Приоткрытая створка окна...

...Собаки моей между тем нигде не было видно, когда я подошла к знакомой ели и присела на высоко выступающий совершенно обнаженный корень ее. Делать это всегда было неловко, потому что я не сомневалась в том, что дерево чувствует - боль или что-то подобное. Поэтому, прежде чем присесть, я спокойно и серьезно просила у него прощения и ласково проводила рукой по корню.

Открывающийся отсюда вид на излучину реки, деревянные домишки на крутом пригорке за ней и ясное, чуть поблекшее небо с единственным, будто отдельно от него стоящим облаком, был прекрасен. Лес позади меня гудел и звенел от птичьего гомона и мне весело было вслушиваться в его разноголосье, душа потихоньку уже начинала ликовать - утренней ли радостью, радостью ожидания лекции отца или просто от причастности ко всему окружающему. Часто бывало так, что, утопая и сливаясь с обнимающей меня красотой, заглядевшись и заслушавшись, я как бы теряла всякое ощущение и времени и пространства и вообще - забывала обо всем. Поэтому и сейчас, на всякий случай, я пару раз окликнула Кира и он тут же появился, выразительно растягивая в улыбке свою умную мордашку и тычась в меня влажным “кожаным” носом. Потом он отбежал в сторону и стал оглядываться на меня, дескать “пошли дальше”? Но, помотав головой, я сказала: “Нет, нет, Кир. Я здесь посижу”. Но объяснение мое, похоже, было для него маловразумительным и сделав прямо передо мной несколько маленьких кругов, он снова остановился напротив, решительно виляя хвостом и глядя на меня в ожидании более точных “указаний”. “Кир сам побегает здесь, - сказала я, сделав ударение на слове “сам”. - А я здесь посижу. - Сам, сам, Кирюша!” - подтвердила я и махнула рукой. Повторять не пришлось - собака тут же сорвалась с места и исчезла в лесу.

Мне не хотелось идти летним, как мы называли его, кругом - через поля и до Заветов, естественно переименованных нами из “Заветов Ильича” в Новые заветы. Занимала эта прогулка часа полтора, а то и два, но сегодня мне казалось, что, чем раньше я вернусь домой, тем скорее пролетит время: я всячески пыталась ускорить его, сжать до мгновенья, сделать послушным, управляемым - только бы приблизить момент, когда можно будет уже выехать в Москву, на лекцию отца. Слабо махнув рукой на свою лень и нетерпение, я бормотнула “а-а, это безнадежно...”, и тут же хмыкнула от удовольствия и радости, вспомнив отцовское: “Вы горячи и нетерпеливы, как...Петр, да, как Петр”. Отец произнес это почему-то громко утверждающе, отчего бархатность его баритона зазвучала почти ласкающим набатом... Перед глазами у меня мгновенно возник живой картинкой кабинет отца, где и произошел, зимой, перед всенощной, этот разговор.

В крошечном, буквально несколько метров, кабинете отца, несмотря на обосновавшуюся здесь довольно громоздкую мебель, никогда не создавалось ощущения тесноты, а значит, пусть и легкого, неуюта или скованности. Напротив, кабинет был загадочно просторен, будто открывалось в нем некое четвертое измерение. И в каком бы состоянии не счастливилось мне бывать в нем, меня не покидало чувство удивительной целостности и таинственной взаимосвязанности всего - начиная с неуклюжего пружинистого дивана с тяжелыми бесконечно “знакомыми” валиками, на которых при случае могли разместиться человека по три и кончая самым, казалось, незначительным предметом на столе отца, Кабинет был живым, он - дышал и все в нем было послушно и служило отцу. Так и чудилось, что любая вещь при первом же движении - и даже взгляде - отца в ее сторону, как-то неприметно вытянется или изогнется, чтобы ему легко и удобно было коснуться ее.

Вплотную к маленькому окошку, выходящему во дворик храма (справа - ворота, слева - церковь), был придвинут массивный письменный стол темного дерева. А у противоположной от него стены поместился тот самый дряхленький диван с валиками из моего детства.

В первые минуты пребывания в кабинете отца - как бы давно не знал его, с чем бы ни пришел - присаживаешься на краешек дивана и поламывая пальцы и опустив голову, постепенно краснеешь от необъяснимых и кажется, что и необоснованных смущения и растерянности, недоумения и наконец глубоко и отчего-то сокрушенно вздыхаешь и ничуть не унижающее тебя чувство смиренной готовности ко всему заполоняет тебя, безболезненно и неприметно убирая, стирая и - увы, на время - даже уничтожая и самонадеянность, и уверенность, и апломб, и гордыню, короче, все то ( у каждого - свое), что и заставляет в первые мгновенья как бы задохнуться, то есть вздохнуть вздохнул, а вот выдохнуть не можешь...Продолжается эта маленькая “стирка” не более минуты и вот ты уже спокоен и чист и отец, перебирающий бумаги у стола, коротко взглядывает на тебя, как обычно чуть лукаво и светло и отворачивается снова, и вот тогда уже, с совершенно иным чувством, нежели вошел в кабинет, начинаешь потихоньку оглядываться по сторонам. И первое, на чем останавливается взгляд, притягивая и завораживая, это небольшая фотография двух молодых женщин - их лица сияют и светятся навстречу тебе, и это так же очевидно, как очевидно невнешнее сходство и близость обеих. Это - Елена Семеновна, мама отца Александра, и двоюродная сестра ее, Вера Яковлевна...

А повернув голову чуть вправо, невольно замираешь в каком-то испуганном благоговении и детском трепете, потому что чувствуешь вдруг, что не ты рассматриваешь “красный уголок” напротив, а это лики с икон, безусловно, допуская тебя в мир отцовского кабинета, поглядывают на тебя все же и строго и бесстрастно. Три иконы в неброских потемневших окладах, расположены одна над другой, а чуть в стороне - “Три Святителя” и над ними нависает грубоватая и неуклюжая церковная лампадка. А под ними, под иконами, примостился небольшой полукруглый столик, на котором будто небрежно, расставлены - оставлены или просто положены, всевозможные дары-подарки: какие-то коробочки, четки, разной и длины и цвета, миниатюрные книжечки, чьи-то фотографии и даже маленький букет высохших уже полевых цветов. Вся эта таинственная “экспозиция” постоянно обновляется: что-то исчезает - скорей всего, в столе отца или сумках прихожан, появляется что-то новое - и непременно такое же необычное и привлекающее взгляд. И только одна работа неизменно оставалась на своем месте: статуэтка Пьеты из белого мрамора...

Произнося эту фразу о Петре и моем нетерпении, отец сидел в широком и низком кресле, обращающем на себя внимание какой-то общей округлостью - и ножек, и спинки, и подлокотников, - и покорно, почти механически, ел приготовленную Марией Витальевной гречневую кашу и рыбу - без единой косточки! - я знала это точно, потому что М.В. любовно разделывала рыбу так, именно зная привычку отца не есть - обстоятельно - а как бы мимоходом поглощать пищу. Иногда мне казалось, что не дай ему вилки, он бы спокойно зачерпнул еду рукой - и не заметил бы этого неудобства. Однажды, кстати, нечто подобное и произошло в сочельник. М.В. задерживалась в Москве и наказала Н.Р. накормить отца перед всенощной все той же гречкой, но с традиционным киселем. Н., что-то напутав, видно, залила гречку киселем - подогретым, как выяснилось и отнесла отцу в кабинет. Я пришла чуть позже, с “заданием” подстраховать Н.Р. и заглянула в приоткрытую дверь кабинета. Отец ел стоя, в одной руке он держал глубокую тарелку, а в другой - вилку, и сосредоточено и отстраненно смотрел в черное окно. Смутившись позже, чем положено, я ойкнула и хотела закрыть дверь за собой, но отец, оглянувшись, замахал рукой - с вилкой - и не очень внятно призвал: Заходите! Заходите... Садитесь...

И тут я это и увидела: нечто жидкое розоватого цвета и плавающие в нем крошки, а отец пытается все это как-то поддеть вилкой и донести до рта.

О Боже! - я почти вскрикнула. - Что это!?

А что? Что такое? - отец растерянно оглянулся по сторонам.

Это же вилка! И вообще - что вы едите?!

Ну да...вилка. А что? - отец посмотрел на меня, на тарелку, на вилку и не двинувшись с места, снова ткнул вилкой в жижу. - А-а, это...Это не имеет значения. Все в порядке...Ну, рассказывайте...

Вспоминая этот эпизод, я обычно не просто счастливо хохочу, а меня словно окатывает чистой радостью, ощущение которой, собственно, оставалось от любого разговора с отцом...

Вы горячи и нетерпеливы, как...Петр, да, как Петр, - произносит отец каким-то особенным, царственно-вальяжным тоном, осушая при этом в три глотка чай из высокой керамической кружки золотисто-кофейного цвета.

М-м-х! Чаёк...Это хорошо!

От Марии Витальевны мы знали, что отец эту кружку любит и в каждом доме у нас, прихожан, такие вот, “отцовские”, кружки были, обязательно большие и высокие.

Да, - задумчиво глядя в окно, продолжил отец. - Да...И по водам пошли бы... - и он повернулся ко мне. Лицо его секунду назад такое легкое, вольготное, вдруг как бы опало, побледнело и в глазах читались откровенная усталость и даже обреченность. Но длилось это не больше нескольких секунд. - Пошли бы и не испугались, - сказал отец все еще как бы и не ко мне обращаясь и не глядя на меня. И вдруг, собравшись мгновенно, он наклонился и уже насмешливо глядя на меня - а я сидела на краешке дивана отчего-то и удрученная и испуганная - спросил почти задорно:

Или испугались ?

Я плавать умею, - глупо брякнула я, заливаясь краской неловкости и напряжения.

Это замечательно! - отец хлопнул по подлокотникам кресла. - Это замечательно!

Он и вовсе казалось развеселился и стал расхаживать, свободно и даже стремительно, по крошечному пространству, подчинявшемуся ему беспрекословно. Взял с полки какую-то книжку, полистал ее, потом, заставив меня поджать ноги, скользнул между креслом и диваном, постоял с секунду у “красного уголка”, подхватил что-то со столика под ним и снова оказался на пятачке между столом и дверью. Что происходило в эти несколько минут, когда отец, вот так, даже в сторону мою не глядя, говорил о самом важном и непременно касался чего-то руками, я уже знала, во всяком случае догадывалась: наверное, это можно назвать молитвой, но вероятней - это было нечто большее, чем молитва ( в нашем понимании). И я в такие мгновенья ничего в сущности уже не соображала, и сидела ни жива ни мертва с головой почти звенящей от легкости и неожиданно вспыхнувшим лицом. А отец уже вернулся к креслу и развернув его прямо ко мне, снова заговорил обычным тоном и весело:

Так говорите, не испугались бы...А как же море? Стихия все-таки...

Да причем здесь стихия, - взорвалась я вдруг ни с того ни с сего. - Я же люблю, люб-лю...

И Апостолы любили, - как-то в сторону пробросил отец, отвернув на секунду лицо. - Да вот Петр усомнился...

Ну, я не знаю...То есть, знаю, но не в этом дело...Просто, сначала любовь, а потом уж вера...Я так чувствую...

Вот и все богословие, - проронил отец не глядя на меня. - Любовь, а потом - вера...О женщины! Ну-у!? - он неожиданно обнял меня и крепко прижал мою голову к груди, потом так же твердо и мягко отстранив от себя, но продолжая держать за плечи, сказал, со странным вниманием глядя прямо в глаза:

Значит, когда вы любите, вы ничего не боитесь? Правильно я понял...Светлана?

Нет, не боюсь, - сказала я отчего-то вяло и добавила: - Вот этого...всего , - и очертила рукой круг, - не боюсь, свободна...И вообще, я не думаю об этом... - сказала я бессвязно.

Не думаете - о чем? – спросил отец не оглядываясь на меня. И тут я невольно глубоко и свободно вздохнула, а отец поднялся с кресла и легко, по-кошачьи мягко в два шага оказался у стеллажа с книгами.

О том, что все кончится... и с любимым тоже, - уже спокойно сказала я, смирившись с тем, что сумбурный наш разговор незаметно перешел к теме, которой отец никогда не касался, не получив на то, пусть не высказанного вслух, но согласия. Отец знал, что в Вильнюсе у меня остались не только родные и друзья, но и любимый человек. Знал и о том, что “религией” этого человека была музыка, а отношения наши - трудными и непоправимо затянувшимися в своей бесперспективности. Но была любовь. И отец никогда и ни о чем не спрашивал меня больше. Если я не заговаривала вдруг сама, как было до сих пор только однажды.

Да... Да, - протянул отец почти отстраненно. - Если мне будет позволено, я скажу вам, чем опасна привязанность такого рода... - и он вопросительно взглянул на меня. Я молча кивнула, не поднимая головы. - Этот человек фактически символизирует для вас жизнь...Нет, не то. Он стал средоточием всей вашей жизни. Представьте себе, Светлана, - отец вдруг подошел совсем близко и положил руку мне на голову - погладил, а я только испуганно и инстинктивно дернулась, взглянув на него коротко и растерянно. Тогда он сел рядом и продолжил: - Жизнь огромна и прекрасна. И в ней масса возможностей проявить себя и дать проявиться другим. Я абсолютно уверен, что жить вашему другу вы не мешаете. Но такая привязанность...она обязывает, понимаете, о-бя-зы-вает, - и слегка откинувшись назад, отец внимательно посмотрел на меня. - А мне кажется, что любая - любая! - иная ответственность, кроме профессиональной, ему не очень-то и нужна. Ну, а если серьезно - он не способен на нее, вот мое мнение. Правда, составленное из ваших...воспоминаний, - и улыбнувшись, он встал с дивана и энергично заходил по кабинету. - Понимаете, Светлана, отношений без взаимо-действия и взаимо-ответственности не бывает. Тем более таких...Или они называются как-то иначе, а не любовью. Как ни тяжело это слышать, да...Вам страшно терять его, потому что вы останетесь один на один с миром, который отвергли. И он непременно покажет вам свою отвратительно пустую и холодную пасть...без надежды, без защиты.

Это было ужасно - и отец был прав. Но я не испытывала ни боли, ни страха - чувство вины и стыда окатило меня с головы до ног. Отец как бы готовил меня к достойному приятию неизбежного - отчаяния, предательства и прощения. Он вообще хотел для меня достоинства и свободы...

Но я была бы не я, если бы не “взорвалась”: - Только не надо мне говорить, что ее...любовь можно сублимировать...и что мы должны любить Господа нашего всем - и сердцем, и душой, и телом...Ради Бога! - я почти брезгливо взмахнула рукой и вскочила с дивана. А отец, побледнев, коротко глянул на меня и как-то потеряно тихо произнес: “Я этого не говорил” - и снова в два шага оказался у полок с книгами и повторил: “Я этого не говорил” - и оглянулся на меня с той легкой отстраненной улыбкой, которая прощала уже мою наглость, если не хамство попросту. В руках у него была какая-то книжка и рассеянно полистав ее, отец осторожно и мягко сказал:

Но всякую любовь можно высветлить, даже самую трудную... сделать светлой что ли или светом...”И грусть светла...”

При этом он лишь искоса взглядывал на меня и снова “углублялся” в книжку, слегка сдвинув брови.

Ну конечно, - отозвалась я охрипнув от слез в горле, - эдакая “любовь ко всему человечеству”...Да я жить без него не могу, понимаете, я-не-мо-гу-без-не-го-жи-ть...- уже взахлеб и громко высказала я и присела на диван, схватившись за голову.

Отец тут же вернулся в кресло, взял мои руки в свои и легонько разминая их, сказал негромко, но достаточно твердо:

Я бы не сказал, что это так...По-моему, у вас замечательно получается...жить без него. Но, может, я не прав, - он отпустил мои руки, а сам уперся подбородком в свои, внимательно, но уже с искрами смеха глядя на меня.

А как же любовь? - едва раздвигая губы, спросила я.

Но ведь он, этот ваш старинный приятель, сделал иной выбор...с ваших слов...

Да...- выдавила я согласно.

А отец снова поднялся, на этот раз бодро и стал что-то перебирать на столе: заглядывал в какие-то папки, переворачивал настольный календарь и даже черкнул что-то на листке бумаги.

Ну хорошо, - голос его стал вдруг почти неузнаваемым: мужской с ехидцей баритон. - А что вы сделали, чтобы удержать его?

Что-о?! Как это - удержать? - я смотрела на отца испуганно, а он отвернулся и словно нехотя, но продолжил все с той же неприятной мне интонацией:

Ну, когда рыболов идет на рыбалку, он берет с собой - что? - удочку, а на удочке - что? - леска, а на леске...

Господи, какая гадость! - откровенно фыркнула я.

Я так и знал, - произнес отец четко и даже выразительно. - Я- -так-и-знал. Вы - “другое дерево”... Да...- улыбаясь одними губами, он повернулся ко мне. - Гадость, говорите...А многие, между прочим, думают совершенно иначе. И думают и делают...Вот так-то. Я, признаться, не придерживаюсь их точки зрения, но что делать - это жизнь, это жизнь...

Во время этого короткого диалога отец, конечно же, не сидел, а все время передвигался по едва заметному “пространству”. Теперь он все чаще подходил к шторке у дверей, за которой, как мы знали, висела его священническая одежда. Означало это, что время приближалось ко всенощной и пора было уходить. Но меня как привинтило к дивану и я не могла пошевелиться. Разговор, принявший такой неожиданный поворот, и оглушил и сковал, и если я что-то еще и отвечала отцу, то почти механически и не задумываясь. Теперь же, когда встреча наша приблизилась к концу, меня охватила дикая тоска и безнадежность. А отец, будто читая мои мысли, снова присел в кресло и в глазах его посверкивали и смех, легкий и теплый, и участие:

Вы тоже сделали свой выбор, Светлана, - и он снова коснулся моих рук. - Вы-сде-ла-ли-пра-виль-ный-вы-бор, ручаюсь, - отец произнес всю фразу мягко-чеканно. - И у вас все получится...Уже получается! - сказал он утверждающе-весело и решительно уже встал и направился к двери.

Маруся! - громово-радостно окликнул он. - Принеси нам чаю. - Да! - оглянулся он на меня. - И не подумайте только, что я призываю вас немедленно порвать...всякие отношения с вашим приятелем. Упаси вас Господь подумать такое. - Он был уже за занавеской и оттуда я услышала: - Все должно произойти здесь, - он вышел из-за дверцы шкафа в рясе, пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу у горла. - Да! Здесь! - и он коснулся рукой своей груди.

Зашла Мария Витальевна, светясь ласковой прозрачной, как и все ее лицо, улыбкой, поставила поднос с чайником и чашками на стол и оглянулась на меня:

Ну-у? Опять вы плачете, Светланочка, - с нежным укором любящего человека, она легко коснулась моей щеки и светло улыбнулась.

Она меня скоро затопит, - бросил отец, поглядывая на меня строго и лукаво одновременно. - Время, время...Вон, Жак, уже пошел...Сидите, сидите, - остановил он меня. - Еще пять минут...Так на чем мы остановились?

На сердце, - сопя носом, но уже насмешливо сказала я.

Ах да...сердце...”Сердце, тебе не хочется покоя”, - пропел вдруг отец чудным баритоном, - “сердце, как хорошо на свете жить!” - он смущенно, смеясь глазами смотрел чуть сверху вниз на Марию Витальевну, которая помогала ему справиться с верхней пуговицей рясы, улыбаясь при этом недоуменно-счастливо и приговаривая:

Ну вот еще, вот еще...

Так...Я сам. Сам, - отец как-то незаметно поддел воротничок, прошелся руками по поясу на талии, вскинул плечи, одним движением коснулся волос и оглядев нас, мгновенно прижал обеих к себе, как птенцов, отпустил, сияющих, и сам, сияя, вышел...

С того места, где я сидела под елью, речки, хотя и ставшей чуть пошире, нежели у мостика, все равно не было видно за деревьями и кустарником, что окружали ее и к ней склонялись. И вода лишь изредка посверкивала то буро-коричневыми, то фиолетовыми, то серебристыми бликами - словно лепестками волшебных цветов. И зелень, тронутая уже мазками неторопливой осени, вспыхивала кое-где алыми и желтыми язычками то ли несмело разгорающегося, то ли потухающего пожара. Покой и тишина, царящие здесь в это время дня, не обволакивали и не убаюкивали: они были прозрачны и насыщены тем невидимым для глаза движением, действием, которое несомненно разворачивалось и на сплошь еще зеленой поляне передо мной, и в поблекшем, но ясном небе, с тем же единственным облаком, пронизанном солнцем, и в могуче-отеческих лапах елей у меня за спиной, и в стройных и строгих стволах сосен... И ничто уже не могло остановить этого невидимого пока для глаз совершающегося перехода - преображения, эпилога, последнего акта лета, прощания и готовности и приятия, тихого и смиренного. Неотвратимость происходящего завораживала, и порой из стороннего зрителя я невольно на мгновенье становилась его участником. Обхватив колени руками и прикрыв глаза, я спокойно думала о том, что сейчас умру, и это совсем не страшно. Утопая в покое и ласке, я чувствовала, что вся и насквозь пропитываюсь звуками, запахами и даже цветом, красками, все еще буйными, но уже принявшими соседство с охристо-красными “букетами”. И тишина и покой от этого проникновения в меня природы, становились еще более полными и даже зримыми. Не хотелось ни шевелиться, ни открывать глаза, перед которыми медленно проплывали, озаренные странным светом, картины природы и проплывали они как бы насквозь и бесконечно. “А лекция? - подумалось мне вяло. - Я же должна записать лекцию...” И все еще не открывая глаз, улыбнулась вернувшейся памяти о том, что мне предстоит поездка в Москву. “О Боже! Какое счастье! Отец конечно же скажет что-то...что-то такое... Не сможет не сказать... “

И вдруг - сердце мое словно ударилось обо что-то и его окатила горячая волна, которая тут же и ушла, а жар - остался, сердце - горело. Я невольно вскинулась - все вокруг было темно, но не тем пугающе-непроглядным мраком, а как бы светящимися сумерками, что не вовремя опустились на землю. Длилось это минуту или мгновенье, не знаю, и двигаться я не могла, но не потому что мне мешало что-то, а просто я как-то понимала, что делать этого не надо. Ни испуга, ни тревоги, ни страха не было. Я как бы находилась в центре чего-то непонятного, но не враждебного мне и потому замерла. Когда же все вернулось - и звуки, и дневной свет - я вдруг поняла, что не отреагировала на происшедшее ни одним чувством восприятия - все они были выполощены (от слова “полоскать”) до прозрачности, я же испытывала лишь удивительное чувство полноты и первозданной чистоты восприятия - знакомое и счастливейшее состояние, которым одаривали меня встречи и долгий разговор с отцом...Новым, необычным было другое - жар в сердце, он не утихал, сердце продолжало гореть, но не болезненно: во мне был живой комок огня, не вызвавший ни паники, ни ужаса, потому что я узнала, узнавала его: это не было просто физическим ощущением, но было переживанием и высоким, я угадывала это по всему...

Поднялась я почему-то осторожно и стала спускаться к тропинке, и вот тут обратила внимание, что иду как-то странно замедленно, что мне совершенно не свойственно. Голова не кружилась, не хотелось протереть глаза и тело было легким, очень легким. Несколько раз я негромко окликнула Кира и он тут же появился, птицей мелькая между стволов. Должно быть, обследовал ближайшие кострища в поисках разбросанных вокруг косточек. Подпрыгнув пару раз, он лизнул меня в лицо и снова убежал, но теперь уже вперед, а я медленно шла за ним в этом странно опустошенном и в то же время поразительно полном состоянии. Ни одной мысли в голове моей не было и делать какие-либо предположения по поводу пережитого я не могла. И лишь через некоторое время меня как “стукнуло”: “Боже! Только не это! : я решила, что у меня спазмы сосудов и с ужасом подумала, что не смогу добраться до Москвы, а значит не услышу и не запишу лекции отца. Мысль эта затмила все остальное и я почти бегом пустилась назад, домой и все твердила по дороге: “Только не это, Господи, только не это! Ты же знаешь, что мне нельзя сегодня свалиться, никак нельзя...Ну, пожалуйста... Такая лекция! О Боже, ну сделай что-нибудь...Да я же ползком поползу, но доеду...Такая тема...Будто Ты сам не знаешь, как отец может сказать...” Так, не то торгуясь с Господом, не то негодуя на собственную немощь, я добралась до дома. Лицо мое горело и в сердце сохранялся все тот же жар, но более мягкий или я просто привыкла к нему. Наслышанная про якобы чудодейственные свойства контрастного душа, я проделала эту садистскую, как я считала, процедуру, не щадя себя, но выскочив из ванной, буквально клацая зубами, не преминула-таки бросить кому-то “что б вас перекосило!” Чтобы согреться быстрей, я прилегла на диван, натянула на себя плед и со словами “только на полчасика”, внезапно и мгновенно заснула.

Проснулась я действительно минут через сорок и времени до электрички было предостаточно, но я не помню ничего до того момента, когда подошла уже к Волхонке. “Вот это да! - ахнула я. - Я же бегала сюда в кино...Какое время!” Но странно, воспоминание лишь вскользь коснулось моего сознания...Так птица, пролетая за окном, кольнет и восхитит стремительностью и виртуозностью, но, исчезнув из поля нашего зрения, будто сама же крылом своим острым и легким, смахнет с лица и из памяти и мгновенный восторг, и чувство причастности всему живому и обитающему там - в небе, в траве, на земле, лишь в сердце оставляя тепло и улыбку...