождаемое контактом личности человека и Бога. Автор «Магизма и Единобожия» говорит не о древних временах, а о современности, о том, что каждого из нас сегодня и всегда на пути подстерегает опасность спутать ориентиры и заменить заботой о материальном или даже внутреннем благополучии стремление к Богу и Истине. Показывая масштабную панораму первобытных религий, отец Александр убеждает читателя в том, что у истоков материальных крушений всегда стояло духовное обнищание.
В третьем томе истории религии, названном отцом Александром «У врат молчания», автор рассказывает о духовной жизни Китая и Индии в середине первого тысячелетия до нашей эры. «В той величественной эпопее, какой является странствие человека на путях к истине, мир Юго-Восточной Азии составляет особую главу, полную глубины и значительности». Этим захватывающим введением открывает отец Александр еще одну страницу духовной истории человечества. Он вводит читателя в загадочный мир восточных религий и показывает, что знакомиться с древними учениями Индии и Китая следует не по современным толкованиям, а по первоисточникам: Конфуцианскому канону и Упанишадам, Бхагавад-Гите и буддистским сутрам. Глубокий анализ древних рукописей, а также эпохи их создания и биографий создателей позволяет автору – а вместе с ним и читателю – понять самую суть восточных учений и их роль в духовных исканиях человечества. «Из всех попыток человека приблизиться к Вечному опыт Индии – один из самых серьезных и знаменательных, – пишет отец Александр. – В этой загадочной стране духовные созерцатели приблизились к самому порогу священного Молчания. Но, пораженные неисповедимой безмерностью Божественного, они оказались не в силах увидеть в Его свете Лика, в Его молчании не услышали Слова… Именно поэтому учения о Брахмане и нирване не стали последней истиной, открывшейся дохристианскому миру, и именно поэтому они разделили общую судьбу: брахманизм вылился в индуистское язычество, а философию Гаутамы заслонил популярный буддизм. <…> И все же жизнь и проповедь Гаутамы были одним из величайших событий в истории духа. Значение его отнюдь не исчерпывается нравственным или философским содержанием учения Просветленного. Величие Будды и его предшественников заключается в том, что они провозгласили спасение главной целью религии».
Таков, по мысли отца Александра, итог религиозных исканий великих мудрецов и духовных учителей Юго-Восточной Азии на пути восхождения человечества к Богу.
Примечания
- Митрополит Питирим (в миру Константин Владимирович Нечаев; 1926–2003) – епископ Русской Православной церкви, митрополит Волоколамский и Юрьевский. С 1963 по 1994 год возглавлял Издательский отдел Московской патриархии. После провала ГКЧП в августе 1991 года священник Глеб Якунин, по ознакомлении с некоторыми документами в архиве КГБ СССР, опубликовал выписки из отчетов 5-го Управления КГБ о работе с агентами-сотрудниками Московской патриархии, в частности с агентом «Аббат», которого он отождествил с Питиримом Нечаевым.
- Эту цитату отец Александр привел в разговоре с Зоей Маслениковой.
- Князь Давид Назаров, выехавший в XVIII веке из Грузии с царем Вахтангом в Россию.
- Павел Иванович Якунин и Клавдия Иосифовна Здановская – родители Г. П. Якунина.
- Волкова Е. Глыба Глеба. СПб.: Дом Галича, 2021.
- Сергей Алексеевич Желудков (1909–1984) – церковный писатель, священник Русской Православной церкви, богословский модернист, сторонник богослужебных реформ, участник правозащитного движения.
- Павел Федорович Дарманский (1928–2002) – в 1946 году возглавлял баптистскую общину. В 1955 году окончил Ленинградскую духовную академию, кандидат богословия. До 1958 года служил в церкви Праведного Иова на Волковом кладбище в Ленинграде. 11 февраля 1958 года написал заявление уполномоченному Совета по делам РПЦ об «окончательном разрыве» с Церковью. 22 февраля в «Комсомольской правде» было опубликовано его антирелигиозное письмо. Выступал с атеистическими лекциями.
- «Почему Вы порвали с религией?» Открытое письмо священника Сергия Желудкова бывшему священнику П. Дарманскому. ЦГА СПб. Ф. 9324. Оп. 2. Д. 74. Л. 165–174.
- Из выступления о. Александра Меня на вечере памяти о. Сергия Желудкова 5 марта 1989 года.
- Наука и религия. 1962. № 12.
- Журнал Московской Патриархии. 1962. № 1.
- Евграф Каленьевич Дулуман (1928–2013) – выпускник МДА. Его первая антирелигиозная брошюра «Почему я перестал верить в Бога. Рассказ бывшего кандидата богословия» (М., 1957) активно популяризировалась в России и была переведена на многие языки.
- Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – иеромонах, французский католический мыслитель, ученый-палеонтолог.
- Василий Васильевич Болотов (1853–1900) – православный богослов и историк Церкви.
- Карл Густав Адольф фон Гарнак (1851–1930) – немецкий лютеранский теолог либерального направления, церковный историк, автор фундаментальных трудов по истории раннехристианской литературы и истории догматов.
- Луи Дюшен (1843–1922) – священник, французский католический историк древней Церкви.
- Имеется в виду дачный участок семьи Меней в районе станции Отдых.