Освящение квартиры

Это был четверг или пятница, увы, я уже забыла. А в воскресенье отец зашел ко мне на минутку и тогда же назначил день освящения квартиры...

После службы, потолкавшись недолго во дворике храма, мы с Машей кинулись домой. С нами шли уже несколько человек, они же предупредили, что зайдут в кулинарию, а мы на ходу собирали букеты полевых цветов.

Отец Александр пришел на удивление скоро и “сопровождало” его человек 10-12. Некоторых я только в лицо и знала, но это не имело значения: “своими” были все, с кем виделись, пусть и мельком, в Новой деревне, в храме.

Отец сразу протянул мне бумажный пакет, а я, сунув в него нос, передала дальше кому-то в коридоре, на кухню, дескать. Там уже заправляли несколько женщин. Некоторое время длился сумбурно-оживленный разговор, какой бывает обычно при появлении гостей, не знающих толком ни хозяйки, ни квартиры...Окно было распахнуто, солнце пекло и горячо и ярко, пустая комната была огромна и прекрасна: повсюду - на полу, на радиоле, на подоконнике, на подвесной полочке стояли букеты полевых цветов, а по стенам кое-где висели уже любимые мною репродукции и картинки; из окна, снизу отчетливо и звонко доносились голоса и время от времени прогромыхивала мимо и совсем рядом электричка, и звук ее только раздвигал пространство и словно соединял меня с миром, который я наблюдала с девятого этажа.

Отец между тем, чуть насупив брови, прошелся по комнате кругом, быстро и словно ища что-то.

Да! - подхватил он неожиданно меня за руку. - Чуть не забыл! - И он вытащил из портфеля небольшой сверток и подавая его мне, посмотрел вопросительно и чуть лукаво.

Это мне!?

Вам, вам, - отец улыбнулся как-то рассеянно и даже строго. И тут я увидела, что он просто сдерживает почему-то хлещущие из его глаз смех и радость.

Я стала осторожно разворачивать сверток, а отец все оглядывался по сторонам. В свертке оказалась картонная коробочка, слегка приоткрыв которую, я ничего не поняла и нетерпеливо вскрыла ее совсем и так и ахнула, протянув восхищенное “А-а-а-а! ка-кая- пре-лесть!” Это был маленький будильник с тонкой дужкой поверху и колокольчиками по краям ее. Он и в самом деле был очарователен.

Отец мгновенно вспыхнул радостью и даже удовольствием и исчез на кухне. Оттуда же вышли несколько женщин и на какое-то время мы остались одни. Но вот дверь открылась и отец вошел в комнату в облачении. Лицо его было неожиданно бледным и странно большим и отстраненным. Мы тут же примолкли и сгрудились у дальней от окна стены. А отец сразу прошел к единственной моей “гордости”: старинному маленькому и высокому столику на витых ножках. Он стоял в углу справа от окна и на нем я пристроила книгу “Древнерусское искусство”, раскрыв ее на странице с репродукциями апостолов Петра и Павла. Тут же были и лампадка и в вазочке необычной формы - букетик цветов. Я понятия не имела, как себя вести, но все же осмелилась подойти к отцу и спросить тихо: “Что-нибудь нужно?”

На столике уже лежал Крест светлого дерева с распятием, четки и что-то еще, значения чего я не поняла. Отец был сосредоточен и по-прежнему бледен. Я совсем оробела, но он оглянулся на меня и улыбнувшись едва заметно и тепло, тихо сказал: “Принесите что-нибудь...- и неопределенно кивнул на столик. Я почему-то сразу догадалась, что именно нужно и тоже тихо, но радостно ответила: “А-а! Воду...Вы же будете освящать воду! - и тут же кинулась на кухню. Воду я принесла в глубокой керамической чаше, попросту, салатнице, но расписана она была неплохо. Но когда я поднесла ее отцу, он лишь мельком глянул на нее и вдруг сказал, касаясь рукой вазочки с цветами: “Мне больше нравится эта...” “Мне тоже! - тут же откликнулась я, счастливо кивнув. Я действительно всегда любовалась ею: невысокая, со строгим рисунком вертикальных линий, она напоминала полураскрывшийся бутон кувшинки, только белой. “А цветы? - глупо спросила я, уже держа вазочку в руках. “Оставьте, - и отец осторожно сам вынул букетик и положил его на столик.

Я быстро сбегала на кухню, хорошенько сполоснула вазочку (освященную, да еще отцом, воду я не собиралась выливать), набрала чистой воды и вернулась в комнату. А там, непонятно откуда шедшая, слышалась тихая и торжественно-спокойная музыка, это, конечно же, был Бах. И вообще стояла какая-то необычная тишина - она была полной, подвижной и теплой. За окном по-прежнему слышался птичий гомон, детские голоса, громыхание и посвист электричек, но звуки эти были так же уместны в этой тишине, как и музыка. Отец наконец повернулся к нам: он был как бы на вздохе, но окинув нас взглядом, притихших и зачарованных, сам же первый расслабился, коротко вскинул руки, будто обнимая и соединяя нас и улыбнулся мягко потемневшими глазами.

Кажется, он сказал несколько слов обо мне и освящении квартиры, но увы, я ничего не запомнила.

А теперь помолимся вместе, - тихо и твердо произнес отец и повернулся к столику.

Мы пропели “Отче наш” и что-то еще. Потом отец стал читать молитвы - вдохновенно, внятно, но по-прежнему вполголоса. А когда он снова повернулся к нам, в руках у него, точнее, в левой руке, была вазочка, а в правой - колокольчики! Те самые колокольчики из букета, который я оставила на столике. Не обращая внимания на наше общее “а-а-а!”, отец прошел вдоль одной стены, читая молитву и окуная колокольчики в вазочку с водой и окропляя стены, нас и все, что было по пути. Лицо его было строгим и бледным, и все-таки - это был “наш отец”! В дверях комнаты он остановился и, отчетливо произнеся несколько слов, коснулся карниза. Потом прошел к входной двери квартиры, окропил ее и по коридорчику вышел на кухню. И оттуда доносился его четкий, чуть глуховатый голос. И когда он снова вошел в комнату, лицо его было уже совершенно иным: подвижным, легким, теплым и только глаза все еще туманились чем-то невидимым нам, словно запаздывали вернуться к нам вместе с отцом.

Мы зашевелились, зажужжали, задвигались. Поставили посреди комнаты единственный стул, по сторонам его - два черепашьх столика, которые были немедленно заставлены чашками, блюдцами с пирожными, бутербродами, яблоками...Когда вся эта суета чуть поутихла, отец, взявшись за спинку стула, весело глянул на всех и сказал: “Ну...а теперь, похоже, нас приглашают плюхнуться на пол...” Все, конечно, рассмеялись, а я замахала руками: “Нет, нет! Не на пол! Постойте!” И мы выволокли из стенного шкафа два замечательных сенника и матрац. Должно быть, гордость за сенники была написана на моей и без того сияющей физиономии и отец, глянув на меня, потом на мешки, присел наконец, на стул и улыбаясь чуть растеряно, но все же лукаво, сказал вопросительно: “Гуманоидно...Ну, а травку сами... щипали?” “Нет, не щипала, - смеясь ответила я, - я ее там...набрала”. И тут до меня дошло, что траву я, как ни крути, а попросту стащила. “Ну да, стащила, - тут же и брякнула я. - А что?” Я совершенно искренне недоумевала по поводу такой мелочи, но вокруг раздался такой грохот смеха, что я оторопела и растерянно смотрела на всех. Отец же сидел свободно, перекинув одну руку за спинку стула, а другой пощипывал усы. И на лице его было то необычайно воодушевляющее выражение, когда он смотрит на тебя, как на младенца, и всем - даже лужей под ним - в этом младенце восхищается и как-то по особенному радуется. Брови его были высоко вскинуты, а глаза, смеясь, не просто искрились и излучали что-то, а буквально плавились от любви...

Потом он как-то остро, внимательно и коротко оглядел всех сидящих вокруг него, словно говоря и спрашивая одновременно: “Ну, как она вам?”, и склонившись за чем-то на столике, сказал ровно и утверждающе: “Она из разбойников... А я хочу сделать из нее святую.” И посмотрел на меня вопросительно и чуть лукаво...

Так - окончательно уже - началась моя жизнь в Пушкино.