Лекция «Христианство»

Наконец, подошли Т. и И., с которыми я договорилась встретиться, и, не мешкая, мы зашли в клуб. Зал был небольшой, человек на 300, под низким потолком тускло горели лампы дневного света, ряды - от первого к последнему - круто поднимались вверх и свободных мест пока было довольно много, а те, кто уже сидел или только устраивался, говорили между собой тихо, приглушенно, и как же я была благодарна им за это! Мы сели в пятом ряду и почти посредине - по опыту я знала, что с этого расстояния записывать лучше всего, да и видно - отца - хорошо. Я сразу приладила магнитофон на коленях, вставила кассету, шнур с микрофоном, проверила запись и откинулась, наконец, на спинку кресла. Т., обратив внимание на мое хмуро-сосредоточенное лицо, спросила, все ли в порядке, и я, окинув зал взглядом, поделилась с ней своим недоумением. «Ни-од-но-го человека! Ни одного!.. Из наших... Не понимаю. А-а!» - и я махнула рукой. Т. сделала предположение, что еще не поздно и «народ» может еще подъехать. Но я ее не слышала и, решив про себя вообще этой темы больше не касаться, взглянула на Т. уже весело и сказала: «Мне почему-то так хочется в этом году быть на именинах отца... В прошлом году я не ездила...» И вдруг - свет в зале померк и сердце мое ухнуло, заколотилось и снова загорелось. Я схватилась за голову, сжав ее руками крепко-крепко, и только охнула тихо: «Господи, опять... Нет, нет, нет! Ох!..» - и подняла голову. Лица Т. и И., сидящих рядом, светились размытым пятном - а все остальное было темным, даже не силуэтом, а просто массой, погруженной во мрак. Продолжалось это около минуты и, пересилив ужас, я неожиданно даже для себя затараторила. Вспоминая прежние именины отца, рассказывала, какой чудный у него кабинет в Семхозе: скошенный бревенчатый потолок, одно окошко и - книги, книги - по всем стенам на стеллажах, то есть широких деревянных полках, наверняка сделанных кем-то по просьбе и «проекту» отца. Вспомнила, как однажды, мы, жившие поблизости, остались, когда все уже разъехались, и отец вдруг, хитро улыбаясь, достал откуда-то из-за книг маленькую бутылочку виски, провезенную из поездки в Италию, и на наше общее «о-о-го!», сказал весело:

- Я подумал, что для такого количества, которое понаехало сегодня, это даже не капля в море... А вот нам... - и лукаво оглядев нас, пригласил за маленький столик...

Рядом с отцом присела Н. Ф., и отец сказал, взяв рюмку:

-Первый тост я хотел бы поднять за женщину, с которой мы вместе уже 30 лет, - и обнял Н. Ф. за плечи. - 30 лет! - повторил он и удивленно, и чуть назидательно, поглядывая на нас...

А потом я вспоминала о первых для себя именинах отца, в год переезда в Пушкино. После службы, к машине, что стояла за оградой с поднятым багажником, потянулись из трапезной люди с подарками, и среди них был огромный деревянный крест. Некоторые подарки - корзины с фруктами, арбузы, большие аккуратно перевязанные тюки - как оказалось, пуховые подушка и одеяло - и многое-многое другое пытались уместить в багажнике, а небольшие свертки, и крест, и огромный букет роз на длинных стеблях, уложили на заднем сиденье машины... Мария Витальевна, глядя на несметное количество даров, переживала о том, как же отец все это будет переносить по приезде в Семхоз, машина ведь не может подъехать прямо к дому (возле дома отца в это время шла какая-то стройка). И отец, нырнувший с головой в багажник, неожиданно сказал:

-Светлана со мной поедет... поможет.

Стоя позади и улыбаясь на всю эту радостную колготню, я не успела ни обрадоваться, ни растеряться, когда отец подхватил меня под руку и буквально подтолкнул к дверям машины. Я сунулась на заднее сиденье и тут же оказалась зажатой между разложенными там пакетами, корзинками и крестом, который одним концом упирался в пол, а другим -в окно. Я не сомневалась, что отец сядет с водителем, но он уже протягивал мне букет роз и садился рядом. Розы кололись и я коротко вскрикивала, но настояла на том, что держать их буду сама. Голова моя невольно упиралась в верхнюю часть креста, а отец, вольготно разместившись рядом, улыбался и махал рукой оставшимся у храма. Мы поехали и, коротко поговорив с водителем, отец принялся раз ворачивать небольшие пакетики с детским нетерпением и радостью.

- Та-ак, - протянул он, - это от Матрены... Я знаю.

В одном из пакетов оказались несколько больших наволочек, голубых и с вышитыми на них инициалами отца. Тогда уже я печатала отцу его «Словарь» и наотрез отказывалась от денег, которые он всякий раз заставлял меня взять. «По-ми-ни-му-му, по самому минимуму», - краснея и смущенно улыбаясь, уговаривал меня отец, суя в руки или под писчую машинку десятку или четвертной. «Трудящийся достоин пропитания...» - декламировал он и, смеясь, совал мне деньги в кармашек блузки. Я злилась, отмахивалась - и в результате находила эти бумажки то под книжками на табурете, то между книг на полке, а то и просто на холодильнике на кухне. И вот сейчас он весело говорил мне:

-Возьмите себе, - и протягивал мне наволочки, - я буду вам платить натурой... раз уж вы так упрямы, - и смеялся.

-Ну, не-е-ет! Ни за что! Посмотрите... как она старалась... и цвет выбрала, нет, отец, я не могу. Это вам...

Тогда, откинувшись на сиденье, он строго сказал:

-Я буду молиться о ней.

Еще было очень много книг и, разворачивая каждую, отец сверкал глазами и молча протягивал мне ее, показывая титульный лист.

-А-а, вот и Георгий... Это Георгий Новослов, - объяснял отец, держа открытку в вытянутой руке. - Что ж, можно будет в письме кого-нибудь обрадовать...

А я все поглядывала в окно, любуясь дорогой и про себя, и вслух:

-Какие леса! И травы! Смотрите-смотрите - деревушка, внизу, всего несколько домов... а как красиво!

И тогда отец стал рассказывать, что это за дорога.

-Ну, вы, конечно, слышали, что это дорога Сергия Радонежского... Здесь все было в лесах, и густых, как вы за метили... А там - Радонеж, предположительно один из скитов Сергия... Вам надо бы почитать о нем...

-Я немножко знаю... кое-что... У меня к нему странное чувство... - выговорила я краснея.

-И какое же? - отец повернулся ко мне.

-Я его... я перед ним... бла-го-говею, вот. Это с одной стороны. А с другой - он мне как-то необычайно близок, то есть я чувствую его как... старшего друга, наставника что ли... и совсем не грозного.

-Ну, это замечательные и правильные чувства, - сказал отец, разглядывая очередной подарок и едва заметно улыбаясь - мне. - Он великий святой... и должен вызывать именно такие... живые чувства, - отец коротко и отчего-то вопросительно взглянул на меня.

Мы доехали как-то очень быстро, и водитель остановился у края дороги, рядом с кирпичным домом.

-Да, - сказал отец, - дальше ходу нет... - и вышел из машины. - Ну, будем выгружаться?

Я кое-как, не выпуская из рук букета роз, выкарабкалась из машины и оглядывалась по сторонам откровенно растерянно.

-Дома отсюда не видно, - понял отец. - Нам придется идти во-о-н туда, через лесок, - и он насмешливо посмотрел на меня. - Ничего, справимся, кто-нибудь из дома выйдет...

-добавил он, ныряя внутрь машины и передавая мне мелкие пакеты, а сам вытаскивал осторожно крест со словами.

-Вот его первым и понесем...

Мы сложили все у кромки дороги, в траву и направились сначала через развал стройки, а потом вошли почти в дебри густо разросшихся елей и дубов, и высокой травы. Запомнились полумрак с пробивающимися лучами солнца, прохлада, высоченные дубы и ели где-то справа, непроходимая трава, тоже высокая, и едва приметная тропинка. Отец шел уже далеко впереди, я за ним и очень быстро. Укаченная (я не выношу машин) и взбудораженная, я не сразу обратила внимание на то, что «процессия» наша хрестоматийно символична: впереди, со взваленным на плечи крестом, отец, а сильно отставая от него - я с огромным букетом роз. Еще с минуту я прошла ошеломленная, а потом сказала вслух, но несерьезно, полушутя, сказала и сразу стало стыдно:

-Ну вот, это и есть мой крестный путь... и розы колются...

Отец оглянулся на меня из-под перекладины креста, улыбнулся и сказал:

-Что ж... Возможно... Запоминайте дорогу, может пригодится. Приезжайте в любое время, если что...

-Нет, что вы! - тут же привычно отозвалась я, но отец лишь насмешливо глянул на меня и зашагал быстрей.

-Вон мое окошко уже виднеется... Из него я и поглядываю на мир, - сказал весело отец, когда мы приблизились, наконец, к двухэтажному деревянному дому, который

почему-то показался мне страшно огромным.

Кто нас встретил у калитки и кто тут же освободил от ноши, не помню, а мы повернули обратно, и теперь уже я осталась «сторожить» подарки, а кто-то с отцом быстро отправлял их домой. Я стояла в окружении корзин, пакетов и даже тюков и весело поглядывала по сторонам, а когда увидела, что отец возвращается, быстро взглянула на лежащее у моих ног и почему-то решила поднять арбуз невероятной величины, и подняла-таки его, смеясь и склоняясь под его тяжестью. Но когда я протянула его отцу - арбуз выскользнул и - грохнулся прямо на корзину... с яйцами! Нас с отцом ничем не окатило, потому что корзина была аккуратно прикрыта простым белым платком. И отец, и я смотрели на это зрелище, раскрыв рты, а потом и расхохотались вместе.

-Ну вот, яичница уже обеспечена, - весело откомментировал отец и, подхватив корзину и пакет, ушел по направлению к дому.

А я все не могла остановиться и смеялась до слез... Потом мы снова вместе понесли что-то последнее к дому, и там меня стали зазывать выпить чаю, и я отказывалась и отмахивалась, и кто-то сказал:

-Приезжайте вечером на именины, - и я снова замотала головой, отказываясь, не понимая даже, что вот это уже просто неприлично.

Тогда отец обнял меня за плечи и сказал, что проводит меня и покажет обратный путь.

-Вам теперь по этой тропинке надо пройти до каменной лестницы... Так вы выйдете к полотну... Не забудьте перейти на другую сторону... к Москве... Ну... коза упертая... - сказал он вдруг, весело глядя на меня и сжимая плечи.

-Ой, - вскрикнула я, - меня мамочка так всегда звала! Откуда вы знаете!?

-А что тут знать... - он чуть отвернулся, продолжая улыбаться. - Вы и есть коза... И шипов побольше, чем у тех роз, что вы тащили за мной...

-Ну-у, шипов... не спорю, - я покраснела и, покручиваясь, все хотела вырваться из рук отца, и он отпустил меня и, глядя внимательно, сказал уже совсем иным тоном:

-Ничего... Справимся... Ваша «nuova vita» только начинается, Светлана. Будем вместе...

Так, тараторя возбужденно и смеясь себе же вслед, я уняла накативший на меня страх и не хотела вспоминать об утреннем эпизоде, повторившемся точь-в-точь сейчас, здесь, когда на сцену вот-вот должен бы выйти отец... А его все не было. И я вертела головой и, нахмурившись, все спрашивала: «Но где же отец, наконец?» - и сама отвечала: «Опаздывает, наверное...» - и все поглядывала на сцену, освещенную одним софитом, и с голо стоящим у края ее микрофоном, от которого по полу тянулся к заднику сцены провод, исчезая за тяжелым бордово-вишневым занавесом. Маленькая дверца справа была почти незаметна, но что-то там, за ней, уже происходило: на мгновенье она приоткрывалась в щелку, снова закрывалась, оттуда доносились голоса, еще и еще, и снова образовывалась черная полоска щели, и вдруг: «Итак, мы с вами идем к завершению - здравствуйте! - к завершению нашего путешествия...» - отец Александр уже с микрофоном в руке медленно шел из полумрака к центру сцены, произнося первые слова на ходу. И он не смотрел на нас, сидящих в зале... Черная ряса, полоска белого воротничка, голова чуть склоненная, бледное лицо и едва заметная улыбка, тут же и исчезнувшая, и эта замедленная речь - голос, раздумчивый, будто еще не решившийся – говорить не говорить? - и - вслушивающийся, внимающий - говорить? И обращено это короткое вопрос-раздумье не к залу и даже не к себе. Он спрашивал, вопрошал - в последнюю минуту - Его: Говорить? Сказать? Без оглядки? «Да будет воля Твоя...» Все в душе его - и всегда, должно быть, - все, что он намеревался сказать, что хотел донести до нас, было свито в тончайший по архитектонике ансамбль (по теме часто тяжкий, больной и для восприятия, порой, сложный для неготового услышать слова прямые и грозные), но - прозрачный, легкий, высокий и - ироничный, предельно простой и ясный, когда мы сидели за столом и вокруг него... И вот сегодня, сейчас, вслушиваясь в звучащее в нем, отец словно решался воспроизвести - как клавиша или струна - выстраданное им до конца, но уже не только для нас, его учеников, его паствы, его возлюбленных чад, преданно любивших его, но и для тех, кто завтра, кто через несколько часов убьет его, кто посмеет совершить то, на что есть Воля только у Бога. Он знал это - знал, что ему осталось - быть с нами, говорить с нами, ходить рядом с нами и любимыми им - часы, не больше. И он начал говорить. У него не было времени подготовить нас и к тому, что произойдет через 10-12 часов, ни даже к тому, что должно произойти сейчас, сию минуту - а сейчас он должен был говорить о Христианстве - о том, чему он, отец Александр Мень, посвятил и отдал жизнь. Прежде... да, прежде он как-то готовил нас к тому, что скажет, а именно: весело здоровался, бросал какую-то фразу о погоде, благодарил за то, что несмотря ни на что «вас здесь столько собралось...», несколькими полусерьезными фразами охватывал всю «тему», на которой он «сегодня задержит наше внимание...» И -всегда общался с залом... Сегодня - от первой секунды до последней - все было иначе. Только подойдя к краю сцены и остановившись у ненужной уже подставки к микрофону, он коротко взглянул в зал и как-то с недоумением и механически отодвинул в сторону жердь и стал медленно ходить вдоль сцены, все так же склонив голову и крепко сжимая микрофон, и говорил прямо в него...

Я замерла и вытянулась в струнку сразу, как только услышала голос отца, а когда и увидела его - оцепенела и позволяла себе вздохнуть лишь тогда, когда и отец на долю секунды приостанавливался. То, что с отцом что-то происходит, - как и то, что вообще что-то происходит в эти минуты, - я почувствовала сразу, и первая мысль была о нем, точнее - мгновенно вспыхнувшая тревога за отца заставила меня напряженно, не отрываясь - и не шевелясь -смотреть на него, в глупой надежде, что он меня заметит и подаст какой-то знак - успокоит! Потом все забылось - я целиком ушла в слова, которые ровно, тихо, но твердо и четко падали со сцены прямо в сердце и давно уже гудящую и пылающую голову - это был камнепад, да, но каждый камень-слово был либо драгоценным, либо - кроваво-черным. Не было ни секунды «передышки» - пропустить хотя бы одно слово было немыслимо и невозможно. Концентрация их была такой мощи, что местами я забывала даже вздохнуть, а потом судорожно и коротко хватала воздух и - снова оказывалась в пучине, буре, урагане, где единственным маяком была возвышающаяся надо всем величественная фигура отца в четком неспешном ритме движущаяся вдоль сцены - туда-обратно, туда-обратно. И по-прежнему он оставался бледным и предельно сосредоточенным на том, что слышал внутри себя и переводил-говорил нам. Это не фантазия моя или воображение - это было очевидно. И это держало меня в постоянном напряжении. И страхе. Но и страх исчезал за очередным откровением отцовских слов. Расслабилась я лишь - чуть-чуть - когда отец заговорил о Павле апостоле. И напрасно - слух резанула интонация, с которой отец произнес «написанные кровью сердца» - у него изменился даже голос, словно некий ком встал в горле. «Снова кровь», - мелькнуло у меня в голове, - «кровь и грязь», «кровь и грязь» - сколько раз он уже повторил это сочетание... И через несколько минут слова: «Аз есмь дверь... врата в небо...» - и - отец посмотрел прямо на меня и губы его дрогнули - иначе не могу сказать - в ободряющей и помнящей улыбке... Он даже слегка запнулся, словно забыл, о чем хотел говорить... (Сейчас это слышно даже на магнитной пленке, на кассете). Господи! Это же был ответ отца на мою исповедь 5 сентября, в среду! А исповедь была и решительная, и решающая...

Несмотря на то, что отец никогда не поддерживал мои «взрывы» по поводу того, что «но я ведь не работаю! Понимаете, не-ра-бо-таю!.. Как все...», периодически они повторялись снова и снова, и отец приводил мне разные доводы, говорящие о том, что, нет, я работаю - по-своему и как могу.

-Мы вас вообще эксплуатируем, - говорил он о том, что по воскресеньям у меня бывает тьма народу, с которым отцу надо разговаривать.

-Но мне это только в радость! - отвечала я запальчиво, - только в радость! Это - не труд.

-Но ведь вы устаете... Вы всех принимаете, поите чаем, разговариваете... не о погоде же вы говорите с ними...

-А Маруся? Розочка? Они очень любят вас... И вы никогда не отказываетесь помочь им...

-Вы сделали уже тома моих проповедей, Светлана. Записываете, печатаете... Вот что я вам скажу, не надо воспринимать слово «работа» так... по-советски что ли...

-Ну, хорошо, хорошо, но тогда почему меня это мучает, почему все время достает... унижает?

-Потому что вы разделили участь 90% моих прихожан, вы - хомо советикус, - смеясь, отвечал отец. - А это очень трудно выбить из человека... тем более такого гордого...

И в сущности, на таких вот репликах отца все и кончалось. Но в последние месяцы (разве я знала!?) меня так «припекло», что впервые за 8 лет я исповеди написала - на разные темы, о которых до тех пор не упоминала отцу. Написала и принесла прямо в кабинет, дождавшись, когда отец освободится. Он прочел одну и следом другую при мне же. А потом схватил меня в охапку, прижал к себе и хохоча выговорил:

-Вы же сами ответили - «гор-ды-ня», дьявольская гордыня. Ничего, справимся. А насчет этого, - и он ткнул в другой листок, - я не сомневался, что это когда-нибудь достанет вас, - и усмехнулся.

-Ну и что же мне делать... с этим, - спросила я, и краснея, и бледнея.

-Делать? Делать ничего не надо. Вы уже все сделали, - и он снова постучал, теперь уже твердо и упорно, по листу бумаги. - Вы назвали, признались, раскаялись и - забудьте, за-бу-дьте! - он снова обхватил меня за плечи.

-Значит, не надо возвращаться... в прошлое, т.е. не думать больше об этом? - спросила я упрямо.

-Взявшись за плуг, не оглядываются назад, - полувопросительно и чуть лукаво ответил отец.

И вот, 5 сентября я шла к исповеди... с радостью. Я докопалась до ответа, который нашла в Евангелии, на мучавший меня вопрос. А состоял он вот в чем. Я обнаружила вдруг, что моя физическая расслабленность, немощь - но кто не болеет? кому не бывает плохо? - как-то незаметно переросли в леность духовную и потакание себе: я стала проживать в «щадящем режиме», и сама же возмущалась этим, но никак, ну никак не могла найти основания для преодоления и противостояния этому, в сущности, безволию и душевной слабости. И вдруг - о чудо! 2-ое Послание к Кор., гл. 4, 10. «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем...» Все связалось («все в душе слилось и спелось»): для меня не могла стать ни стимулом, ни импульсом мысль о том, что пересиливать немощи свои надо хотя бы для того, чтобы «просто жить» и «нормально питаться», и я всегда отдавала предпочтение легкому подголадыванию, только бы осталось и время, и силы для того, чтобы заниматься чем-то более достойным и тем, к чему я чувствовала призвание. Но и в этом моем рассуждении была какая-то неуловимая (для меня) полуправда. Преодолевать в себе что бы то ни было ради чего бы ни было в себе, для себя - опять же для меня было невозможно. А вот «чтобы смертное было поглощено жизнью, на сие самое и создал нас Бог, и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5, 4-5)... Когда я прочитала эту и предыдущую фразы, уже не только глаза (и уши) мои открылись, но и, наконец-то, сердце и разум. Я почти задохнулась - откровение захлестнуло меня почти неподготовленную, только ищущую и вопрошающую... Но так ведь чаще всего и бывает... Схватившись за голову, я могла повторять только одно: «О Боже! Боже!..»

Крест... Распятие - Воскресение - Жизнь вечная... Это Его путь. Терпение и смирение - страдание и мука - вера и надежда... Разве я не знала этого? Разве, говоря с кем-то из «новеньких», не приводила напоследок - когда никакие уже аргументы, казалось, не производили необходимого действия - именно это: Крест и Воскресение, то, через что должен пройти каждый, и не один раз. «Ибо мы, живые, непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей». Тысячу раз говорила, загоралась, вдохновляла, поднимала - а потом сама же... летала, как стрекоза, забывая и в радости, и в суматохе, и в счастливых делах и встречах о главном: без умирания человек новый не родится. Побеждать в себе этот «мир», закон которого - умирание и смерть без надежды, ради Того, Кто принес нам новый закон - закон Жизни вечной. Ведь Он пришел не только для того, чтобы рассказать нам, как надо бы жить (об этом говорили многие - и мудрые, и великие), но и сказать, для чего жить надо так, а не иначе, - для Вечности. Все остальное - слова без силы и веры.

Помню, что пока я не уместила весь свой восторг обрушившегося на меня откровения, и раскаяния, и последовательность своих рассуждений - пока все это не уложилось в несколько фраз, прямых и честных, я не могла заснуть и в сущности почти не спала (как, впрочем, часто бывало перед исповедью) и с нетерпением ждала рассвета, и в храм уже летела - счастливая и легкая. Заметив в кабинете отца свет, едва удержалась, чтобы сразу и не ринуться к нему, взлетела по ступенькам в храм и тут же рухнула на скамейку справа от входа.

Никого не было внутри, ни одного человека, и было темно - горели только лампадки у икон - и очень тихо. И я замерла, почти не дыша. Ощущение было такое, словно я пришла в храм впервые, и не в этот, родной, знакомый, а вообще - первый раз оказалась в церкви. И я была здесь не потому, что Он, Господь, был в храме, но Он был здесь, потому что я пришла. И я едва не теряла сознание от такого явного Его присутствия рядом, вот здесь и в эти минуты: все чувства были пропитаны одним - благоговением. И в эти несколько мгновений я увидела всю себя и весь свой путь со стороны - месяцы, дни, годы, минуты - словно кто-то медленно и осторожно перелистывал страницы моей жизни, освещая их только этим неземным светом лампадок и тишиной. Я сидела на скамейке, опустив голову и закрыв глаза, и во мне звучала только одна фраза: «Господи, я люблю Тебя, я люблю Тебя, Господи...»

И не оглянулась, когда спиной почувствовала порыв ветра, стремительный и теплый, - это вошел отец Александр, и я подняла голову и улыбнулась ему. Должно быть, он что-то прочел на моем лице и сразу склонился ко мне, благословляя - сидящую! - и тихо произнес:

- Светлана... вы... Я сейчас... - и быстро прошел к алтарю. Я подождала, пока он не зашел внутрь, и только тогда поднялась и прошла за ним, к иконе Сергия, к левому клиросу, на котором отец и исповедовал по средам. Стояла и не знала, о чем же мне теперь говорить, после такого... О чем, в самом деле? Но отец уже вышел к ступенькам и уже несколько человек - когда они зашли? кто? - дышали за мной. Потом он жестом пригласил меня и, как обычно, легко обнял за плечи:

-Что-нибудь случилось? Вы так рано... - он слегка отодвинулся от меня, но руки не убрал.

-Нет-нет, все хорошо, прекрасно... - сразу выпалила я. - Я тут вчера... - и заговорила, спокойно и ровно.

Но как только я произнесла слова «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова...», отец, мгновенно выпрямившись, отпрянул от меня - буквально! - и какое-то мгновенье смотрел с испугом в глазах на резко побледневшем лице. А я так растерялась, что тоже смотрела на него с тревогой и недоумением. Однако он быстро взял себя в руки и снова шагнул ко мне и, опустив голову, повторял:

- Да, да... Это так... Да... Я очень рад за вас... Он есть дверь... и свет... дверь в Царство... Царство Божие...

После литургий я зашла на кухоньку к Марии Витальевне лишь с тем, чтобы узнать, не нужна ли помощь и, не отрываясь от плиты, она сказала, что нет, потому что отец уезжает. Я сказала, что тоже хочу уйти, хочу поехать сегодня к Розе Марковне. Мария Витальевна оглянулась на меня, как всегда, улыбаясь и светясь своей необычной, чуть загадочной и прозрачной улыбкой, и неожиданно спросила:

- Светланочка, вы в субботу поедете в Москву на лекцию?

-Конечно! - тут же воскликнула я с радостью. – Такая лекция! Вы знаете...

-Да, - только и сказала она.

-Значит, вместе поедем, Мария Витальевна?

Она тихонько ходила по крошечной кухоньке, готовя пакетики и даже баночки отцу в дорогу, и снова улыбнувшись мягко, сказала почти твердо, но словно напоминая и извиняясь:

-Нет. Я без всенощной не могу...

-Ах, да... всенощная... Ох, как жаль, Мария Витальевна...

-Но вы будете записывать, Светланочка... Я потом и послушаю.

Улыбка не сходила с ее лица. Господи, как я любила ее и как терялась перед ней, всегда чувствуя себя рядом с ней провинившимся ребенком, но ребенком, который ни секунды не сомневается, что его любят и ему все простят... Чудная наша, дорогая Мария Витальевна! Она уйдет от нас через три года и, уходя (с 27-го на 28 апреля 1993 года), соберет вокруг себя (кого успели оповестить, и кто успел приехать) немногих, но всегда любимых ею, чтобы проститься, чтобы с каждым наедине пошептаться и сказать на прощанье что-то ободряющее, и последнюю просьбу свою, и напутствие. Мы склонялись к ее лицу - она едва уже могла говорить и говорила очень тихо - и держали ее руку, и говорили что-то в ответ, и просили, чтобы она благословила нас. И она почти бессильно приподнимала свою худенькую, до локтя обнаженную руку и благословляла, а мы целовали ее. Мы делали ей обезболивающие уколы, но они уже почти не действовали, и она только тихо, почти незаметно морщилась и произносила четко и досадливо: «Ах... эта агония... агония...» И мы понимали, что не боль сама по себе мучит и беспокоит ее, но то, что из-за нее она не может отдаться главному - молитве и прощанию с нами... На последней своей исповеди этим же поздним вечером она каялась в том, что недостаточно сильно любила Господа, а последними словами ее были: «Благослови душе моя Господа...»

...«Христос призывает нас к осуществлению Божественного идеала...»

...После окончания и лекции, и ответов на вопросы, я даже не пыталась - никак - сразу разобраться в том, что услышала и что же произошло. Не впечатление и еще даже не осознание рвались наружу, обжигая лицо, сердце, всю меня, одним чувством - исполненности и счастья. И счастье заставило улыбаться и сказать что-то обычное Т. и И., но исполненность требовала одиночества и тишины - как тогда, после крещения.

Все слова были отцом сказаны - все было названо и всему был придан тот смысл, который оставалось только окончательно вобрать, впитать в себя, и тогда и в тебе уже, и уже независимо от тебя, и окончательно, и безусловно произойдет тот переворот, после которого жить, как прежде, будет невозможно. И желание, и жажда этого нового переворота, катарсиса, который, как я смутно все же понимала, уже произошел, играли, взыгрывали во мне неудержимо: хотелось всех будоражить, поднимать, дергать и, смеясь, а может плача - от счастья - спрашивать: «Вы слышали? Слышали? Вы поняли? Это же... Это...» Но - отцовская школа, опыт терпения, выдержки и смирения - смирения с тем, что не обязательно все восприняли эту беседу так, и совсем уж непременно так же и то же произошло с остальными, -все это взяло верх, и когда многие потянулись к сцене и, поднявшись по ступенькам, обступили отца Александра, я восхищенно и с надеждой смотрела только на них. А когда и мы шли вдоль сцены, по низу, я все же, по привычке, поглядывала на отца, не даст ли он знак, чтобы я задержалась, что означало, что домой мы можем поехать вместе, как бывало часто. Еще не плотно окруженный людьми, отец стоял как бы в стороне и, смущенно и слабо улыбаясь, старался приветить каждого, кто к нему обращался. И все же он был немного рассеян или сосредоточен как бы на другом. Когда мы уже поравнялись с ним, он оглянулся на меня сразу и чуть смущенно и виновато улыбнулся глазами, очень темными на бледном и слегка отстраненном лице. Я поняла, что ждать его не надо, нельзя и, вспыхнув, прошла мимо, так и не оглянувшись больше на него...

Я не огорчилась тому, что поедем мы не вместе. Более того, я как-то понимала, что после того, что не случилось, а произошло сейчас, сегодня, отцу, наверное, захочется побыть одному хоть какое-то время. А мне не терпелось добраться до электрички и там попробовать включить магнитофон, чтобы немедленно прослушать лекцию еще раз... Что я и сделала, но оказалось, что я настолько переполнена, что не могу уже больше вместить в себя ничего, ни повтора, ни встречи с кем бы то ни было. И добравшись, наконец, до дома, я покружила по комнате, как тигр в клетке, и села за машинку. Чтобы перепечатать лекцию с магнитофона и завтра принести ее в храм...

В ту среду, в день моей последней исповеди, отец Александр не торопился после службы на выступление, а я по привычке, не спешила уходить домой. Но что происходило до того, как мы пошли пешком к станции по нашей заветной дороге, не помню. Накрапывал несильный пока, но нудный мелкий дождь и мы, афганец Б., который как-то образовался рядом, и я укрывались от теплых и легких капель под огромным черным зонтом отца. Говорил - горячо, наивно и торопливо - только Б. Он пришел в наш приход чуть ли не в последний месяц и, конечно, не мог знать, что в общине давно уже развернута всякая деятельность. И вот он все что-то предлагал, засыпая нас разного рода «прожектами», и ни отец, ни я, тем более, не перебивая его, молча слушали. Отец только поддакивал рассеянно и то улыбался, то хмурился и все поглядывал из-под чуть склоненной головы по сторонам. А я уже теряла терпение, волновалась и начинала потихоньку сердиться на бестолкового спутника за то, что он не замечает, что отцу разговаривать вовсе не хочется. И очень скоро, краснея, спотыкаясь и горячась, я попробовала сказать, коротко, о том, что вот «здесь» у нас делается то-то, а здесь - «то-то». Б. ненадолго примолк, а потом «взялся» уже прямо за отца и попытался сказать о «своих» проблемах. Но получалось это у него бессвязно и опять же - очень наивно. И мне стало жаль его. Я думала, отец как-то откликнется на его смущенную сумбурность, но и сейчас он сказал лишь несколько общих фраз и снова замолчал.

- Ну, надо же, какую храмину отгрохали! - заметил он неожиданно, когда мы проходили мимо высоченного каменного забора, за которым воздвигался уже второй этаж новостроящегося дома красного кирпича.

Я-то наблюдала за его постройкой в течение нескольких месяцев и поэтому только мельком взглянула в его сторону, уже откровенно тоскуя о том, что вот еще минут 15 и надо будет расстаться с отцом.

-Давно я здесь не ходил, - снова продолжил вдруг отец задумчиво и не останавливаясь.

А дождь уже разыгрался вовсю и Б. неожиданно предложил, что вот-де хорошо бы где-нибудь посидеть, переждать его. И забывшись тут же, вспыхнув, я с надеждой и просяще выговорила:

-Правда, отец, давайте зайдем ко мне... - и добавила совсем уже удрученно. - Вы так давно у меня не были...

Увы, так оно и было. С того времени, как отец стал выступать с лекциями по всей Москве, воскресные встречи в моем доме постепенно отменились, и я не припомню уже наверное, заходил ли отец Александр ко мне «просто так», сам по себе или с кем-либо из наших прихожан. И я не сетовала на это ни вслух (отцу), ни про себя. Время буквально и резко рванулось вперед в каком-то едином пламенно-светящемся потоке, и я сразу же ощутила себя внутри него, внутри этого стремительно-радостного движения. А то, что происходило вне его, сознание не удерживало, будто другое, не охваченное или не подхваченное этой, к одному устремленной, лавиной, вовсе не существовало. Теперь все было подчинено одному ритму и цели: дом - храм - лекция - дом, и окрашено в один цвет - солнечно-слепящий, независимо от времени года. Тогда время сжалось в живой пульсирующий комок и притягивало и поглощало в себя все, что оказывалось на его «пути». И заражало и заряжало брызжущей во все стороны радостью. О, как я узнавала ее, эту радость! Все несущественное отшелушилось в ней, сгорая и одновременно - все обретало и наполнялось знаками Божественного.

И так продолжалось до 9 сентября.

9 сентября время остановилось.

Оно остановилось в каждом из нас. Остановилось и замерло. И не посмело заставлять нас двигаться в нем, с ним. И смирилось с тем, что в течение трех дней - 9,10 и 11 сентября - оно уже не было для нас лоном, в котором все и происходит. Оно было заодно с нами, то есть - оно перестало быть. Так же, как мы.

Сжавшись, съежившись до неразличимой субстанции и величины - день, ночь, еще день - оно не напоминало нам о том, что вот сейчас - утро, а сейчас - вечер, ночь... Не было ни утра, ни дня, ни ночи. Потому что мы все бодрствовали. Плоть не требовала отдыха, сна, душа замерла - если не умерла, а дух - дух требовал и неудержимо вел нас к отцу Александру, тело которого лежало на возвышении в храме.

И наша навсегда уже пронзенная душа сворачивалась калачиком рядом с ним. Буквально. В ночь с 10 на 11 сентября храм был полон. Вокруг гроба лежали, полулежали, сидели, прислонясь друг к другу, стояли на коленках и просто стояли - мы. До утра.

Все было как прежде: храм, отец и мы. Господь, отец и мы.

Но увидеть это можно было только в неподвижном, изваянном горем монолите Надежды, освещенном лампадками извне и единственным светом внутри нас - светом веры. Теперь уже ничем неколебимой...

...Дождь то усиливался, то накрапывал кое-как и вдруг я услышала твердое:

-Да. Я приду к вам.

Отец сказал это, не оглядываясь на меня, а продолжая идти все так же неторопливо, опустив голову. Лицо его было сосредоточенным и как бы застывше-задумчивым в этой сосредоточенности. Я улыбнулась едва заметно, потому что тут же успокоилась: было что-то в отцовской интонации, что не оставляло сомнения - не сейчас, не сегодня, но - придет.

И он пришел. 20 сентября. Утром.

Я проснулась неожиданно - как от толчка. И очень рано, около семи. Села на постели и сразу навзрыд заплакала, сухо, еще без слез. Рыдания сотрясали меня. Подскочила и кинулась на кухню. Схватила пачку сигарет. Присела на краешек стула у стола, который смотрелся в окно - небо, липы, электричка. Отмечала все это бессознательно - от слез, рыданий дрожали и руки, и все тело. Сделала несколько затяжек, судорожных, безвкусных и - замерла: рука с сигаретой чуть вытянута вперед, дрожь прекратилась, глаза распахнулись сами по себе - я уже не плакала. За спиной, в коридорчике стоял отец. Нет, не в одежде или одеждах. Но в светящемся овале - голубовато-серебристом и подвижном - я видела его лицо, тоже подернутое прозрачной дымкой. Глаза были отчего-то прикрыты и само лицо казалось бы неподвижным, если бы весь овал, в котором был отец, не находился в постоянном движении: едва приметное раскачивание, переливающееся и подрагивающее, и все время игольчато-лучисто источающее свет.

Так, застыв, не шевелясь, ничего не отмечая сознанием, ничего не испытывая, я пробыла несколько минут. А за спиной оставался и продолжал раскачиваться и светиться отец. И вдруг он сделал - или мне почудилось? - едва заметное движение ко мне, шаг или импульс - и я вздрогнула. Но, Боже мой! - не от страха. От неожиданности. И тут же, там, за спиной, стал двигаться назад по коридорчику отец, в своих новых сияющих одеждах, медленно, продолжая все также светиться, я еще вижу его, еще... еще - и все. Его нет. Растаял где-то ближе к середине коридорчика.

Как описать, что происходило, было со мной весь этот день? Прежде всего - ко мне вернулась радость, да, да, радость, никак не эйфория, не восторг, ни, тем более, нечто, имеющее какое бы то ни было отношение к гордыне, бахвальству. Это была та же радость, которой одаривало меня присутствие отца. И - мое сердце горело так же, как это случилось утром 8 сентября и в этот же день перед началом лекции. И - любовь. Вот когда, увы, первый и должно быть, последний раз я испытала чистую любовь - ко всем, кого помнила, знала, кто был мне неприятен, с кем была в ссоре, кого «ругала»: любовь меня заполняла всю - другие чувства не могли жить рядом с этой любовью, ничего другого я не могла чувствовать. Мне кажется, я бы умерла, так же и потому же, как умерли Анания и Сапфира. Перед той любовью, которой я была исполнена вся, любое другое чувство (вероятно, даже намек на него) было бы ничем иным, как предательством. И не я воспылала вдруг «любовью ко всем», а Кто-то во мне эту любовь воспламенил, Кто-то открыл мне, наконец, ее истинную сущность (как ни грубо звучат эти слова рядом с Его Любовью). Все, что я прежде писала о радости, любви, умиротворенности, покое было предтечей этой зажженной во мне, вспыхнувшей и горящей весь день Любви.

Смерть ушла из меня в тот день. Траур кончился. Боль и скорбь прошли. (Я не могла думать тогда о том - надолго ли: этот опыт навсегда остается во мне и для меня надеждой и - как любил повторять отец Александр, - «руководством к действию»).

Смерть и Время царят на Земле –
Ты владыками их не зови;
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.

Ноябрь 2002 г.