Встреча

Но все это было потом, позже, в 86, в 87-ом годах. А ведь именно на нее, сокровенно присутствующую в отце тайну, и отозвалась я сразу, при первой же с ним встрече, и тогда, конечно, не умела еще ни определить, ни назвать ее. Я только почувствовала, угадала ее мгновенно, и она же и покорила меня, а не то, что он - священник, и священник, о котором я постоянно уже слышала в течение прошедшего и нынешнего лета 83 года, и не то, что весь он был как-то необъятно красив, и даже не это, загадочное, когда, не зная меня и ни разу не видев, отец вдруг к первой и сразу подошел ко мне.

О своем наконец-то созревшем намерении ехать в Новую Деревню я не сообщила никому: ни Розе Марковне, которую знала уже и любила, и которая никогда и ни разу, никак и ничем не «подталкивала» меня в ту, для нее святую, тревожную и постоянно болящую «сторону», страну, где

обитал ее «ангел и светоч» отец Александр, где все проблемы, как от огня, рассыпались и таяли еще на подходе к храму, и оставалось только благоговение, высокое смирение и надежда. Не поделилась я своим решением и с В. Л., хотя он-то как раз и зазывал, и тащил, и посмеивался над моими якобы страхами, но, увы, делал это с непереносимой мной вульгарной прямотой и, ошарашивая бестактностью и самоуверенностью, только отталкивал - и от себя, и от возможного шага. Но, к чести его будет сказано, что когда он понял, что «метода» его - грубо и в лоб, возымела действие обратное (мы почти откровенно поругались, и я едва могла выносить его, когда мы сталкивались у Розы Марковны), он тут же бросил тактику безапелляционного напора и стал «очаровательно» сдержан, вежлив и мягок, а главное - мы наконец-то могли говорить о вопросах, меня беспокоящих, не всегда понятных, на уровне, достойном обоих. Оказалось, что он может и так. И тогда он становился серьезным и тихим, ясным и логичным... И встречались мы часто и разговаривали о многом и подолгу - и стали почти друзьями. И все же ехала я в Новую Деревню в настроении чудовищно мрачном и безнадежном. И не было у меня в уме какой-то «особенной» проблемы или вопроса, потому что все и проблемы, и вопросы давно и безысходно свелись к одной единственной формуле: «Больше я так жить не могу, а как жить дальше - не знаю». И я прекрасно понимала, что произнести эту фразу не осмелюсь, а для разговора более подробного - у отца Александра наверняка не будет времени. В результате поездка представлялась мне вдвойне бессмысленной и потому - унизительной.

И подойдя, наконец, к калитке тогда еще невысокого и деревянного забора, я уже не просто ничего не хотела, а по закоренелой привычке - ощетинилась против всего и всех. И все мне виделось в черном цвете: и летний день, и разноцветная толпа во дворике, куда я уже зашла, точнее, сделала несколько нерешительных и тяжелых шагов. Но в ту же минуту - я и осмотреться еще не успела - в дверях церковки показался священник в белом. То, что это отец Александр, я поняла, и пожалуй, это было единственным из всего происшедшего дальше, что я поняла. Отец Александр, взявшись за перила крыльца, остановился и открыто, весело и с явным удовольствием оглядел двор. И тут с моим зрением что-то произошло: я тоже увидела все и всех, и, прежде всего, то, что день очень яркий, солнечный и даже жаркий, и что дворик полон людей, в основном молодых, и что все лица как-то необычно светлы, открыты и приветливы, что много детей, чувствующих себя свободно и легко, и все наполнено тепло звенящим гомоном-разноголосьем - все расцвело. Лица отца

Александра я особенно разглядеть не успела, потому что он, с какой-то детской радостью продолжая улыбаться, вдруг остановил взгляд на мне и - брови его тут же сошлись не переносице, а взгляд стал острым и внимательным. Помню, что я не смутилась даже, а жутко чего-то испугалась и растерялась: «колючки» мои мигом вдруг с хрустом и звоном слетели с меня, и на мгновенье меня обожгло стыдом и за мою мрачную физиономию, которая, как маска, прилипла ко мне, и за тот же мрак и черноту, что я ощущала в душе, и я покраснела до слез, но -бежать было уже поздно, а защититься - нечем. Отец Александр шел прямо ко мне через всю толпу и не останавливаясь. В ту же минуту рядом оказался вдруг и В. Л. Мы сошлись вместе, полукругом - и молчали. Молча улыбался, ярко и открыто, отец Александр, чуть щурясь улыбался В. Л., пыталась улыбнуться и я, чувствуя себя при этом страшно неловко и отчего вдобавок - виновато.

- Батюшка, - как-то лихо сказал В. Л., глядя на отца, -это и есть Светлана, о которой я вам рассказывал.

От неожиданности я взглянула на В. Л. поначалу только растерянно и быстро, а потом - просто - уничтожающе и отвернулась, вновь и мгновенно выпустив колючки - от унижения и продолжающей сковывать меня растерянности. Отец взгляд мой, конечно, отметил и, должно быть, очень многое про меня тут же и понял. На долю секунды лоб его нахмурился, и он посмотрел на В. Л. коротко, остро, на меня - мимолетно и вдруг - с громким, счастливейшим, радостным «Ну-у-у!» обнял и меня, и В. Л. за плечи и притянул наши головы к своей, уже склоненной.

Я очень рад, очень рад, - повторял отец Александр, уже отпустив нас и продолжая улыбаться распахнуто-ярко и белозубо.

Что говорилось, и говорилось ли вообще, до того как я изрекла свою знаменательную фразу, не помню. А вот охватившее меня чувство совершенной раскованности и внезапной радости помню прекрасно.

-Вы хотите что-то сказать мне, Светлана?

Лицо отца Александра как бы застыло в легкой вопросительной полуулыбке, став при этом странно большим, будто он приблизился ко мне вплотную.

-Крестите меня, отец Александр, - я сказала это неожиданно даже для себя.

Но, удивительно, нисколечко не смутилась и смотрела на отца выжидающе-насмешливо.

И тут отец откинулся слегка назад, глаза его стали огромными и, взяв В. Л. за локоть, он с хохочущим ужасом спросил:

-Сейчас!?

Мы с В. Л. мгновенно расхохотались, а отец снова придвинулся к нам и, придерживая обоих под руки, посмотрел на меня внимательно, но легко и сказал, больше вопросительно, нежели утверждающе:

-Прежде чем жениться, надо развестись...

И странно, но я сразу поняла, что имеет в виду отец под этой, казалось, никакого отношения к разговору не имеющей поговоркой... И снова мы все трое рассмеялись, раскованно и счастливо. Потом отец серьезно и где-то даже оправдываясь сказал:

-Понимаете, Светлана, я дал себе... слово, не крестить людей, которые далеко, не здесь.

И добавил как-то в сторону и почти небрежно: - Хлопот много...

Но тут же как бы встрепенулся, и снова лицо его сияло улыбкой, и снова он легко коснулся моего плеча и сказал:

-Перебирайтесь поближе к нам... и там поглядим... А крестить... это что? Это просто...

Откликнулась я сразу и возбужденно, выпалив, что давно мечтаю о Москве, давно люблю ее, но кое-какие обстоятельства не пускают...

-Ну, сразу так и в Москву... - отворачиваясь и сведя брови, проговорил отец как бы про себя и в сторону. - Да и зачем она вам? Шум, пыль, толпы... В Подмосковье есть замечательные места, и рядом с Москвой. Можно что-нибудь выбрать...

Все это отец выговорил, уже оглядываясь по сторонам, но взгляд его при этом был как бы прислушивающимся, сосредоточенным и острым, и я поняла, что, несмотря на кажущуюся отстраненность, отец все еще думает обо мне. Благословив В. Л., он неожиданно положил руку и мне на голову, быстро, не задерживаясь и улыбаясь чуть смущенно.

-А вы приезжайте... приезжайте, поговорим там, то-сё... - и тут же ряса его мелькнула где-то у скамеек...

Как только отец Александр оставил нас, я инстинктивно сжалась, но буквально бьющей из меня радости скрыть было невозможно. В. Л., глядя на меня откровенно победно и посмеиваясь, сказал, что ему необходимо здесь кое с кем переговорить, и если я хочу, то могу подождать его, и мы вместе вернемся в Москву. Я кивнула механически, почти не слыша, о чем он говорит, и, оглянувшись по сторонам, смутно и видя, и соображая от захлестнувшего меня розоватого тумана, пристроилась на краешке скамейки, той, что ближе к калитке. Пылала я вся, с головы до ног, и не пыталась даже понять, что же произошло, да и продолжает происходить - голова гудела то ли от необычной легкости, то ли от всплывающего вновь напряжения, которое при разговоре с отцом исчезло напрочь. Однако, слегка опомнившись и придя в себя, я заметила вдруг, что неотрывно слежу за отцом Александром и только его и вижу. Отчасти мне было знакомо это состояние: он притягивал и завораживал, как некое прекрасное явление природы. Так, не отрываясь, можно следить за виртуозным полетом ласточки или наблюдать никогда не повторяющийся закат солнца - краски его меняются, переливаясь, прямо у тебя на глазах и солнце, плавясь и пульсируя золотом и ал остью, вот-вот канет за горизонт, но перед этим оно окунается в слепяще яркий, тонкий и нежный голубовато-зеленый свет и несколько секунд будет пульсировать в нем, как в драгоценнейшем сосуде... В такие минуты сердце мое заходилось и почти останавливалось, но уже не от восторга и наслаждения, а словно от чего-то несбывшегося или возможности, которую упускаешь... Вот так же пронзал отец... Ошеломляющая гармония его облика еще не осознавалась мной, когда я завороженно, не поворачивая головы, одними глазами, следила за ним, почти подглядывая. А не смотреть на него не было никакой возможности: он был таким разным, и его было так «много»... Но обо всем этом я подумала позже, возвращаясь в Москву и дома. А сидя здесь, на скамейке у храма, только бездумно и неотступно следила за каждым передвижением отца Александра. Двигался он не быстро, а стремительно и легко, и все движения его при этом не были ни резкими, ни суетливыми, а напротив - четкими, твердыми и плавными. Ощущение невидимого упругого парения усиливалось еще и благодаря развевающейся рясе и тем, как отец поддерживал-поддергивал ее рукой, будто подгоняя за собой. И еще я заметила, что - и сидящие на скамейках, и те, кто как-то свободно, вольно ходил по дворику, и стоящие небольшими стайками - все поворачивались в сторону отца Александра, даже если он только что отошел от них. И вообще, когда он передвигался от одного к другому, по дворику храма или шел с кем-то под руку вокруг храма - было ощущение, что все устремляется следом за ним: у ног его вихрилась мягкая теплая пыль, ветки отцветшей сирени над скамейками вдруг начинали шумно раскачиваться и словно бормотать о чем-то, а гибкие, низко клонящиеся ветви берез тянулись за только что мелькнувшей белой рясой...

Я не сразу обнаружила, что проделала со мной первая же встреча с отцом Александром, так огромно и непостижимо оказалось ее влияние. Но знаю точно, что, образно говоря, после нее я не заполнила ни одной странички в той «школьной» тетрадке, на обложке которой написано «Христианство». Потому что не хотела называть, обозначать - как угодно - то чудо, к которому прикоснулась. И продолжая наезжать в Новую Деревню в течение всего лета 83 года, -то с Марией Витальевной, помогая ей довезти сумки с провизией, то зазывал В. Л., то сама, я неожиданно срывалась и приезжала к концу литургии, - я даже подумать боялась о том, чтобы подойти к отцу и о чем-то спросить или поделиться своими проблемами. Вопросов не было, проблем -тоже. Попытки собраться перед приездом в храм, «подготовиться» кончались либо бессильным раздражением, либо полным безразличием к тому, что произойдет, поскольку все мои «вопросы» были завязаны на одной проблеме, без решения которой нового ничего не могло произойти и не вмещалось в меня. И в результате я сказала себе: «Если сам подойдет и заговорит, скажу, если нет - ни-за-что». Конечно, в этом решении пребывала огромная и черная туча гордыни. Но основным было все же другое: не знаю, как, чем, каким образом, но отцу удалось не только сдвинуть -во мне! - с места глыбу абсолютной безысходности моей ситуации, но и подать, возродить надежду на то, что перемены возможны и - питать эту надежду одним лишь своим присутствием и сознанием того, что он есть. И я не могла и не смела подходить к нему с вопросами из «Дяди Степы». Пока. И не подходила. Если случалось так, что я приезжала, когда еще шла служба, я заходила в храм - и не могла простоять там более десяти минут. И в то же время - упивалась псалмами и только что не ревела от счастья узнавания, читая письма апостола Павла. Странно, но я не могла читать Евангелия, а вот книги отца Александра прочитывала залпом, порой не сразу вникая и понимая их, воспринимая лишь сердцем, полным доверия к отцу, и оторваться от них не могла - так много было в них того же необъятного, необъяснимого и завораживающего, как и сам он. И незаметно уходило (забывалось!) ощущение какой-то отделенности ото всех и чувство одиночества. О том, что очень скоро я должна буду вернуться в Вильнюс, я не думала. Город перестал пугать, а обстоятельства, в которые я добровольно загнала себя, - затвор, изоляция, защита и оборона - тоже забылись, забылись так, будто это было не со мной. И еще - постепенно и все ясней я стала понимать, что корнем моей бессильной и беспомощной, в сущности, «позиции», которая, в свою очередь, лишала меня и решительности, и способности на радикальный шаг, не может быть только то, что угнетало меня и вызывало тяжкую неприязнь в Вильнюсе. Сейчас, здесь, уже независимо от моих размышлений, во мне рождалось какое-то иное видение и моей вильнюсской ситуации и - самой себя. И что или кто сможет помочь мне окончательно утвердиться в этой пока еще крайне смутной и в общем-то сумбурной и догадке и правде, и кто или что - или вместе - сумеет изменить это, меня же губящее и поедающее отношение ко всему, что ждало меня в Вильнюсе, я уже догадывалась. Потому что за эти несколько месяцев, которые я проводила, в основном, в храме, при храме, рядом с отцом, Розой Марковной, Марией Витальевной, новыми друзьями, мое прошлое, которое и подавляло, и тянуло назад, и неодолимо вползало даже в настоящее, отравляя его мрачностью и депрессиями, и мое ложное представление о своей «силе» - все это вдруг кто-то взял и смел рукой, как сметают с шахматной доски затянувшуюся, нудную, зашедшую в тупик и явно уже ни к какому результату не ведущую игру. «Доска» была чиста и можно было начинать новую «партию». И я понимала, что уже начала ее, несмотря ни на что...

Но не было - и не было надежды, Когда разверзлись небеса, как сон... И полоненной памятью о прежнем, Но с волею единой об ином, Душе открылся шаг судьбы грядущий И все оставив и забыв, лишь свет Вобрав - так бросит неимущий Последнее - сквозь толщу вод и бед Она взметнулась следом и яснее Нерукотворный виден стал узор Судьбы моей, и в отдаленном пенье, Предвосхитившем веры дольний хор, Я голос узнавала свой - все ближе Он становился радости простой: «Не встречей завершу узор, но жизнью С тобой незримо рядом прожитой...»

...Этот год, 84-ый, его июнь, я помню и вижу так, словно передо мной развернули полотно - как в детстве перед показом диафильма - и кто-то, едва сдерживая счастливую и полную лукавства улыбку, подносил к этому белому экрану цветные - и живые! - полотна картин. Тем летом я припозднилась выехать в Теплый Стан, в квартиру, которую оставляли мне друзья, сами селясь на это время на хуторе под Вильнюсом. Но приезд свой я, тем не менее, подгадала так, чтобы на следующий же день можно было поехать в Пушкино, к отцу Александру. Ничего не осталось в памяти: ни как прошел остаток - до ночи - дня, ни как добиралась до Пушкино и к Новой Деревне. Должно быть, счастливое нетерпение мое подгоняло все - и часы, и колеса - автобуса, метро, электрички, снова автобуса - и вот уже коротенькая тропинка к храму, поворот, ветер, чудная деревянная церквушка - бросаю на нее короткий и испуганный взгляд и мгновенно перевожу его, будто цепляясь за последнюю отсрочку, на низкое, но распахнутое во весь горизонт небо лес - поле - чуть вьющаяся лента дороги - сердце отзывается гулко, знакомо... и лишь тогда решаюсь сделать шаг влево, к калитке во дворик. В глаза бьет яркий - как из калейдоскопа в детстве - свет: солнце, люди, клумбы в цветах, тускло посверкивающая зелень сирени и - высокие березы, звенящие серебром маленьких и тугих листьев. И наконец - ступеньки крыльца сторожки, распахиваю дверь -сумерки кухоньки. Еще не вижу лица Марии Витальевны, но угадываю силуэт, а вот уже и неизменный тонкий, ажурный, повязанный аккуратной шапочкой, белый платочек.

«Врачи сказали, что если я не хочу болеть ушами, они всегда должны быть закрыты»... Маленькое, бледное, все в чудных морщинках, светлое лицо и мягко сияющие голубые глаза. Даже когда они чуть блекнут - от усталости ли, тревог - только за других! - или наоборот - далеко от них уносящих дум - глаза М. В. лишь глубже западают, не теряя своего как бы основного свойства - светиться навстречу каждому и каждого - этого единственного - согревать... Поэтому и я кидаюсь навстречу ей, им, и осторожно, но все же горячо - любовно и нежно - обнимаю ее, зная уже, что М. В. сама не обнимает, а только берет вас маленькими - но такими крепкими! - руками чуть повыше запястья и долго, нежно и радостно смотрит в глаза. Лично я рядом с М. В. мгновенно превращаюсь в 12-и летнюю - не больше - девочку и тут же начинаю говорить - тараторить, в сущности - на языке этих маленьких девиц, т.е. предельно просто, конкретно (это очень важно!) и ясно... О том, что я приехала в Москву и завтра, т.е. вот сегодня, буду в Новой Деревне, М. В. сообщила по телефону Р. М. А М. В., в свою очередь, оказывается, «доложила» уже об этом отцу Александру. Одно дело - мчаться сюда, ни о чем другом не помня и не чуя земли, да и всего вокруг, ни под ногами, ни перед глазами. И совсем иное - стоять уже вот здесь, в предбаннике, рядом с М. В. и знать, что в любую секунду дверь кабинета может распахнуться, и я окажусь лицом к лицу с отцом Александром. Тысячу раз представляя себе встречу с отцом, я оказалась к ней совершенно не готовой, когда это вот-вот должно было произойти. Тогда мне еще казалось и верилось, что можно как-то собраться - с мыслями, духом и прочее, и прочее - и прийти к отцу «во всеоружии». Более того, я думала, что только так и нужно. Но всякий раз это «обдумывание» и собирание себя по частям откладывалось до каких-то лучших и подходящих времен, и в результате — я кружила вокруг церкви, за забором, с ужасом и стыдом понимая, что сегодня як встрече с отцом не готова. Но и уйти, уехать - отсюда!? - не повидавшись с ним, просто не способна. Так я и оставалась посреди собственного сумбура и вулкана чувств, все более и более мрачнея, до тех пор, пока М. В. не окликнула меня, сказав, что отец Александр зовет...

В кабинете отца - особое тепло, маревное, подвижное, особый запах - прогретого дерева? скошенной травы? - чистый и ненавязчивый, особый свет - приглушенный, почти полумрак, но - светящийся и снова - теплый и мягкий. И все это вместе вдруг обнимает меня, приглашая, окутывает чем-то - и страх, горечь, мрачность улетучиваются, словно это она и только она! - необъяснимо-невыразимая атмосфера кабинета отца и поглотила их...

Отец, стоя у стола - над столом - перебирает бумаги, очки - в пластмассовой оправе кажутся тяжелыми - зависли на кончике носа. Он сразу оборачивается ко мне и неожиданно сдержанно приветствует:

-Светлана... проходите... Ну, здравствуйте...

Едва заметно улыбнувшись, так, что трудно понять -сдерживает ли он её, улыбку, или наоборот - строгость, отец легко касается рукой моей головы и вдруг говорит:

-Значит, вы вернулись... Или... приехали? Впрочем...

И я обрываю его:

-Вернулась! Ну, конечно, вернулась! Да я чуть дожила до этого!

И наконец-то знакомая лукавинка промелькнула в глазах и, уже не пряча улыбки, отец снова потянулся к столу, полистал рассеянно какой-то ксерокс и сказал, слегка растягивая слова и словно не ко мне обращаясь:

- Чуть дожили, говорите... Но все же вы приехали... И это главное, не так ли? - и коротко глянул на меня из-под очков. - Да, это главное.

Но вот он выпрямился - как-то мгновенно и осторожно в тоже время - и плавно пошел к полке с ксероксами. Оттуда и сказал - ровно и мягко - но не извиняясь:

-К сожалению... я сейчас должен буду уехать. Меня ждут...

И оглянувшись на меня, добавил уже тепло-приглашающе:

-Вы хотите мне что-то сказать, Светлана?

-Да... Крестите меня, отец Александр... а то я как-то, очень уж слишком надеюсь на себя.

Откуда пришла ко мне такая длинная и довольно складная фраза, я не знаю, потому что еще секунду назад понятия не имела о том, что скажу. И услышала вдруг облегченно-радостный выдох отца.

-Да... Надеяться на себя... что уж тут говорить... - отец потянулся через диван к маленькой полочке над ним и взял какую-то книжку, - не очень разумно, да? - и уже почти весело взглянул на меня.

Он снова стоял у стола, чуть облокотившись на него, и я видела, как прошла его бледность, которая смущала меня сильно, потому что мне казалось, что причиной ее являюсь я. Сейчас же отец - я видела это - сдерживая улыбку, чуть хмурил лоб и как-то удивительно заметно оживился. До этого он был какой-то собранно-пружинистый и чуть ли не плавно-парящий. А тут - он словно встал на землю ногами и вообще - весь был уже в кабинете и - наконец-то рядом.

-Завтра, - сказал отец твердо из тени «красного уголка». Я продолжала глупо улыбаться, никак не реагируя, потому что не понимала, о чем он, и ждала продолжения.

-Завтра я вас покрещу, - повторил отец тихо, но по-прежнему твердо, повернув ко мне вновь побледневшее лицо.

-Завтра?! - повторила и я с ужасом, мгновенно все поняв и едва не теряя сознание.

-А почему бы и нет, - бросил отец буквально мимоходом, ныряя между мной и столом к дверям кабинета.

Распахнул ее и, по-мальчишески высунувшись наполовину, гремя и звеня голосом, объявил радостно:

-Маруся! Я ее завтра крещу! - и тут же отошел от двери и оглянулся на меня.

Глаза его смеялись, но еще было в них отчего-то и легкое смущение, и все время - пока в дверях не появилась М. В. -отец чуть лукаво и вопросительно поглядывал на меня и на распахнутую дверь. Светящаяся и улыбающаяся М. В. остановилась на порожке кабинета. В лице ее была какая-то удивительная торжественность, или торжество, или то и другое вместе, и шли они из самой глубины - из сокровенной глубины - и потому не были торжеством «над» кем-то, но торжеством и радостью «за» - за Бога и человека, должно быть. Я поняла это как-то сразу и сразу же и приняла (и так с М. В. у меня было изначально и всегда, что бы она ни делала или говорила). И теперь я заметалась между двумя крайностями: от невыразимого счастья - обо всем - я рвалась и смеяться, и тараторить, а от страха и благоговения -перед предстоящим событием, перед отцом и М. В., людьми, так незаслуженно (я понимала это теперь с ясностью почти убийственной) посланными мне, я терялась, и сердце давно уже билось у меня в горле и висках, а не в груди. Но как видно, меня сумасшедше счастливой было все же больше, нежели оторопевшей и смиряющейся перед необъяснимым и необъятным и таким прекрасным величием этих двух людей. Поэтому, когда М. В. чуть наклонив голову, повторила это странно разросшееся слово «завтра» с легким вопросом и ненастойчиво и тепло добавила: «Она ведь еще в оглашенных не походила...», я умоляюще оглянулась на отца, лишь сейчас и заметив, что он легко обнял меня за плечи, но со словами М. В. руку убрал и смотрел на М. В. и на меня, улыбаясь чуть растерянно и строго, а я протянула чуть не плача и умоляюще:

-Не-на-до в ог-ла-шенных.

-В оглашенных?.. Ну что ж... Тогда, может, через неделю... На Троицу...

И добавил уже твердо и радостно:

-Да, на Троицу... - и ушел к столу и оттуда сказал, - подходящий праздник для нашей... козы. А?.. Маруся?..

Теперь уже М. В., пройдя в кабинет, взяла меня под руку и, сияя глазами, чуть поджала бледные губы и как-то изнутри засмеялась.

-Значит, решили, — совсем уже по-деловому сказал отец, снимая очки. - Ну, походите недельку в оглашенных... Почитаете там что-нибудь...

И снова отец потянулся к полочке с книгами:

-Соловьева хотя бы... «Духовные основы жизни»... Не читали?

И тут я ахнула:

-Соловьева?! «Духовные основы жизни»?! О Боже! Да я от нее весь год не отрывалась! Это такая книга! Да мне больше ничего и не нужно!

-Ну, как же, Светланочка, не нужно, - с легкой, но нисколечко не обижающей укоризной сказала М. В.

А отец, который во время моей тирады смотрел на меня и весело, и счастливо, чуть нахмурил брови и тут же поддержал меня:

-А-а! Значит, читали? И нравится, говорите... Что ж, это замечательно...

И принялся как-то бодро и торопливо вышагивать по кабинету, а М. В., не отпуская моей руки, прижалась к ней плечом, легонько потянула к себе и неожиданно для меня сказала:

-Но ведь ты огласишь ее...

-А как же! Конечно... Завтра...

Снова прозвучало это, ставшее и огромным, и незнакомым, слово, и снова я потерялась и смотрела то на отца, то на М. В. только что не с открытым ртом.

-Приезжайте завтра... с Розочкой... да, Маруся? И легко прибавил:

-Ну, не обязательно там к девяти, можно и попозже... после литургии.

-Розочка захочет наверно к обедне...

-Как получится... Значит, завтра...

-Ой! Мне страшно, - выговорила я неожиданно севшим голосом. -Я боюсь...

Я чуть не плакала.

-Анельзя мне еще немного остаться... сейчас... здесь...

-Ну конечно, Светлана... Вас же никто не гонит... Отец близко заглянул мне в глаза и сказал успокаивающе:

-Ну? Все будет хорошо... Впрочем, это ведь нормально, что вам... немного страшно... С Богом, - и отец тепло и легко положил мне руку на голову.

Мы с М. В. вышли, и я сразу же выскочила из сторожки во двор и за калитку и, ничего и никого не видя, пошла по дороге. Я даже забыла о том, что мне ужасно хочется курить...

Отец огласил меня в домике недалеко от храма, на даче, которую каждый год снимал кто-либо из прихожан. Тогда же дал мне и крестик - необычный: маленький, тонкий и узкий, с зеленоватым камешком в середине, между «перекладинами». А крестил на Троицу, 9 июня, у себя в кабинете. Об этом почему-то не хочется рассказывать, не рассказывается. После крещения я вышла за калитку храма, и почти шквальный ветер, сухой и теплый, обхватил и подхватил всю меня, и колосящееся чуть вдали поле, переливаясь, волнами, катилось то ко мне, то к кладбищу, над которым в едином порыве клонилась под тем же ветром темная гряда деревьев, неразличимых отсюда, от храма. Таким я и запомнила это мгновенье - навсегда: ветер, серебро, прозрачность и золотистое поле, раскачивающееся под наступающим ветром медленно и послушно...