«Круги»

Почти каждое воскресенье, да и в “отцовскую” среду, после службы, когда подходили к кресту, отец осторожно указывал мне на нескольких человек, которых я должна была “увести” с собой, домой и там он с ними будет разговаривать. Потом подходил еще кто-то и еще, и порой накапливалось человек 12-15, и все мы устраивались, конечно, ближе к чаю, на кухне, и гудели, смеялись и говорили о чем-то в ожидании отца. Многих из них я так и видела - в этот единственный раз. Чаще и вообще постоянно бывали все же люди, давно находящиеся в приходе, не все были близки мне, но со многими завязалась и чудесная дружба.

Однажды (летом) заболела Мария Витальевна и выказала желание “болеть” у меня. Сама я тогда все еще использовала матрац вместо постели и для Марии Витальевны принесли раскладушку. Ее мучили судороги в ногах и очень ослабло сердце. Не изменяя себе, она все старалась выпроводить меня из дома, зная, что я люблю ездить в Москву, к Розе Марковне, друзьям, ходить по музеям или просто бродить по городу. Но не тут-то было. Да и “Москва” сама приезжала навещать Марию Витальевну в любой день и время. И вот в одно из воскресений (отец причащал Марию Витальевну каждое воскресение и “свою” среду), как обычно приехала Л.З. любимая всеми наша Л., врач, которая и “вела” Марию Витальевну и которой та подчинялась неукоснительно, но - неколебимо противясь только одному: дожидаясь отца Александра с причастием, она не притрагивалась не только к еде, но и воде. Мы все переживали по этому поводу и в то воскресенье, когда ко мне зашли (начиная с болезни Марии Витальевны все “разговоры” отца у меня отменялись и “доступ” был только для своих) Л., С.К., С.Р., Н., еще кто-то, Л. вышла из комнаты (а мы, конечно, устраивались на кухне) после осмотра Марии Витальевны и молча уставившись в окно, твердо сказала: “Она-долж-на-есть. Вот сколько сейчас времени? Сколько? Почти час. А она еще ничего не ела. А когда придет отец? Кто знает, когда придет отец?! Всё. Я сегодня же скажу ему, чтобы он приказал ей есть перед причастием...ну или хотя бы пить воду”. “Она не послушает”, “ты Марию Витальевну не знаешь?”, “отца послушает”, “как бы не так!”, “вот увидишь”, “посмотрим” - закудахтали мы в голос, забыв о том, что до сих пор, стараясь не тревожить Марию Витальевну, говорили тихо и только дымили сигаретами и пили чай. Еды как таковой у меня в доме почти не бывало, так, обычные картошка, молоко и сыр. Когда же М.В. лежала у меня, я каждый день варила любимую ею гречку, покупала творог, сметану, пекла блинчики и все вспоминала, как смешно “фыркала” Мария Витальевна, когда несла на блюдце - почти на вытянутой руке! - отцу в кабинет добытые нами кальмары, которые отец очень любил. Она ставила блюдце на стол и морща в улыбке маленькие губы и нос, почти брезгливо произносила: ”Фу!...Не понимаю, как можно есть такую гадость!” На что отец незамедлительно отвечал: “А ты? - и с почти по-детски обиженным и виноватым лицом смотрел на нее. - Дожила до 80 лет, а питаешься, как ребенок - творожок, сметана, молоко...”, - и с наслаждением уплетал ускользающие от вилки кусочки кальмаров. Они улыбались друг другу - Мария Витальевна с любовью, отец - виновато...

Наконец раздался тройной звонок - отец, и я кинулась открывать дверь. Он вошел, как всегда, сияя, улыбаясь всем нам, быстро расспросил всех обо всем, мгновенно выпил налитую ему чашку чая и раскрыв портфель при нас же надел поверх пиджака рясу, осторожно достал расшитую Дароносицу и наконец оглядывал нас растерянными глазами. Тут Л. и сказала ему о том (сказала строго, почти непререкаемо), что он должен заставить Марию Витальевну не ждать его и хоть что-нибудь есть до его прихода. “Уже два часа! Она-бо-ля-щая. Она должна вас послушаться. Вы ее духовник, наконец...” А отец уже шел по узкому коридорчику и - вдруг остановился и умоляюще посмотрел на нас. Лицо его было растерянным и бледным, хотя и глаза и губы пытались удержать улыбку. “Она меня не послушает”, - неожиданно громким шепотом выговорил он. “Вас не послушает!? - охнула Л. - Ну сделайте что-нибудь. Она должна есть, она очень-очень слаба”. Отец все стоял в нерешительности в коридоре и поглядывал то на дверь комнаты, то на нас и вдруг сделав к нам шаг, склонился слегка и как бы всем нам на ухо, но внятно произнес: “Я-ее-бою-сь!” На какую-то долю секунды воцарилось молчание, а потом все, не выдержав, грохнули смехом. Отец махнул рукой и решительно направился к комнате, где лежала Мария Витальевна. Сосредоточился он в полсекунды: вытянулся, лицо стало бледным и строгим и он осторожно приоткрыл дверь...

С этого дня перед причастием на столике Марии Витальевны я оставляла маленькую кружку со святой водой и просфору - все...

Все, кто наезжал в Новую деревню, были для меня не только “своими”, “родными”, но как бы и единым целым - неразделимым и соединимым в любой момент. И однажды отец довольно резко и прямо разубедил меня в этом, навсегда покончив с иллюзией, в которой я пребывала почти два года после своего крещения. Он предложил мне прокатиться с ним в Москву, заглянуть в книжные магазины. Мы стояли уже за оградой храма и чья-то машина поджидала отца. Он так и сказал: “Пойдемте, прокатитесь со мной...” Физиономия моя, когда отец почти сразу после службы уезжал куда-то, тут же сникала и становилась хмурой, а то и обиженной. Но как только возникала вот такая возможность - побыть с отцом и рядом, и наедине - мозги мои будто спекались и ни одной путной мысли в них не рождалось. Этот “эффект приближения к отцу” (как я его называла) был знаком мне с самого начала пребывания в Пушкино. Идешь, бывало, к исповеди, по заветной дороге и чем ближе к храму, обнаруживаешь вдруг, что ни одной “проблемы” или хотя бы вопроса вспомнить не можешь - нет их! Улетучились, испарились. Начинаешь лихорадочно вспоминать, что же хотела сказать, о чем спросить - и ничего не можешь вспомнить. Но - идешь, и приходишь в совершенном уже смятении и - пустой, ничего не ожидая и не желая, так, смутная и жалкая и жалобливая надежда, что отец поможет...Позже мне конечно пришлось научиться справляться с этим “эффектом”, но почти до конца - первое, короткое мгновенье реакция оставалась одна и та же - ступор, столбняк...Поэтому и сейчас я отреагировала на отцовское предложение совершенно по-идиотски, сказав, что в машине меня укачивает. Но он уже властно обнял меня за плечи и подталкивал к машине: “Ничего...Все обойдется”. Я забилась в угол, потому что рядом, в другом углу, уже сидела молодая женщина и открыто и тихо плакала. И как только отец устроился рядом с водителем, нашим прихожанином, он тут же повернулся к этой женщине и ни слова не говоря, просто взял ее руки в свои, потом быстро отнял их и повернувшись лицом к дороге, сказал: “Да...Думаю, что вы должны поступить именно так...Вы сможете, Н., вы - сильная... Да”. У меня же была странная способность мгновенно отключаться и не слышать того, чего мне слышать, как я считала, не полагалось. А если уж я была, как сейчас, буквально прижата в угол, то и слыша, о чем говорят, я не сосредотачивалась на разговоре и позже просто забывала, о чем он шел. Так было и сейчас и я смотрела в окно, на мелькающий за ним пригород Москвы, улицы и обратила только внимание на то, что Н. давно перестала плакать и разговаривая с отцом, даже смеется. Тогда я тоже “выскочила” из своего угла и посматривала на всех троих, весело о чем-то переговаривающих. Как только отец заметил это, он тут же всем корпусом повернулся ко мне и смеясь глазами, сказал: “Ну, а вы что хмуритесь?...Так...- он вдруг потянулся за портфелем, достал оттуда записную книжку, вырвал листок из нее и поглядывая на меня, проговорил: “Я сейчас ваш портрет нарисую...”Я возвращаю ваш портрэт”, - пропел он именно через “э” и смеясь, действительно протянул мне маленький листочек, на котором тремя штрихами была сделана пасмурная физиономия с опущенными уголками глаз и губ. (Он и сейчас хранится у меня). Мы посмеялись, развеселясь и скоро Н. вышла у какого-то метро, а мы проехали еще немного и вышли у Калининского проспекта. Отец действительно стал заходить в разные маленькие книжные лавочки и охватывая прилавок одним взглядом, быстро и остро, не задерживаясь, выходил. Я почти бегала за ним, так стремительно и вольно он ходил, успевая при этом комментировать новшества на улицах и что-то несущественное говорить мне. Наконец мы остановились в начале старого Арбата и отец сказал: “Ну...вот. Здесь мы простимся...Меня ждут в одном доме...” Я отреагировала мгновенно и не размышляя: “А мне нельзя туда?” Отец помолчал, посмотрел вокруг, потом на меня и неожиданно подхватил за локоть и потянул ближе к домам, мы-то стояли прямо в водовороте прохожих. “Понимаете, Светлана, там ждут меня. Представьте себе, что мы с вами договорились о встрече, а я прихожу еще с кем-то..” - он смущенно и настороженно улыбался, а я почти прервала его: “О, это-то я как раз прекрасно понимаю...Но я о другом...Я думала, что все наши “круги” соединяются, должны бы соединяться, разве нет?” Отец откликнулся тоже мгновенно, протянув категорически: “Не-ет! Нет! - и лицо его посерело. Я видела такое впервые и потому и испугалась и растерялась и сказала торопливо и машинально: “Ну конечно, конечно, отец... Простите, я...пойду?” Но отец словно не слышал меня и пройдя еще немного вперед по Гоголевскому бульвару, уже спокойно сказал: “Вы правы, конечно...Но, поверьте, мне это не трудно, - он смущенно улыбнулся. - В идеале...это должно произойти ...когда-то...” “Но не сейчас, - продолжила я. - И все это вы...на вас, - выговорила я потрясенная открытием и поэтому почти желчно продолжила: “Вы как пчела, которая лепит улей...этой...этим, как ее...Ну я не знаю...Короче, все это вы...” “Ну зачем же так мрачно...не только на мне, многие помогают”, - отец не оглядывался на меня. - Не все сразу, не все сразу...Постепенно, потихоньку все налаживается... - он взглянул на меня улыбаясь и остановился. Взял меня за плечи и почти весело и шутливо спросил: “Сколько вам лет?” Я сказала. Он крутанул головой и сказал: “Нет, я о другом возрасте”. “Ну...два”, - ответила я нехотя. “Вы еще эмбрион. Вы многого не понимаете...в механизме общины что ли...Зато в другом...обскакали многих миль эдак на сто, то есть лет на 5-6...Так-то...Да...Ну, прощайте, мне пора...Я уже пришел, а вы направляйтесь прямо к метро,” - отец снова и горячо и смущенно улыбнулся, как-то очень обстоятельно благословил меня и тут же повернув назад, не оглядываясь, быстро и размашисто зашагал по бульвару в сторону Арбата. Я же - пошла по тысячу раз хоженому Гоголевскому бульвару к Кропотке, своей Кропотке, Остоженке, где жила с 78 по 81 год, еще не зная-не ведая о существовании отца Александра, но уже вплотную (через новых знакомых) приблизившись к одному из “кругов” его, опять же не предполагая, что это - любимейшая семья отца Александра. Кунины. И моя будущая крестная - Роза Марковна Гевенман-Кунина.

Как-то когда народу у меня собралась тьма и все почти незнакомые и молодые (позже выяснилось, что это было что-то вроде “смотрин” для рвущихся к отцу друзей и знакомых наших прихожан) и мы колготились, взбудоражено и шумно на кухне, пристраиваясь на корточках у стенок, стоя и на двух пеньках, уложенных уже и покачивающихся под нами, когда выпито было несколько литров чая и подъедено все, что съесть можно, пришел, наконец, отец - и присоединился к нам, а не зазвал сразу же кого-то в комнату. Все как-то сразу притихли, но ненадолго. Посыпались вопросы, все с теми же шутками, насмешкой, а на ответы отца раздавался общей хохот до слез. Но постепенно все присмирели и говорили уже не в голос, а шепча что-то друг другу на ухо. И тут один из молодых людей спросил о чем-то таком наивном, что вопроса я не запомнила, а отец вдруг сказал, смешно поморщась и дергая себя за рубашку:

-Это все мелочи... блохи, блохи, - и он показывал, как он будто сдергивает их с рукава.

Все рассмеялись, а отец неожиданно продолжил, поглядывая на мальчика:

-Не ловите блох... Это скучное и неблагодарное занятие... Надо подняться на ту высоту... в те леденящие просторы духа, где они жить не могут, отомрут и оставят вас... Вот так, молодой человек... Ну что ж... Займемся делом?

И он подхватил кого-то под локоть и увел в комнату...

А потом, довольно поздно, около семи вечера, я провожала отца на электричку. Мы шли медленно, я жутко устала от шума и почти беспредметных разговоров (кстати, ни одного, кажется, из бывших у меня сегодня, я больше так и не видела; похоже, «отбор» был суровый). Отец, тоже задумавшись о чем-то, смотрел только под ноги. Неожиданно он оглянулся на меня и спросил-сказал:

-Устали...

-Ужасно, - ответила я сразу. - Они такие... маленькие.

-Ну, это еще поправимо, - усмехнулся отец. - Года, эдак, через... а может и раньше, кто знает...

И не закончив, он вздохнул и оглянулся по сторонам.

- Да... Невежество, возведенное в норму... Тяжело видеть это в молодых...

И тут меня взорвало и, кое-как сдерживаясь, я выпалила, яростно жестикулируя:

- А я просто схожу с ума, я ненавижу их пошлость, самодовольство, невежество... Я теряюсь перед ними, понимаете, теряюсь... Мне нечего им противопоставить... Это ужасно. Ненавижу!

А отец... - казалось, вспышка моя его только развеселила - поглядывал на меня насмешливо и серьезно одновременно, потом взял меня под руку и пошел быстрее, глядя прямо перед собой, а я все вырывалась и дергала свою руку, но отец не отпускал.

-Да, это замечательно, - проговорил он вдруг, - все замечательно.

-Не понимаю, что такого замечательного вы находите в том, что я так психую, - проворчала я и выдернула, наконец, свою руку из отцовской.

-Ну, психовать, конечно, не обязательно, - он, смеясь, посмотрел на меня. - А, в общем... реакция ваша верная... Но это ведь от беспомощности...

-А я о чем говорю? - прервала я отца. - Именно от беспомощности. Но есть же, наконец, праведный гнев... Уж столько о нем говорится в Библии, в Евангелии...

-Конечно... есть гнев праведный, - произнес отец как-то отстраненно. - Но ваш гнев... бесплоден, как и всякий другой, впрочем. Вы злитесь, потому что не знаете, как противостоять... глупости, хамству и тому же невежеству. Но... Но! Вы - знаете... Знаете, знаете.

Отец тоже приостановился, потому что я столбом встала и смотрела на него сосредоточенно и испуганно.

- Пойдемте, - и он снова легко сжал мой локоть. - Итак, назовите мне хотя бы одного человека, глупость или невежество которого окончательны и бесповоротны... Нет такого человека. Таких-лю-дей-нет! - отчеканил отец.

Я шла молча, уставившись в землю и не реагируя.

-Ну, хорошо, - сказал отец уже не столь вдохновенно, - если вам кажется, что вы встретились именно с таким человеком - не общайтесь с ним, бегите его, это вредно и даже опасно... Вы еще не настолько крепки, чтобы воевать с монстрами...

-Но это не выход, - бесцветно и почти про себя бормотнула я.

И тут отец только что не подпрыгнул, во всяком случае, он резко остановился, слегка отпрянул от меня и ошеломленно и радостно протянул-пропел:

Правильно! Правильно! Это - не выход. Но пока... пока. Впрочем, вы все знаете сами, - он коротко взглянул на меня и бодро пошел по аллейке, ведущей уже прямо к станции.

-Ох, да ничего я не знаю, ничего не знаю, понимаете, ничего, - снова взорвало меня.

Тогда отец крепко сжал мой локоть и, глядя прямо перед собой, твердо сказал:

-Хорошо... хорошо, я вам скажу... Бессмыслице, глупости, нелюдям, как вы любите повторять, надо противопоставить смысл и красоту. Как это сделать? А вот как. Вместо того, чтобы злиться и все проклинать, надо заражать этот мир прекрасным. «Вы соль земли... Вы свет миру». Все очень просто. А знаете, где мы можем это делать? Нет, не знаете. Вот здесь, - и он вдруг резко выбросил руку вперед. - Да, только здесь и так - на расстоянии вытянутой руки, понимаете. Не больше. И не надо никаких подвигов. Подвигов мы должны требовать и ждать только от себя. А по отношению ко всем - и ко всему - остальному мы должны быть благожелательны, терпеливы, добродушны, любовны, красивы и умны.

И тут отец вдруг остановился, повернулся ко мне и насмешливо, но все еще горя глазами, спросил:

-Ну, как? Вы все запомнили?

-Надеюсь, - едва выдавила я, чуть не плача - от счастья ли, от печали, пронзившей ли ответственности? От счастья высоты и боли, невозможности эту высокость и радость длить в себе постоянно...

На первую платформу подходила какая-то электричка и, встрепенувшись, отец сказал:

-Моя... Я еще успею... Ну... с Богом...

И - побежал, побежал и все тут! Я ошалело смотрела ему в спину и рассмеялась, наконец, но не уходила: ждала, когда отец сядет (и успеет ли?) в поезд, метров сто было до него.

Я увидела, что отец вскочил в ближайший вагон, и оставалась стоять, как вкопанная. И вдруг - уже в дверях электрички отец весь повернулся ко мне лицом и размашисто, жестом во всю дверь вагона, совершил крестное знамение...

Конечно, были в приходе люди старше меня - и по возрасту и по чину (что говорить, некоторые это прямо подчеркивали). И «дружба» у меня с ними не складывалась - я не напрашивалась, они же от отношений приятельски-простых уклонялись. Меня это нисколько не удручало. У меня был свой круг друзей: как-то легко и сразу (от начала) я вписалась - и была принята людьми, лет на 10-12 младше меня. Внутри там тоже были проблемы (у каждого свои), но не было ни высокомерия, ни притязаний на лидерство, ни отстраненности - «народ» был прост, приветлив, открыт, и с ними было ясно, легко и радостно. Одних я искренне любила, другими - восхищалась, с третьими у меня завязалась доверительная истинная дружба. И - что характерно и удивительно, из этой сплоченной «команды» только два-три человека нечасто, но бывали у меня для «приватного» разговора с отцом. В большинстве же своем каждый из них уже прошел стадию «руки» отца Александра. И потом - все они были и молоды, и не одиноки.

Ну а те, кто был старше меня лет на 8-10, держались особняком, а порой и не слишком дружелюбно - от необоснованного права на первенство, заносчивости и напускной холодности. С ними мне было трудно, и без особой необходимости я старалась не приближаться к ним, то есть буквально - держалась в стороне. Их, в общем, было немного, но - увы, вот они-то как раз нередко посещали «меня» - у меня дожидались отца Александра.

Как-то летом отец собрал у меня человек 10 - «старожил» и умниц нашего прихода для разговора о возможном открытии библейского журнала. Это были замечательные люди - теплые, светлые, благожелательные. Но - среди них были и те два человека, которые, приходя ко мне, прикладывались к моей руке, а потом без церемоний, со словами «я сегодня очень устал», заваливались на диване в комнате и просили принести им чай. Я не бунтовала, до поры до времени, но, к сожалению, и отцу о своем иссякающем терпении не «докладывала»...

Все было замечательно, и я легко и без претензий выполняла роль «хозяйки», то есть стол был накрыт, чашки расставлены, все, что было принесено в дом, выставлено и выложено. Я только бегала заваривать чай и потом предлагала его. Ни малейшего унижения в этом полном и покорном услужении «патриархам» я не испытывала. Я делала это всегда, когда отец приводил и совершенно незнакомого человека (или нескольких) для беседы-оглашения, крестин или венчания.

Но в тот раз в ситуации было огромное и очень неприятное «но». Вот уже почти месяц у меня не работал в туалете бачок - треснул, и воду надо было сливать из ведра, стоящего рядом. И на этот раз отец вдруг обратил на это внимание (и понятно, почему).

-Что у вас с бачком? - спросил он у меня, когда мы оба оказались на кухне.

-Сломался, треснул. Понятия не имею, что делать.

-Ага, - бодро сказал отец. - Будем иметь в виду, - и вернулся в комнату.

Там уже вовсю шла беседа о том, кто будет редактором, какой концепции надо придерживаться, «у кого» печатать, делать ли журнал цветным или черно-белым и прочее. Я за столом не сидела, а только присаживалась на пенек у стены и зорко и весело следила за тем, чтобы у всех был чай и что-то к нему. Через какое-то время мы снова с отцом оказались одни на кухне.

-Надо что-то придумать с бачком, - снова заметил он. - Можно поискать на свалках. Сейчас часто выбрасывают вполне «здоровые» вещи. Правда... - и он взглянул на меня вопросительно.

-Да знаю я, уже смотрела, и ребята мои даже в Москве смотрели. А-а, - я махнула рукой. - Да все уже знают... Не новый же покупать. Нет у меня денег таких... да и никаких вообще.

Сама того не замечая, я стала «заводиться».

-И никто ведь не спросит даже, будто так и должно быть - ведра таскать и поднимать, - я была уже почти в ярости. - Вон там, - мотнула я головой в сторону комнаты, - сидят два молодца - ручки целуют, цветочки носят - а это не про их честь... Небось, когда у вас замок заест или дверь скрипнет, четверо приезжают: один гвоздик подержать, другой молотком стукнуть, третий дверь подержать и маслом залить... А тут...

Отец смотрел на меня так растерянно, что я замолкла, но ненадолго.

-Что - неправда? Ведь так оно и есть... Приход называется...

Отец не пытался остановить меня, только один раз на какие-то очередные мои обвинения он вдруг поморщился и сказал:

-Ну, это уже неприятно, постойте...

Но я на это вспылила еще больше:

-Неприятно?! А мне противно, противно и обидно, - уже почти кричала я.

-Ну, все, достаточно, все.

Отец сказал это так тихо, что я тут же замолчала, а взглянув на него - опомнилась.

-У-у-у, дикий человек! Тигр! - отец крепко обхватил меня всю. - Зачем вы все это копили в себе? Мы же договаривались - ни-че-го не держать за пазухой! Ну?!

-Очень больно, и горько, и обидно, - все еще порыкивая, выдавила я, вырываясь из отцовских рук.

Он отпустил меня и как-то очень спокойно и не глядя на меня сказал:

- Мы что-нибудь придумаем... Пойдемте, - и тут же повернулся и прошел по коридору, а я прихватила чайник и пошла следом.

В комнате стояла тишина, и только тут я поняла, что все всё слышали - я кричала на отца. Но я была еще с пылу с жару - и у меня лишь мелькнуло «ну и пусть!» - и спокойно спросила, кому горячего чаю... Отец уже бодро устроился за столом и только улыбнулся вопросительно, оглядывая всех - он был очень бледен, а я чрезмерно вежлива. Разговор длился еще с полчаса, и потом все стали расходиться. Отец уходил последним - с Марией Витальевной, и снова обнял меня, благословил, улыбаясь, и они ушли.

Назавтра (должно быть, это была суббота) после всенощной, когда я забежала на кухню, Мария Витальевна сказала, что отец просил меня зайти к нему. Не раздумывая, я тут же и приоткрыла дверь кабинета - и так осталась стоять в проеме и держась за косяк. Как я не потеряла сознания сразу, не понимаю, но то, что я начисто забыла обо всем и, прежде всего, - себя, это правда.

Было еще совсем светло, но именно слева в окошко кабинета падали лучи заходящего солнца - и на отца, потому что он сидел в кресле, которое сейчас необычно было придвинуто к противоположной двери стене, к стеллажам с книгами. Но ни стеллажей, ни книг было не разобрать - все тонуло в мягком палевом свете солнечных лучей. И отец тоже - он сидел в кресле, как царь на троне. Выделялись только руки, свободно лежащие на подлокотниках, и чуть опущенная голова под шапкой полуседых волос казалась отчего-то огромной, а глубоко запавшие глаза смотрели на меня исподлобья, грозно поблескивая матово-черными зрачками. И все это, увы, не метафора. Я ослепла от этого зрелища и впервые, пожалуй, поняла, что значит и как это бывает, когда «душа уходит в пятки». «Аслан», - только и успело мелькнуть у меня в голове, которая вот-вот готова была взорваться.

- Проходите, - словно и не отец, сказал кто-то.

Я сделала два шага к столу, в угол между шкафом и столом, не отрывая глаз от отца. И только ткнувшись в стул, который умудрилась не заметить, наконец, смогла опустить глаза. Но это было напрасно - напрасно было надеяться, что не видя того, что я видела, я не буду сейчас уничтожена в пепел. И вдруг мне стало все совершенно безразлично, и я посмотрела на отца снова. Что произошло, я не могу понять: взгляд отца был все таким же - неподкупно суровым, твердым и так далее, но - это был все же взгляд отца Александра, а не безнадежно царственный и немилующий взгляд Властелина.

-Думаю, что нам придется расстаться, - раздалось тихо-громовое.

-Как это - расстаться, - не то спросила, не то повторила я ровно.

-Вам ведь не нравится мой приход.

Голос отца все больше становился похожим на голос отца, несмотря на то, что пока он был все еще почти без интонаций.

-Приход? - переспросила я, морща лоб (я почти ничего не соображала и говорила механически). - Очень нравится приход.

-Тогда чего же вы хотите? - отец продолжал сидеть все в той же позе и даже, кажется, не оборачивался ко мне.

-Сказку сделать былью, - сказала я вдруг, для себя же неожиданно и насмешливо.

-Это невозможно, - быстро и резко сказал вдруг отец, - невозможно... вашими методами.

Краем глаза я увидела, что он как-то шевельнулся в кресле, но сама я так и не могла поднять головы.

-Разве у меня есть методы? - проговорила я почти для себя. - У меня только желание...

Ошибаетесь. Глядя со стороны - а оно всегда видней - вы полны энтузиазма все разрушить, ну, или не все, но то, что вам не по душе. Как поется в другой песне: «до основанья, а затем...»

И тут я посмотрела на отца и посмотрела с ужасом.

-Да, да, - он все еще не снимал рук с подлокотников, но взглянул на меня усмехаясь. - Это, как мы знаем из истории, методы революционные. И с христианством они несовместимы.

Я не выдержала и закрыла лицо руками - ничего более страшного, более уничижительного услышать я уже не могла.

-Революционерка... Но почему? И что же мне теперь делать - повеситься?

Несмотря на то, что я все это почти прошептала, отец услышал и сказал, наконец, более мягко:

-Ну, зачем же так сразу - вешаться... Видите ли, Светлана, я - пастырь, как вы сами верно заметили когда-то. Да, так вот, никого, ни одного человека из своего прихода я в обиду не дам. Чего бы мне это ни стоило... каких бы жертв мне это ни стоило.

И тут я расплакалась, да так жарко, что в секунду лицо стало мокрым, а глаза вспухли, и, продолжая реветь, согнулась пополам и только причитала:

-Я так больше не могу, я так больше не могу.

Отец поднялся с кресла, а я, напротив, опустилась на стул, который и без того подкашивал мои колени, потому что я все время упиралась в него. Отец прошел по кабинету до дверей и обратно и, стоя ко мне спиной, сказал:

-Это трудно, я знаю, да. Но без этого, без терпимости, смирения нельзя, понимаете, Светлана, нельзя без этого. Это - основа, основа всего, отношений человеческих, мироощущения, веры, веры как доверия...

Я услышала, как отец снова сел в кресло, и постаралась унять слезы и выговорила, наконец:

-Простите меня, отец, Бога ради, простите, - и встала, чтобы уйти, и пошла к дверям.

Я была уничтожена и, впервые за три года, уходила от отца побитой собакой, и не хотела, чтобы меня утешали или жалели.

-Светлана, - услышала я как бы издалека и нехотя оглянулась: быть такого не могло, чтобы отец не знал, что мне сейчас нужно. - Так и уйдете, не прощаясь?

Отец внимательно смотрел на меня исподлобья и подергивал усы.

-Из прихода не уйду, хоть убейте, - едва выговорила я тихо.

Отец хмыкнул и, оказавшись вдруг рядом, благословил меня:

-С Богом... воительница. До завтра.

Не помню, как я провела остаток дня до ночи, о чем думала, плакала ли, каялась, «спорила» ли с отцом - ничего не помню. Но утром я шла в храм с благословенным магнитофоном в сумке как-то странно, необычно - медленно, не торопясь и чувствуя удивительную легкость, покой и свободу.

А после литургии отец неожиданно «выудил» меня из окружения друзей и, отведя за локоть чуть в сторону, сияя всем лицом - и вообще всем - молча протянул мне две книжки. Одна была ксероксом с чего-то, а вторая... О Боже, это был маленький старинный и старенький молитвослов с золотым обрезом, с коричневой корочкой обложки и похрустывающими листками. На первом слева листке была короткая размашистая подпись отца Александра - АМень. Я успела только прижать это сокровище к груди, а отец уже исчез. В кабинете я застала его много позже и, все так же прижимая к себе обе книжки (ксерокс был Льюиса «Письма Баламута»), стояла в дверях, сияя восторгом, благодарностью и просто счастьем, и не могла выговорить ни слова. Отец сидел за столом, пил чай и молча поглядывал на меня с лукавой усмешкой.

-Отец... у ме-ня-нет-слов, нет-слов... - протянула я, на мгновенье отрывая книги от себя... - Спа-си-бо... М-м-м! Какое чудо! Смотрите, здесь даже пятнышки от свечек остались!

И вдруг я вспомнила и сказала, быстро и не задумываясь:

-А «Баламута» я читала... он мне не очень понравился, - помню, что я даже поморщилась.

-Это потому, что у вас еще не было таких искушений, - спокойно выговорил отец, продолжая пить чай.

-Откуда вы знаете? - спросила я недоуменно.

И вдруг услышала голос Марии Витальевны, за спиной:

-Светланочка, ну разве так можно...

Я оторопело оглянулась на нее, потом на отца и, охнув, выскочила во двор...

(Очень скоро «Письма Баламута» стали для меня не просто «настольной» книгой, но я носила, возила ее повсюду с собой и читала и перечитывала энное количество раз. Да и сейчас, до сих пор, не оставляю ее надолго).

Но этим день еще не кончился. И вообще, в день, когда была литургия - она, похоже, продолжалась по меньшей мере до следующего утра. Ни радость, ни силы не иссякали, все были родными, дорогими, любимыми и всё было озарено светом - солнца, встречи, любви.

Отца мне удалось остановить на минутку, когда он уже поднимался (после многочисленных разговоров «вокруг храма») к сторожке. Я снова попросила его прощения за наглость и тут же сказала (то, о чем думалось еще с вечера):

-Отец, я о вчерашнем... Ведь вы рисковали...

-Конечно, - откликнулся он тут же. - У меня не было выхода...

-А ведь я могла уйти, - сказала я глупо.

- Еще не поздно, - весело ответил он и, благословляя уже, спросил насмешливо. - Ку-да!

Я засмеялась и пошла к калитке. Не оглянуться я не могла - и увидела неповторимую картину: отец уже поднимался по ступенькам сторожки, держась левой рукой за перильца, а правой подергивая рясу вверх. Под ноги он не смотрел, он оглядывал двор, все еще полный людей и гомона, и лицо его светилось улыбкой, по-детски счастливой и чуть растерянной. И в это мгновенье на левую его вытянутую руку (с огромным обшлагом белой рясы) опустилась бабочка, яркая бордово-черная-серебристая. Это было очень красиво, очень, это было почти монументально и знаменательно. С этой картиной в глазах я и вышла из калитки храма...