Волхонка, 13, около 15 часов

Я приехала рано, очень рано, но не из страха опоздать. Меня подгоняло присущее и знакомое каждому ребенку чувство: как угодно, но приблизить час обещанного праздника и уже сейчас, сейчас же приобщиться к нему. Но сегодня все было как-то не так, по-другому... Нетерпение мое граничило с тревогой, а волнение по поводу не просто знакомых, но действительно любимых мною мест, не вызвало ни сразу, ни позже потока воспоминаний, счастливых, а главное таких значительных в моей жизни.

День был прохладный, ветреный и странно безлюдный и тоскливый. “Почти как декорация”, - подумалось мне. Во всем преобладал какой-то серо-стальной цвет или свет, и лишь фасады домов на противоположной стороне улицы были теплыми и серебристыми. А прямо передо мной, исчезая в невидимой уже перспективе разливалась, подернутая дымкой, то ли река, то ли улица, по обе стороны которой, как миражи, вырастали почти бесцветные громады домов, и все это переливалось в подвижном дрожащем воздухе склоняющегося к закату дня ранней осени. И редкие прохожие, возникая как бы ниоткуда и в никуда удаляясь, появлялись именно там, где им положено было бы быть, если писать с этого места картину. А я стояла где-то в стороне этого дивного полотна, так напоминающего то ли Мане, то ли Писарро, на мгновенье забыв, как и зачем оказалась здесь, рядом с этим в общем неприметным домом на Волхонке. Ни на чем не останавливая взгляда, бездумно-сосредоточенно я оглянулась по сторонам и так же, совершенно отстраненно посмотрела на афишу, объявляющую о выступлении отца. На почему-то размытых до сих пор очертаниях дома, она сияла почти неестественной белизной и слово “Христианство”, набранное огромным шрифтом, бросалось в глаза непривычно резко...

“Христианство”... О, я отлично помнила по прежним выступлениям, как мгновенно менялся отец, когда из зала поступала записка с конкретным вопросом прямо о христианстве. Отец весь как-то внутренне замирал, движения его становились медленно-сосредоточенными, а на слегка, но заметно бледневшем лице, застывала отстраненная полуулыбка и взгляд потемневших глаз был чуть-чуть растерянным и глубоким - он видел и слушал Его, и это было так же очевидно и неоспоримо, как то, что мы, сидящие в зале, видели и слушали отца, отца Александра.

У меня в такие моменты сердце подпрыгивало и замирало: “Наконец-то!... Сейчас... Сейчас отец скажет...” Но сколько бы я ни слушала его - будь то проповедь или общая исповедь, или беседа-разговор у кого-то на даче или квартире, и вот теперь - лекции, тайна эта, так открыто и ярко являющая себя в отце, тайна преображения, все равно оставляла меня как бы ненасытной - прикасаться к ней хотелось снова и снова.. И в этом моем неустанном, непреходящем и нетерпеливом желании было всего понемногу: и необходимость отыскать в словах отца подтверждение тому, а правильно ли я иду, думаю, чувствую, делаю; и пусть наивная, но не покидающая меня надежда, что вот именно сейчас я узнаю что-то, пойму и - изменюсь немедленно; и конечно же жажда, жажда воочию и увидеть, и испытать еще и еще раз ни с чем несравнимую, обжигающую и животворную радость - взлета, прорыва и - победы. Но двигало всем этим все же одно и единственное и живущее уже как бы отдельно от меня и ни от чего независящее стремление, о котором я знала за собой, но назвать его вслух, поговорить об этом с кем бы то ни было, не смела. И слава Богу! Однажды на исповеди отец сам сказал, тепло и просто: “Светлана, что бы вы ни выделывали, я за вас совершенно спокоен...потому что вы всегда устремлены туда” - и он чуть вскинул голову и слегка приподнял левую руку. Но взгляд его при этом был внимательно-вопрошающим и едва уловимая насмешливая улыбка трогала губы. Он словно прислушивался к тому, что сейчас происходит во мне, со мной, а не ждал какой-то определенной реакции. Но увидев, что я краснею, тут же как-то радостно, свободно и твердо произнес: “Только вперед...Не смущайтесь... И кошки не сразу родятся. У вас все получится.” И напутственно-радостно еще раз: “Только вперед!” Вот и все. Так я и шла: нетерпеливо и с обескураживающей беспечностью неведения отмахиваясь от “частностей” и “деталей” выбранного мною пути, обучаясь им, как говорится, в процессе и на ходу. И потому каждый в сущности день вспыхивал и освещался очередным для меня откровением. Это был захватывающий - порой до спазм в горле - блаженнейший период моей жизни, о котором, опомнившись ненадолго, я как-то спросила отца, и растерянно и даже с некоторым испугом: “За что мне такое счастье?” И отец, склонившись к моему уху, громким шепотом ответил: “Господь по великому блату дал вам двойной аванс...” - и улыбнулся широко, открыто, и в глазах плескались смех и ирония. Обогнав меня, отец быстро прошел вперед, да так, что несколько шагов я почти догоняла его, и на ходу, с еще большим испугом и смешной сосредоточенностью спросила-сказала: “Но ведь Он непременно потребует чего-то за это...” “А как же, - тут же отозвался отец, не оглядываясь, - трудов, трудов,” - и строго глянул на меня сбоку, чуть нахмурив брови. А глаза смеялись и лицо оставалось теплым и легким...

Однако мое нетерпеливое желание измениться сейчас же ( да и в других видеть приметы этого изменения) затмевало порой и радость узнавания, познания и легкого и чудесного отдохновения, потому что смириться с такой “дальней перспективой”, как дорога на всю жизнь, мне было конечно же трудно. И тогда отцу приходилось сдерживать и даже одергивать меня. “ Это не закон Ома, ознакомившись с которым, вам непременно откроются все тайны физики, - сказал он как-то, быстро вышагивая по дороге от моего дома ко всенощной, в храм. - Вон там, между прочим, - и он повернул голову влево и неопределенно взмахнул рукой, - ангелы живут”. Это он кивал на тополиную аллею за полем, которое мы проходили. А однажды, загнав себя в очередной тупик, я спросила в отчаянии: “Ну почему, почему я все время, вот уже третий год, спотыкаюсь об один и тот же камень!?” “Три года!? - копируя меня, хмурил брови отец, между тем как глаза его смеялись. - Да...Это ужасно - три года...” И откинувшись на спинку стула (это было в его кабинете), проговорил почти отстраненно и глядя в окошко: “Мария Египетская, между прочим, сорок лет в пустыне каялась, прежде чем...А вы - три года...”Иногда нетерпение мое доходило до бунта и я металась по своей полупустой комнате и только твердила, что “всё это” мне надоело, что “всё это” - не то, не то и не то... И отец, оказываясь вдруг на моем пути, крепко брал меня за руку - лицо его при этом становилось необъятным - и коротко, громоподобно заявлял: “Вы - объелись... Завтра же привезу парочку отличных детективов и фантастику”. И уже отпустив меня, провел рукой по корешкам книг на самодельной полке и глядя на меня весело и ясно, продекламировал: “Духовной жаждою томим... Да, все прекрасно, все замечательно! Итак, с завтрашнего дня - только фантастика. Вы ведь любите фантастику?

Обожаю! - не выдержала я.

О-бо-жаю, - будто диктуя, повторил отец, листая какую-то книжку. - Она обожает фантастику...

Ну люблю, люблю, - махнула я рукой.

Она-лю-бит-фан-тас-ти-ку, - снова безо всякой интонации протянул отец, похоже, не обращая на меня никакого внимания.

Но ведь вы тоже любите фантастику! - сказала я уже почти звенящим голосом.

И тут отец глянул на меня поверх очков смеющимися глазами и проговорил тихо и таинственно:

Я о-бо-жаю фантастику!

А на одной из быстрых “прогулок” - от моего дома до храма, ко всенощной, отец, чуть нахмурившись и не гладя на меня, спросил, не хочу ли позаниматься с маленькими детьми, -“ну там лет с 5-6” - пробросил он, которых приводят крестить совершенно неподготовленными, “книжки наши показать какие-нибудь, поспрашивать, сказать что-нибудь...”. Я сразу сникла, подумав о том, что к “маленьким” я как раз и не готова, а вот если бы со взрослыми... И ответила, краснея за отказ и потому - довольно ворчливо: “Не чувствую вдохновения...”. Отец прошел по дороге какое-то время молча и не оглядываясь на меня, а потом сказал, спокойно, без нажима, как бы размышляя и твердо: “Если мы все будем делать по вдохновению, не будет подвига”. Я так и встала, но поскольку отец даже не оглянулся в мою сторону, быстро догнала его и только поглядывала искоса, в надежде, что он скажет еще что-нибудь.

Я была пристыжена и поставлена на место, и слова отца запомнила навсегда. Но нередко мне приходилось повторять их самой себе вслух, как школьнику теорему - с выражением и яростно, когда к чему-то не было ни сил, ни расположения. Под шквалом обрушивающихся на меня милостей я частенько забывала об этом - о подвиге, подвижничестве, к которому мы в общем-то все призваны...