Наши Палестины

С первого же мгновенья я была и повержена и потрясена тем, что нашла, встретила, увидела мир, жизнь, о которой не просто грезила, а за смутные, но яростные - от отчаяния и безысходности - и веру, и надежду и мечты о которой, там, в Вильнюсе, платила внутренним одиночеством, неумолимо ведшим меня к одичанию и жесткой идиосинкразии ко всему, с чем я вольно или невольно соприкасалась, потому что иных способов, кроме как отказа и сопротивления тому, что было “не по мне”, я тогда не знала...

И вот я не только приблизилась к своей мечте, чаянию - шаг сам по себе рискованный прежде всего разочарованием - но и вошла, вступила и окунулась в эту жизнь. И конечно же, первое время я пребывала в состоянии легкой эйфории и потому остро и мгновенно реагировала на все, что укрепляло эти пока лишь “чувствования” и на то, что не отвечало моим представлениям, сложившимся в одночасье. Странно, тяжело и больно было сталкиваться - замечать и видеть - несоответствие высоте, благодаря которой - навстречу которой! - я и распахнулась не раздумывая, легко и сразу (словно она была картонной, ненастоящей, маскарадной) сбросив с себя навсегда уже казалось ощетиненную кольчугу замкнутости и мрачности. Но, слава Богу, тогда я не очень-то доверяла своим глазам и лишь на коротко прислушивалась к ощущениям. И потому продолжала, несмотря ни на что, искать, и впитывать и жаждать явных и конкретных подтверждений этой свободы, вольности и чистой радости (не ставшей, но бывшей и моим воздухом) со стороны тех, за кем, за чем рванулась, что ошеломило и в сущности перевернуло мою жизнь - они были мне совершенно необходимы. Сама того не сознавая, я нуждалась и в “руке” и в так называемых “тепличных условиях”, которые позже, значительно позже, отец определит как “рабство религиозной специфики”. “Вы не подвержены ему... явно”, - добавит он почти виновато улыбаясь. - И это не значит, что в храме надо бывать реже и тому подобное...” Я была страшно огорчена отцовской фразой о “рабстве” и так волновалась, что сжимала и мяла микрофон магнитофона, не предполагая, чем это закончится - беседу, мою “личную” беседу с отцом Александром, расслышать дальше, после этих слов, было уже почти невозможно. “Бог - всюду. Это надо понять и почувствовать” И я почти прервала отца, сказав, что это во мне есть. “Знаю. Знаю, - твердо сказал отец, - иначе бы не говорил с вами об этом...Но надо сознательно выращивать в себе чувство Его присутствия, соз-на-тель-но, дорогая Светлана...”

И вот в течение нескольких лет отец “прихватывал” меня с собой, когда пешком шел от электрички на всенощную по дивной проселочной дороге - от моего дома прямой. Первое время звонки его (уже со станции) застигали меня врасплох, но позже я и сама уже ждала их, будучи готовой к выходу в ту же секунду. Шли мы неторопливо и молча, потом отец как бы ненароком или к слову расспрашивал меня о Вильнюсе, родителях, деликатно и мягко касаясь все более сложных тем. Вопросы его, точнее, интонация, с которой он их задавал, ни в коей мере не подсказывали ответа - отец проговаривал их как бы между прочим, нейтрально и более того, я слышала в них уже приятие (не одобрение, но именно - приятие) любого ответа, любого. Он не “учил” меня, но его реакция и несколько слов на мои ответы и были своего рода для меня “школой”. Жутко робея перед отцом, постепенно я все же поверила, что все ему во мне и важно и интересно. Но проблемы житейские, реально-поверхностные и прежде мало трогали меня, поэтому и с отцом Александром я не касалась их, если сам он как бы мимоходом не спрашивал о том или о сем. Так же отвечала и я на это то-сё. Когда же в процессе уже участия в жизни общины, храма, уже движения, да еще с моей неукротимой (и счастливой) устремленностью, с какой я делала первые шаги по этому пути, возникали вопросы, я задавала их прямо без обиняков и получала ровно такой же ответ - без единого указания-наставления, одна-две фразы или просто взгляд, теплый и насмешливый, а то и - неожиданно - вдохновляющие слова обо мне же или непременная шутка, безболезненно и не обидно опускающая меня на землю, когда казалось, что уже крылышки под лопатками прорезаются. И встречи эти и беседы по дороге ни в коей мере не отменяли для меня таинства исповеди, несмотря на то, что более полутора лет отец почти по-домашнему, но крепко и доверительно держал меня за руку. Исповедь - это было совсем иное. Но вряд ли я сумела бы что-то выговорить на ней, не будь этого “подготовительного класса” - прогулок по “нашим Палестинам”, на которых я постепенно вспоминала и об открытости и о доверии.

Роза Марковна, моя чудная Роза Марковна, крестная, в доме у которой я бывала каждую неделю, конечно же, болела за меня, но видя меня всегда сияющую, однажды призналась, что отец Александр (Алик, сказала она и тут же поправилась), на вопрос ее обо мне, ответил: “Светлана очень радует меня, очень”. Помню, я тогда и вздрогнула и засияла, но - увы! Во мне уже поселился - пока что личинкой - червячок гордыни. И однажды, все на той же проселочной дороге (помню даже место, где случился этот разговор!) я решила поговорить об этом с отцом, смутно еще сознавая опасность происходящего со мной, но - отец Александр, приручив меня, приучил и этому: ничего не держать в себе, не копить - обо всем “докладывать ему” сразу. “То, что вас смущает, мешает двигаться вперед, раздражает - эти ма-а-ленькие камешки в ботинке, - добавил он, улыбаясь, - необходимо вытряхивать сразу же, сразу. Иначе ведь натрут до крови, а нам это, кровь, ни к чему.” Вот я и попыталась сказать...А отец словно ждал этого ли или иного признания и тут же заговорил: “Светлана, вы человек чуткий и тонко чувствующий...Я надеялся, что вас обойдет это искушение...Если бы вы знали, сколько людей сломалось на этом... и со сколькими мне пришлось расстаться”, - сказал он и тихо и горько на мое признание. Открыться, да еще вслух в собственном самомнении трудно, и должно быть, от страшного напряжения и смущения я сказала об этом сумбурно, скомкано, и отец решил, что я преткнулась-таки о него, что я “влюблена” в него. Я же имела в виду совсем иное, а именно, что отец как-то по особенному относится ко мне, как-то выделяет меня среди других. Тогда еще я не осознавала, что мое петушиное фанфаронство посерьезнее да и страшнее, нежели то, о чем говорил отец. Мне было жутко стыдно ( за неумение “ясно выражаться”) и не прерывая отца, я только внимательно слушала. “Понимаете, когда я замечал, что тот или иной или иная держаться за мой рукав, а что там впереди не видят уже, да и не нужно им это...Я предупреждал, конечно, что вот хорошо бы то-то и то. Но меня не слышали, и тогда приходилось ставить ультиматум - “или-или”...Должен признаться, что мне это было трудно. Но что делать, это жизнь, это жизнь. Некоторые уходили сразу, да, другие клятвенно обещали, что...”отцепятся”. Но я-то знал уже, что будет...Вот так”. Мне было ужасно жалко тех, кто “сломался” и вынужден был уйти из прихода, но - трепет перед отцом, трепет, который впервые я испытала, когда на моих глазах отец Александр отказал в благословении одной женщине, и сейчас заслонял остальные чувства. А картина эта до сих пор стоит у меня перед глазами. Отчасти от того, быть может, что это произошло необычно ярким солнечным днем и отец был в белой рясе, и во дворике было много прихожан и вообще - все было полно радости, света и тепла. И вдруг все для меня как бы замерло: к отцу, который уже поднимался по ступенькам в домик при храме, быстро шла, катя впереди коляску с ребенком, молодая женщина с тревожным тонким лицом. Я как-то сразу обратила на нее внимание и в первый момент даже улыбнулась, улыбнулась, радуясь этой подсмотренной “живой” сценке. Ее нервность и странная неуверенность, которые я заметила чуть позже, мгновенно вызвали во мне жалость, вплоть до того, что я едва поборола в себе желание как-то подбодрить ее. Она окликнула отца: “Батюшка...” - и голос ее пронзил меня: дрожащий, жалкий, звонкий...Отец, мгновенно остановившись, повернулся и посмотрел на нее... Но как! Он взглянул не просто свысока ступенек, нет, он не унижал ее ни намеренно, ни как-то иначе - он ее останавливал взглядом. И она остановилась, и смотрела на него снизу, пытаясь улыбнуться все так же тревожно, нервно и цепко перебирая тонкими руками дужку коляски. Глаза отца потемнели, брови сдвинулись и все лицо собралось в один цельный и неприступный монолит. Ничего подобного я прежде не видела и оцепенело невольно уже продолжала наблюдать за происходящим от меня в пяти шагах. “Чего вы хотите?” - спросил отец женщину, оставаясь стоять на ступеньке вполоборота к ней и суровость голоса и лица его не менялась. “Ну... - растерянно и уже тише сказала женщина, - наверное благословения...” Отец тут же двинулся дальше по ступенькам и на ходу, едва взглянув на женщину, бросил, коротко, твердо и тихо: “Не будет его”... и - быстро мельком посмотрел на меня, стоящую почти за спиной этой несчастной женщины. Я смотрела на отца потрясенно и испугано, а он, подернув рясу вверх, уже скрылся в дверях...

Второй раз нечто подобное случилось на исповеди, которую отец проводил в правом переделе. Я была в первых рядах, потому что записывала ее (исповедь), когда к отцу подошел молодой мужчина, Н. Я знала его, он приезжал к нам из другого города, был рыж и весел, бывал и у меня в доме. Но, увы, я никогда не питала к нему ни любви, ни доверия. Те, что стояли к исповеди в первых рядах, жестко и негласно держали в буквальном смысле слова дистанцию между ждущими исповеди и отцом. И все же задние ряды поджимали порой так, что “дистанция” эта сокращалась нередко до полутора - двух шагов. Но оглядываясь на близстоящих, я видела только сосредоточенные лица, обращенные в сторону, или читающие молитвослов, или, как я, неотрывно смотрящие в узкое зарешеченное окошко предела, в котором светилось небо и мягко и равномерно березовая ветвь то заслоняла, то снова открывала его. И все же хоть изредка не взглядывать на отца было невозможно! И я исподтишка посматривала на него - на то, как он обращается к исповедующимся. За редкими исключениями он не обнимал подходящего к нему человека, а так - хоть на секунду - но прежде всего с улыбкой клал ему руку на плечи и легонько притягивал к себе. Иногда - если это была пожилая женщина, старушка - он обнимал ее крепко и говорил громко, радостно и она отвечала ему тем же. Мы - невольные “слушатели” - улыбались и опускали головы, а сердце ну просто заливала любовь и радость - и к отцу и к этой старушке и вообще...счастье. Счастье присутствия, встречи захлестывало, лица розовели, глаза поблескивали и губы растягивались в улыбке. Н. отец тоже коротко обнял за плечи, но тут же отпустил. Лицо его было сосредоточенным и по мере того как Н. тихо говорил, - оно бледнело. И вдруг - почти во весь голос испуганное и отталкивающее (говорящего): “Нет!...Нет! Нет...” - и отец отпрянул от Н. И Н. тут же стал пробираться к выходу. Всё. В приделе воцарилась мертвящая тишина и вдруг мы услышали, как отец упал на колени и стал молиться. Это продолжалось несколько секунд. Но даже когда он поднялся, никто не осмеливался сам подойти к нему - “по очереди”. Он оглянулся на нас, все еще бледный и с заметно затуманенными болящими глазами и неопределенно приподняв руку, пригласил кого-то к исповеди.

А я тут же вспомнила и другой его возглас - относящийся ко мне и тоже на исповеди и в этом же приделе. Я поссорилась с одной нашей прихожанкой, поссорилась неожиданно и глупо, то есть не предполагая, что то, что я сказала в шутку, так заденет ее. А на самом деле я относилась к В. и с нежностью и уважением. Но вот - она оттолкнула меня, будучи человеком и тонким и нервным. Я мучилась этой размолвкой - жить в конфликте (с кем бы то ни было) я уже не могла. Мне становилось буквально физически плохо, если я с кем-то вдруг - по разным причинам - ссорилась. Метаморфоза эта произошла со мной (утвердилась во мне) где-то через полгода после пребывания в приходе отца Александра. А с какой бездумной легкостью и гордыней я вычеркивала из своей жизни людей в Вильнюсе, если что-то было не по мне или я считала, что он или она “страшно обидели” меня и так далее. Теперь все было иначе. И вот я попыталась извиниться перед В., но - она не приняла извинения. Я сказала об этом отцу и он ответил: “Что ж...Вы сделали все от вас зависящее...Теперь это ее проблема”, - он странно внимательно смотрел на меня, чуть покручивая усы и видя, что я страдаю и очень огорчена, легко обнял меня и почти весело сказал: “Все образуется...Вот увидите...Все-об-ра-зу-ется!” Но конфликт продолжался и тогда, придя на исповедь, я сказала отцу: “Я не вынесу этого конфликта...” Хотела продолжить, но не успела. Отец шагнул назад и громко, счастливо и радостно выговорил: Зо-ло-тые сло-ва! Золотые слова! - и крепко обнял меня за плечи. Я страшно смутилась - все слышали этот возглас - и краснея и улыбаясь ткнулась в аналой. И опять же отец громогласно произнес надо мной молитву и сияя и смеясь всем лицом, отпустил. Через некоторое время мы с В. быстро и неожиданно помирились - и до сих пор остались друзьями...

А тогда, в случае с Н., после литургии я сидела на лавочке, под сиренью - и он вдруг подлетел ко мне и все так же весело, но с каким-то неприятным мне напором обнял меня и сказал: “Ну, прощай, Светка, прощай”. “Ты что? Уезжаешь уже? - механически спросила я. “Я не приеду больше”, - смеясь и краснея ответил Н. “Прощай...Пока, - и он рванулся к калитке...

И вот теперь, на этой проселочной дороге, откровенно признаваясь отцу в своей гордыне в сущности, я испытала тот же испуг и трепет. Я не боялась отца, “нашего” отца, но когда он приоткрывался вдруг вот таким образом, я словно приходила в себя и меня мгновенно пронзала мысль о собственной дерзости и неблагодарности - и я трепетала. Не перед наказанием - Боже упаси! - но перед величием отца, о котором, увы, я частенько забывала. Величием его служения, сана, высоты, мудрости...И такой человек разговаривает со мной - глупой, дикой, капризной - на том языке и в той интонации, которые в общем-то задаю я...Но раскаяние мое и стыд на этот раз длились недолго. Очень уж “горяча” была тема.

Влюбленность в отца я понимала, но то, что он может стать преградой, стеной к дальнейшему движению, - нет. И вдруг отец сказал: “Ничто не должно стоять между вами и Христом. Ничто и никто...” И тут уж я не выдержала и забыв обо всем, возбужденно откликнулась: “Вот именно! Вот именно! Об этом я и говорила, т.е. думала...Вы не поняли, т.е. ох, простите! Я-не-влю-би-лась, я...воз-гор-ди-лась, понимаете, воз-гор-ди-лась! Тем, что вы так...ну не знаю, как это сказать, приблизили меня...возитесь со мной... Это ужасно! Ох!” - и я остановилась и растерянно и с надеждой смотрела на отца. А он - на меня, так, словно переживал и за меня и вместе со мной. Брови он чуть сдвинул и с удивленным восхищением и радостью и смехом в глазах пытался поймать мою руку, которую я почему-то все время инстинктивно одергивала и наконец резко взмахнула ею и пошла вперед, бросив: “Ну все...Поговорили, называется...” Отец мгновенно оказался рядом и весело поглядывая на меня, бодро обогнал. И в том, как он шел, и как оглядывался на меня, было что-то мальчишески задорное, он даже руками размахивал, а мне стало вдруг обидно, как нашкодившему ребенку, которого в общем простили, но все же превосходства своего не скрывали. И поравнявшись с отцом, я буркнула: “Ну конечно, вам весело...А мне каково? Выходит, приближать меня нельзя, ругать, отчитывать - тем более...Да что я за человек такой? А-а!” И тогда отец, не глядя на меня, подхватил меня под руку и твердо сказал: ”Так...Хорошо. Начнем с первого - приближать...Вы ведь не глупая женщина? - и чуть склонив голову, он весело глянул мне в глаза. - Не глупая, знаю, - и выпрямившись и не отпуская моего локтя, он продолжил бодро, почти напористо, идти вперед. - Так вот, вы должны понимать, что я сам, сам позволяю...или не позволяю приблизиться... - он почему-то хмыкнул, - ко мне. И вдруг добавил чуть ли не ворчливо: Вы рассуждаете как ребенок...Впрочем, вы и есть ребенок, обиженный, недолюбленный и потому упрямый и гордый...Я прав? - он снова сбоку весело-вопросительно глянул на меня распахнутым смеющимся глазом. Тут я не выдержала и дернула все-таки локоть из его руки и махнув своею - вот уж поистине совершенно по-детски - прошла вперед. - Вот видите... - сказал отец вслед. - И ведете вы себя...как малое дитя, - он догнал меня, но уже не пытался взять под руку и пошли мы почему-то очень медленно, причем я была все же чуть впереди, потому что голова моя почти лопалась от напряжения - знакомого уже “напряжения”! - и я сгорала от стыда за себя, за свое неуправляемое поведение и ничего не могла изменить: не могла запретить себе оставаться “пацанкой”, не могла не довериться отцу, но и не могла повернуться к нему и говорить спокойно и хуже всего, что я готова была вот-вот разреветься. “Чему ж тут удивляться, - услышала я вдруг за спиной густой баритон, - если иногда мне хочется отшлепать вас...как Сидорову козу...” Я ошалело оглянулась на отца и увидела его сосредоточенно-обиженное чуть побледневшее лицо. Он тоже глянул на меня исподлобья, а я - расхохоталась наконец, счастливо и свободно. - Но ведь нельзя, - как ни в чем не бывало продолжил отец, подходя ко мне. - Свою порцию бурсовского воспитания вы получили сполна, ведь так? Драли вас в детстве? - он крепко сжал мой локоть. “Драли, драли, - спокойно, но и угрожающе ответила я. “И что делали вы, когда вас пытались принудить к чему-то?” “Убегала! - весело сказала я. - Убегала и все тут”. “От порки?” - отец остро глянул на меня. “Да нет же, после...Из дому в знак протеста...И чтобы, конечно же, никогда не возвращаться”. “И куда же? К подружкам?” “Не-е-е! В лес, к реке...ну или в дом один... разрушенный...пряталась”, - я говорила насмешливо и легко. “Да... - произнес отец и отпустил мой локоть. - Значит, не сломались,” - сказал отец неожиданно, - но колючек отрастили...на пару огородов хватит, да...” “И каким уродом выросла...Да и выросла ли...” “Ничего, это все поправимо, Светлана...Все поправимо. Главное - направление и воля. Направленность у вас верная, упрямства достаточно, да и гордыню можно повернуть в нужную сторону...И вообще, вы мне очень нравитесь, - сказал он вдруг улыбнувшись и открыто и чуть смущенно. И продолжил, вскинув голову и пряча смеющиеся глаза: - Да. Нравитесь. И Маруся вас очень любит, и Розочка. Не забывайте ее...” “Я ужасно люблю Розу Марковну, ужасно! - горячо вставила я. - Но я ее робею...За что меня такую любить...Я-то знаю себя...А она...” “А любовь она такая, - усмехнулся отец. - Любят ведь не за что-то...”. И тут я сразу же и сказала: “А мне кажется, что я вообще любить не умею...Нет, я люблю...высоких людей, понимаете, вы-сок-ких - духом, душой, умом, сердцем. А вот дру-гих...к другим я только и делаю, что предъявляю требования...То есть, вот я как бы и люблю его...или ее и мне хочется, чтобы он был еще выше, вот... ”Вот оно! Вот! - отец вдруг как преткнулся обо что-то и остановился. - Вот мы и подошли к одной, - подчеркнул он, - из ваших проблем. Планка!” “Какая планка!?” - я недоуменно смотрела на отца. “Завышенная планка требований к другим...у вас”, - отец легко улыбнулся, - да и к жизни вообще...А ведь это очень трудно. М-м? Вам ведь трудно жить?” “Очень, - сразу призналась я. - А ведь так все замечательно...кажется. Не понимаю...”. “Значит так, - отец снова подхватил меня за руку и даже зашагал быстрее. - Во-первых...их недостатки это их проблемы, понимаете, это-их-проб-лемы. И каждый - я знаю это и отвечаю за это - решает их по-своему, поверьте, ре-ша-ет. Конечно, бывает замедленное...движение, бывает, что человек и не понимает, не видит своей проблемы....ну вы сами знаете, как это бывает. У вас один темперамент и...скорость, - он мельком улыбнулся, коротко взглянув на меня, - у кого-то - другой. Но идут, движутся - все, ну или почти все. Я-то понимаю, за что вы ратуете, что вас беспокоит, раздражает. Вы жаждете “чистоты эксперимента”, вроде “назвался груздем - полезай в кузов”... Я тихо рассмеялась и взглянула на отца. Он шел все так же с высоко вскинутой головой и только скосил полные лукавства и тепла глаза на меня. - Ведь так?” “Так, так, - повторила я. - И что же - я не права? Ну то есть я не имею права желать этого?” “Ну почему же, - тембр голоса у отца вдруг изменился, - желание замечательное, я могу только приветствовать его, - и отец отвернулся. Ох, как я знала этот его жест - и что за ним может последовать! “Понятно, - сказала я почти шипя. - Выдержка. Сдержанность. Толерантность....” “Между прочим, очень неплохое замечание, - прервал мое хамство отец. - Я не сомневался в том, что вы все понимаете сами...Но и я, видите ли, не лыком шит и тоже кое в чем разбираюсь...” “О Господи! Ну простите меня, простите! - я остановилась и умоляюще смотрела на отца. “А я и не в обиде, - отец тоже остановился и чуть побледнев, продолжил, - я уже привык к вашим взбрыкиваньям и не обращаю на них внимания, - и он пристально огляделся по сторонам, а шли мы уже по неширокой дороге, ведущей прямо к храму и справа и слева от нее лепились один к другому деревянные дома, порой целиком скрывающиеся за фруктовыми деревьями.

“А понимаю я вот что, - отец неожиданно пошел, не оглядываясь на меня. - Перечисленные вами качества действительно необходимы человеку и хорошо, когда он ими обладает... Но не в этом дело, не в этом дело... Понимаете, Светлана, как это ни скучно, но то, как человек говорит о том или об ином - имеет значение, имеет, и ничего с этим не поделаешь. Тем более, что вы-то порите горячку не из-за погоды или прокисшего молока...Значит, - проговорил отец неожиданно твердо, - должна быть дисциплина языка...Да, да...слова, речи...И поверьте, научиться этому просто...”

Какое-то время мы шли молча - я глядя в землю, отец - пря мо перед собой, а через минуту - наоборот. Отец заговорил тихо и тепло: “Я не призываю вас занижать “планку” как таковую. Все верно, человек призван быть высоким, прекрасным, умным, сердечным...все это хорошо и так должно быть. Но люди не таковы, не всегда такие, не все таковы. Значит...- отец вопросительно посмотрел на меня. - Какой отсюда вывод?” “Ох, - выдавила я, - ну конечно, конечно прежде всего...оглядываться на себя, ну с себя начинать...ну это азбука, я понимаю...Но...” И тут отец прервал меня, продолжив: “Но вы наивно полагаете, что если человек в ограде храма, то он вот так сразу, механически, другим и становится... “В ограде такого храма...” - пробормотала я почти в себя. Отец никак не отреагировал на мою реплику, только пошел чуточку быстрей. “Это иллюзия и иллюзия опасная, Светлана...” Сказано “весь мир во зле лежит.”

“Мы живем в падшем мире и сами таковыми являемся” - отец произнес это как бы в сторону, не оглядываясь на меня, но я взглянула - лицо его было сосредоточено и далеко, и мне стало не по себе. На какую-то долю секунды я ощутила почти буквально, как что-то темное и холодное обдало меня леденящим мраком. Но все спало и исчезло, как только я услышала насмешливый голос отца: “А вы говорите...” “С ума сойти” - мелькнуло у меня в голове и я испуганно посмотрела на отца. “Это бездна...бездна, - проговорил он. “Но невозможно же с этим...чувством жить постоянно...” “А кто говорит, что с этим нужно жить? Этому надо сопротивляться...всячески, как угодно...На то мы сюда и призваны...Нам дается шанс...только шанс. А уж что мы выбираем - а мы каждую минуту выбираем - вы сами видите, что выбирает человек...Увы, такова реальность, - и вдруг он словно встряхнулся и весело глянул на меня: “Ну-у? Продолжим?” “Что - продолжим?” - спросила я ошалело. “Ну о любви, к примеру”, - лицо отца светилось иронией. “Ох, только не это...! - вспыхнула я. “А мы про другое, - все с той же насмешкой проговорил отец, - ну-ну, - и он на секунду обнял меня за плечи, - честное слово - про другое, - и зашагал впереди, словно давая мне время прийти в себя. “Про то, как я не умею любить, да?” - сказала я уже спокойно ему в спину. “Утверждение абсолютно голословное, дорогая Светлана... Любовь...это такая штука... Она ведь бывает разной. Ну хорошо...Ваша мама...тогда, в детстве, чем помогала вам, как вы думаете?” - спросил отец словно потухая и отстраненно. “Не мешала мне бунтовать...”, - буркнула я. То есть...о Боже!” - схватилась я за голову. “Светлана? - отец сдвинув брови и замедлив шаг, внимательно смотрел на меня сбоку. - Итак...” “Итак, к своей завышенной планке я должна добавить любовь,” - выговорила я, как на уроке, заученно, равнодушно и...ненавидя себя. - Это ужасно...” “Это прекрасно! Это-пре-крас-но, Светлана, - и снова отец крепко обхватил меня за плечи. - Но...Но! Это-очень-труд-но...Вы должны знать, что это трудно. Но ведь иначе нельзя, нельзя иначе”, - и отец развел руками. “И что же мне теперь делать? Я столько дров наломала... - я сказала это ровно и безнадежно. - Ничего у меня не получится...” “Напрасно вы так думаете. Вы...хорошая ученица и у вас уже кое-что получается, - отец коротко посматривал на меня, улыбаясь тепло и легко. “На троечку, - улыбнулась и я, но не услышав ответа, исправила: “А-а, на тройку с минусом”. “Ну, это смотря по какой шкале, - чуть отвернувшись в сторону, отец вскинул брови и откровенно посмеиваясь, сказал: “Если по десятибалльной, как оно и полагается, то...скажем, 5-6, да, думаю так”, - и он весело и улыбаясь всем лицом посмотрел на меня. - Можете оспорить.” “Остерегусь...а то ведь еще по злобе пару влепите”, - усмехнулась я счастливо. “У-у-у, женщина! - отец сжал мне плечо. - Почему вы так не любите себя?” “Тьма оснований”, - ответила я почти резко. “Что было, то прошло, Светлана, - серьезно и ровно ответил отец. - Теперь - все новое. И вы в этом новом отлично и...прижились и проживаете. Это я вам говорю...Вот и сейчас на одну, ну на пол ступеньки мы с вами поднялись... - и он глянул на меня вопросительно и откровенно насмешливо. “Больно низкие ступеньки, - снова бормотнула я. “Не напрашивайтесь на трудности, Светлана, они не замедлят прийти...Радуйтесь, радуйтесь тому, что получается, что есть - а у вас и получается неплохо, и даров предостаточно. Вы очень нетерпеливы. И будьте к себе снисходительны...Ну?” - и приостановившись на мгновенье, отец тут же зашагал вперед...

И вот с этого дня - я почувствовала - отец слегка как бы ослабил “хватку”, с которой держал меня за руку и дистанция отношений между нами стала чувствительно выше. Поначалу меня это очень радовало. Однако я и предположить не могла, какие испытания ждут меня, на какие рискованные “уроки” пойдет отец Александр, чтобы обрубать ”колючки”, которыми, несмотря ни на что, я - чуть что - продолжала обрастать, казалось, уже помимо моих и желаний и даже усилий.

Сейчас один из таких “начальных” уроков я вспоминаю со смехом, а второй...с ужасом и до сих пор преследующим меня стыдом.

К исповеди я ходила по средам, “отцовским” средам. И не потому что народу было меньше или совсем мало, и не потому, что по воскресеньям я записывала общую исповедь и была “занята” магнитофоном. Поначалу ранний подъем был для мукой-мученической, потому что естественной и давней привычкой было засиживаться-зачитываться до 2-3 ночи. Но переехав в Пушкино и походив на исповедь воскресными днями, я поняла, что многолюдье меня отвлекает, не дает сосредоточиться, а это в свою очередь раздражает, нервирует и вместо покаянного и строго состояния я прихожу в полный “раздрызг”: все мешает, злит и на всех я только и готова, что “рычать”. Пришлось “переучиваться”: я ложилась рано и конечно же заснуть никак не могла, не помогало даже снотворное. И тут я обратила внимание на то, что если не иду к исповеди, то сплю спокойно и долго, но если с вечера уже знаю, что завтра иду в храм - начиналась непонятная кутерьма. И сообразила: “баламуты” тоже не спят. А против них есть только одно средство - молитва. Есть и другое (для меня во всяком случае) - просто не обращать внимания - отмахиваться, посмеиваясь, - от их уловок, нашептывания и тому подобных ухищрений, которые в основном одолевали меня теперь уже по утрам. И поднялась уже, и почитала, и собралась и вдруг - “а чего это я тороплюсь? Была же недавно. Поеду-ка я лучше в Москву, к Розе Марковне и вообще - не хочу и все! Лучше посплю еще немного...”

Когда “бесенок” этот проявился впервые, я, честно говоря, так и сделала - не пошла в храм. И - день пропал. Не поехала я в Москву, не “поспала подольше” и дома ничего толком не могла делать. И когда в следующий раз началась все та же “перебранка” - я только засмеялась и послала “его” в его же “дом”, а сама пошла - в свой...

И вот у меня уже образовался устойчивый ритм - исповедоваться два раза в месяц. Рано утром я шла по проселочной дороге, и торопливо и радостно. “Наши палестины” (это В.Ш. так назвал дорогу) приветствовали меня восходом, перистыми, тончайших оттенков облаками, лугами в клевере и ромашках, еще поникших на ночь, аллеей, “где ангелы живут”; а по зиме я частенько бывала и первопроходцем навалившего за ночь снега или все было белым-бело от метели и я шла почти вслепую, кутаясь в воротник и насквозь продуваемую шапку. Но все было нипочем, потому что я уже шла. В комнатке отца светилось окошко, на кухоньке - тоже. На мгновенье меня окатывало радостью и вот я уже внутри, в церкви. В дверях ее останавливалась на секунду, а потом, не раздеваясь, садилась на лавочку справа. Храм был пуст и темен. Но уже горели лампадки и по одной тоненькой свечке у каждой иконы. Я сидела не шевелясь, отогреваясь и впитывая в себя и тишину, и особенный запах, вглядывалась в сокрытые полумраком иконы, вслушивалась в странные шорохи, следила за тем, как из высокого окошка слева насквозь, через весь храм пробивается луч, а в нем, высвеченные еще не набравшим силу светом, медленно кружатся пылинки...Сидела, слушала, вбирала в себя весь этот неповторимый и необъяснимый воздух храма - пространство, пространство, распахивающееся до вселенского - и голова моя взрывалась тончайшими иголочками, а в глазах тут же вскипали остро колющие и щиплющие слезы. Но они не были ни сентиментальными, ни жалобливыми, ни даже счастливыми - слезы были очищающими, и длилось это не больше минуты и я наконец вздыхала глубоко и спокойно, и вся - с головы до пят - и со всеми своими глупостями, дерзостями, самомнением и прочими “бяками” - проникалась ощущением причастности ко всему, что происходит сейчас, и ко всему, что будет еще происходить, и - за все чувствовала ответственность, спокойную, ровную, как необходимый долг, который радовал меня и наполнял покоем и достоинством, потому что я приняла его без ропота - как из рук Божиих...

И вот, когда с отцом у меня произошел некоторый “перелом” (в хорошем смысле) в отношениях, я пришла как-то в среду на исповедь, как обычно, первая или одна из первых, и взойдя по ступенькам на левый клирос, встала у аналоя, опустив голову и - отец не обнял меня, как всегда, за плечи и - молчал. Еще ничего не понимая, я чуть недоуменно взглянула на него - он стоял чуть поодаль, что тоже было необычно, голова его была опущена и он не смотрел на меня. Я отвернулась и продолжала молчать, ожидая, что отец что-то скажет сейчас. Ан нет! Не поднимая головы, он произнес глуховато и строго: “И долго мы будем молчать?” Я растерялась до такой степени, что уже приоткрыла рот, чтобы выговорить что-то, но...Вместо того, чтобы “проглотить” непривычную суровость отца и начать исповедаться, я произнесла заносчиво: “Я могу и вообще уйти...” “Это ваше право”, - сказал отец, так и не взглянув на меня. И я развернулась и - ушла. Подлетела к вешалке, схватила пальто и выскочила во двор. О, в какой я была ярости, как рвала и метала - до дома я добежала, можно сказать, минут за 15 и клокотала еще обидой и ненавистью столько же. “Из окна выброшусь, повешусь, - рычала я на себя. - Поду-ма-ешь! Очень нужно...Ну и обойдусь...” Успокоившись наконец, взялась за вязание. О чем мне думалось, когда я кромсала полотно вязки, не помню, но странно, я была совершенно спокойна и - так же уверена в том, что отец придет сюда, ко мне, может быть с кем-то, а может и один, и невольно все поглядывала на часы, высчитывая, когда закончится литургия. Когда раздался звонок - рано и не отцовский, отец звонил три раза - я тут же поняла, что он “подсылает” кого-то, чтобы...ну, зачем-то. Открыла дверь, впустила молча А. и тут же насмешливо выпалила: “Что? Отец подослал? Чтобы последить за мной, да?” А. посмотрел на меня не понимающе глуповато и сказал, что отец просил подождать его у меня, то есть здесь. Мы разговорились почти ни о чем, а потом и о чем-то, я напоила его чаем и снова мы говорили о чем-то общем, касающемся нас и прихода...И наконец раздался звонок - тройной. Я шла к двери легко - и со страхом одновременно. Отец, как только дверь открылась, ни слова не говоря, прошел в комнату, заглянул в нее, потом на кухню и радостно приветствовал А. “Добрались? Сейчас я... - говорил он сбрасывая пальто. Меня же - как не было. Тогда я зашла на кухню и поставив чайник на плиту, уселась на пенек, лицом к окну. Отец позвал А. и войдя в комнату, они прикрыли за собой двери. Говорили они минут десять и отец сам пошел открывать входную дверь, выпуская А. И зашел в комнату. Стало тихо и тут я не на шутку испугалась. Побледнев, сунула голову в комнату и еле ворочая языком, спросила, не хочет ли отец чаю. “Нет, - ответил он, не поднимая головы от каких-то листков бумаги, которые едва умещались на самодельном крошечном столике ( тогда у меня была все еще почти пустая комната). И вдруг добавил: “Заходите...Пиноккио...Мне тут надо несколько страничек просмотреть”, - он наконец взглянул на меня, пытаясь сурово нахмурить брови, но глаза его уже посмеивались. Я зашла и устроилась на сеннике у стены, противоположной окну. И тут на меня снова стала накатывать и обида, и гордыня, и даже злость. А отец мгновенно поднял голову и спросил насмешливо: “Ну и что же вы убежали?” “Я не кролик, - выпалила я сразу. - Не надо проводить на мне опыты”. “Согласен. Вы не кролик. Вы зверушка посерьезней...И долго мне еще придется укрощать вас? - спокойно спросил отец. “Укрощать! - едва не рявкнула я, но тихо и ехидно. - Не надо меня укрощать...И бить не надо - ни кнутом, ни словом....ни молчанием”. “Ну...бить вообще никого не надо...Вот как значит вы это поняли.., - отец продолжал сидеть у стола, обхватив его руками. - Я надеялся, что вы можете уже ходить на своих...ножках...Выходит, переоценил”, - он глянул в окно, за которым начиналась метель. А я едва сдерживалась, чтобы не надерзить. “Пора становиться взрослой, Светлана, пора взрослеть...Вот так...” “Тогда выберете другую методу, если...если собираетесь помочь мне в этом”, - не вынесла я все же. “Ну, какую методу выбирать, это уж позвольте мне решать самому, - не повышая голоса ответил отец. - Возможно, я действительно не прав...Что ж, каюсь, - он оглянулся на меня с улыбкой и я увидела, что он очень бледен. Заревела я вдруг и сразу, закрыв лицо руками. “Господи, ну что же мне делать, что мне делать!? “ “Успокоиться, прежде всего, - ровно сказал отец из-за стола. Я вскочила и заметалась по комнате, а отец, не двигаясь, лишь глазами следил за мной, а я распахнула фрамугу окна и стала набирать в руки пушистый снег и механически, лепила из него ледяной снежок. Лепила, катала его в ладонях и - запустила в стену. Он рассыпался по полу, а я уже набирала и лепила другой и стала швырять снежки - яростно и бессильно - куда попало. С полок, секции, радиолы, стоящей на полу, летели то рулоны бумаги, то какие-то склянки, то кассеты, то безделушки... А отец - отец ходил за мной и склоняясь к расшвырянным по всей комнате предметам, поднимал их, спокойно приговаривая: “Ну зачем же бить... такие милые вещицы...” - и складывал их на верх секции.

Тогда я забилась в угол и снова заплакала. “Ну а сейчас, чего вы ревете? - примиряюще насмешливо спросил отец, стоя посреди комнаты. - Принесите-ка лучше чаю...” Я тут же сорвалась на кухню и через минуту поставила перед отцом “его” кружку. Он снова хмыкнул, весело глядя на меня. “Ну хорошо...Пар вы уже выпустили, - отец оглянулся по сторонам. - Вон какие лужи оставили...- усмехнувшись, он неожиданно собрался, чуть поерзав на стуле и заговорил, ровно и твердо: “Понимаете, Светлана, я как Джеппетто - ну вы читали “Приключения Пиноккио”...И тут я прервала его и улыбаясь сквозь снова накатившие слезы, сказала: “А я, конечно, бестолковая деревяшка...да к тому же еще и дикая...” “Вы послушайте меня, глупая женщина, - немедленно встав, проговорил отец, улыбаясь и цепко удерживая меня за руку, - послушайте. - Я не волшебник, но кое-что умею и знаю...”Ох, - только и смогла выговорить я, сгорая от стыда и закрывая лицо руками, - ох!” “Не ревите...Все это только протуберанцы, вспыхнут и погаснут, - отец легонько прижал меня к себе, похлопывая по спине и тут же отпустил. - Мне приходится выстругивать вас, как Пиноккио, это правда. Но, поверьте, в этом нет ничего унизительного - для вас. Конечно, я понимаю, - он усмехаясь тепло, глянул мне в глаза, - это не всегда приятно М-м? Но иначе ведь нельзя! Вы бываете не-уп-рав-ля-емы...отшлепать бы вас...” Я расхохоталась, а отец прошелся по комнате и вдруг добавил: “И полезно...вот вам мое честное слово, - он смешно похлопал себя по груди, - по-лез-но..” “Да уж, - проговорила я, поглядывая на отца, - уж лучше получать щелчки от вас, чем от кого-то другого”. Отец так и остановился у дверей и недоуменно-весело взглянув на меня, рассмеялся: “Это ведь вы пустили словечко “безотцовщина”...когда я в отпуск ухожу. “Я, я, - хмыкнула я в ответ, - а что? И впрямь - безотцовщина, иначе не скажешь”. “Ну сочинитель, - отец смущенно поглядывал на меня. - Да!.. Ну что ж... - казалось, что он не знает, куда девать себя или что еще сказать. - Эти листочки, между прочим, для вас. Там немного...Пять, кажется....Надо добавить к букве “О”. Сделаете?” “Конечно”, - сказала я вяло, понимая, что отец собирается уходить. “Вот и замечательно...” “А теперь мне пора... - не выдержала я, выговорив это отцовской интонацией. “У-у-у, женщина, - отец сжал мне плечи, хохоча глазами и отняв руки, вышел в коридор, мгновенно накидывая пальто. “Пора, пора... - он коротко благословил меня. - “Нас ждут великие дела...” Прощайте, с Богом...”