Империя и христианство
Итак, наше путешествие продолжается. Моя задача – дать вам общую картину, общий контур, абрис церковной истории, в которую вовлечена вся европейская, русская, азиатская и американская история, и сделать это на фоне насыщеннейших двух тысяч лет не так-то просто. Но я буду стараться держаться главных вех, которые определяют развитие Церкви.
Здесь есть еще одна трудность: когда мы начинали говорить о Церкви первых двух веков, мы говорили о сравнительно небольших, по современным масштабам, группах людей, которые обитали по берегам Средиземного моря в крупнейших центрах античной цивилизации: в Иерусалиме и Антиохии, Александрии и Риме, Коринфе и Фессалониках. И описывать ход событий и духовное развитие в этом регионе, не так трудно. Но с годами и столетиями всемирное древо христианства раскидывает свои ветви все шире и шире. События множатся, народы, группы народов, целые цивилизации оказываются вовлеченными в историю христианства, которая становится все более и более плюралистичной.
И взглянув на это сегодня, можно лишь изумляться, насколько многообразна и неоднородна эта полуторамиллиардная масса людей, которые именуют себя христианами.
И то, что происходит в современной Центральной Африке и среди множества христиан Индии, что происходит в Латинской Америке, где бунтуют миллионы христиан, и то, что мы видим в Европе и России с их древними культурами, и с пробуждающимися христианскими культурами второй Африки (ведь была первая Африка, римская, о которой мы говорили) – одним словом, перед нами целая палитра красок от бурных народных движений, в которых принимали участие люди в основном неграмотные, до утонченнейших школ, в которых собирались высочайшие умы, будь то в IV, XIII или XIX веке.
Как и в прошлый раз, я хотел бы, чтобы некоторые исторические образы у вас запечатлелись. Мы, пожалуй, с них и начнем.
Как я вам уже рассказывал, II Вселенский Собор был созван в тот период, когда Православие с таким трудом прокладывало себе путь, когда кругом бушевало арианство и различные компромиссные формы этой доктрины.
На этом средневековом византийском изображении вы видите самую суть Собора: на престоле находится уже не император, а Слово Божие – Библия. Она влияет на решения как отцов Собора, так и императора, который являлся в восточной части Римской империи светским покровителем Церкви. Конечно, не все было гладко: были восточные епископы и западные. Кто из них должен был говорить первый? Восточные епископы говорили: наше слово первое, потому что мы с Востока, где родился Христос. На это западные отвечали: но где Его и распяли. Так что к этому спору примешивались и амбиции регионов Римской империи: Египта, Рима, и Нового Рима, – Константинополя.
Император Феодосий был тем из римских императоров, который помог Православию утвердиться против ариан. Конечно, это было отрадным фактом. А случилось это так.
По всей столице Восточной Римской империи все храмы находились в руках ариан разных толков, то есть тех людей, которые не признавали, что Бог пришел спасти мир. Они считали Христа только творением Божиим.
И туда приехал Григорий Назианзин, или Григорий Богослов, тот чудесный поэт и друг Василия Великого, о котором я вам рассказывал в прошлый раз. Ему даже служить было негде – маленькая церковь Воскресения была единственным оплотом Православия. Там он произносил свои знаменитые речи о богословии, в которых, в частности, говорил, что богословие начинается с молитвы.
И сила его духа побеждала. Все больше людей приходило в эту церковь, в ней становилось тесней и тесней. А ариане устраивали эксцессы, выходки, кидали в него камнями. Но когда император Феодосий занял свой престол, он принял сторону Православия – отрадно, но горько. Горько потому, что все-таки здесь государственная власть оказывалась доминирующей.
События разворачивались драматично: был темный ненастный день, люди собрались в главной Константинопольской церкви. Феодосий решил лично ввести Григория в храм Святой Софии, и когда Григорий Назианзин, который владел только одной церковкой, вошел в алтарь, вдруг яркий луч солнца блеснул из-за туч и через узкое окно проник в храм – все вдруг воспрянули духом и закричали: «Святая Троица с нами!» И после этого народ стал просить сделать его главой Константинопольской Церкви, что совпадало с желанием императора Феодосия. Но, как мы уже знаем, на II Вселенском Соборе Григорий из-за интриг епископов оставил Константинопольскую кафедру.
II Вселенский Собор проходил в 381 году и добавил к Символу веры слова о животворящем Духе, Который исходит от Отца, Который говорит через пророков, тем самым показав, что Дух Божий действовал уже в Ветхом Завете и действует в Церкви, которая есть «единая Святая Соборная апостольская Церковь».
Собор Святой Софии. Константинополь. IX в.
Одно из древнейших мозаичных изображений Божией Матери [слева]. Я хотел бы обратить ваше внимание, что Божия Матерь здесь находится в центре, на троне, так, как обычно изображали Христа, и Сам Христос как Младенец у Нее на руках. В это время повсюду ширится почитание Божией Матери, и на III Вселенском Соборе, проходившем в Эфесе в 431 году, Ей присваивают имя Богоматерь, по-гречески Теотокос.
В конце I века в Эфесе жил апостол Иоанн Богослов. Согласно преданию, здесь он написал свое Евангелие, Евангелие от Иоанна. Некоторые легенды утверждают, что сюда же он привез и Деву Марию, хотя большинство сказаний говорит о Ее вознесении (Успении) в Иерусалиме.
В Эфесе на III Вселенском Соборе имя «Богоматерь» было окончательно закреплено. Многие сомневались и говорили: как можно говорить о Матери Божией, какая Мать может родить Бога? Историки-позитивисты, которые признают только внешнее объяснение процессов, подчеркивают, что в Эфесе и во всем этом регионе почиталась великая матерь богов Кибела, которую называли также Дианой.
На всем Востоке почитание божественного, вечного материнства было исключительно распространено. И была выдвинута теория, что по этой причине почитание Богоматери имело такое огромное значение для эфесян, а потом и для всей Церкви, что в Ее лице стали чтить именно ту матерь богов.
Быть может, в этом есть какое-то рациональное зерно. Действительно, у Бога нет мужского и женского начала. Бог есть полнота бытия, но люди воспринимают Его как вечное отечество, а иногда и как вечное материнство. Кто прав? Правы и те, и другие.
Многие древнейшие первобытные племена называли Бога просто мать. И то, что мы имеем от матери – любовь, заботу, нежность, внутреннее родство, – это все прекрасно подходит к священному чувству благоговения и преклонения перед Богом.
Но Библия радикально отвергла идею существования какой-либо богини. Вы знаете, что на древнееврейском языке, на котором написан Ветхий Завет, даже не существует слово «богиня», а божествам женского рода прилагалось мужское слово: бог (то есть мужчина).
Раз есть богиня, она всегда будет богиней-матерью, потому что у нее есть дети, и в этом случае возникало многобожие. Бог мог быть только один, Единый, поэтому все женские божества, которые имелись в Ханаане, Египте, Вавилоне, радикально и решительно отвергались.
Но в этом истинном, богословски и богооткровенно истинном утверждении страдала эмоциональная сторона дела. Бог воспринимался все-таки Отцом, и материнский аспект Его, который, конечно, в Нем есть в духовном, нравственном смысле, исчезал. И религиозность людей бессознательно совершила этот шаг навстречу Богоматеринству, и Божественная любовь, которая преломляется через Святую Деву, открылась им как нечто драгоценное и исключительно важное.
Вот почему на предыдущей мозаике мы видели, что Она в центре, и такое же изображение вы найдете во многих христианских храмах: Божья Матерь в центре, и Она нам дает Своего Сына.
В этом был еще и глубокий богословский смысл. Предлагали называть Ее не Теотокос – Богоматерь, – а антропотокос или христотокос (то есть Она родила Христа), и все-таки остановились на Теотокос, чтобы показать изначальное единство во Христе Божественного, чтобы показать, что не потом, родившись как обычный человек, Он получил благодать Духа Божия и соединился с Богом, но Он Им был всегда.
Своеобразнейшей фигурой IV века был знаменитый Иоаннес Хризостомос, как его тогда называли, или Иоанн Златоуст. Это был человек, который один из первых остро и горько осознал обмирщение Церкви, то есть проникновение в тело Церкви мирских стихий: раз церковная власть оказалась в руках государства, Церковь перестала притягивать людей своей духовной силой, и просто принадлежать к православию стало удобно.
Константинополь. (Стамбул). Конец IX в.
Иоанн Златоуст не был борцом против ересей, о которых мы говорили, но коснуться его личности совершенно необходимо. Я расскажу вам немного о том, как складывалась его судьба. Он жил в христианской Сирии, которая дала множество великих людей Церкви. Отец его был язычник, офицер, он рано умер. Мать его, прекрасная сирийская женщина Анфуса, отвергла все домогательства женихов и осталась очень юной вдовой с сыном Иоанном.
Она дала ему все, что могла, однако, рано загоревшись желанием служить Богу, Иоанн готов был бежать из дома в пустыню, где тогда уже стали селиться первые монахи. Но мать сказала ему: я тебе отдала свою жизнь, и ты, пока не закроешь мне глаза, не должен уходить из дома. Был у него друг, Федор, который сначала тоже разделял его аскетические стремления, но потом отказался, и одна из ранних книг, которая была написана Иоанном Златоустом, состояла из писем к этому Федору.
Впоследствии Федор стал знаменитым богословом, учения которого на протяжении столетий в Церкви то восхвалялись, то оспаривались, во всяком случае отношение к ним было неоднозначным.
Когда мать умерла, Иоанн отправился из Антиохии в пустыню. Он был хрупкий, болезненный юноша, сохранилось его самоописание, в котором он говорил, что он худой, рано полысевший, с невзрачной фигурой. Он не смог вынести тягот пустынной жизни, вернулся в Антиохию и захотел служить Церкви.
Епископ Флавиан хотел его рукоположить, но он хитростью избежал этого, потому что считал себя недостойным, однако в конце концов был рукоположен. В юности его учителем был знаменитый языческий философ и оратор Либаний. Это был представитель поздней софистики.
Когда Либания спросили, кого бы он хотел сделать своим преемником, Либаний ответил: только Иоанна, он мог быть моим настоящим преемником, если бы христиане его у меня не отняли. Но учение, литературные занятия у Либания не прошли даром. Рассказывают, что когда Иоанн говорил в храме к народу, когда он возвещал Слово Божие, царила такая тишина, что казалось, что храм пуст. Остроумцы говорили, что во время этих проповедей карманники легко могут обходить публику, безболезненно вытаскивая у нее все что угодно, и никто не заметит.
Но особенно прославился Иоанн в критический для Антиохии момент. Были введены некоторые налоги, произошли беспорядки, и возбужденная толпа скинула статуи императора и императрицы – не забывайте, что это была Сирия, а у нас ведь и в более северных районах толпа может возбудиться. По тогдашним законам такие действия считались оскорблением величества.
Ждали карательную экспедицию – город замер, ожидая, что скоро ворвутся солдаты и будут все крушить. Епископ Флавиан отправился в Константинополь с ходатайством, чтобы умолить императора пощадить город. Город погрузился в траур. Вот тогда-то Иоанн произнес свой цикл бесед, который вошел в историю под названием «Беседы о статуе».
На самом деле он говорил не о восстании, не о сброшенных статуях и не о повиновении властям, а он говорил о том, что жизнь человеческая всегда подвержена опасности и ударам, что самое главное – зажечь в своем сердце любовь к Богу, самое главное – приблизиться к Нему, самое главное – очистить свое духовное око.
Народ был подготовлен, люди плакали, понимая, что завтра, быть может, они не будут живы, потому что карательные походы тогда были беспощадными. Но хлопоты Флавиана достигли успеха. Император, когда ему доложили, был в хорошем настроении и сказал: статуи попорчены, но я-то цел, и это самое главное. Так город отделался не легким, а тяжелым испугом.
Иоанн писал на самые разные темы, писал много, значительную часть своих произведений он диктовал. Полное собрание его сочинений составляет 12 больших томов, даже если отбросить несколько томов сомнительной подлинности, все равно это огромный корпус для человека, прожившего, в общем, не очень долгую жизнь.
В то время в Константинополе правил всесильный временщик Евтропий. Он мечтал, чтобы на патриарший престол был посажен безвольный слабый человек, подобный патриарху Нектарию, которым можно было бы крутить как угодно, – такое у него было желание.
Все более и более сжимая кольцо, сокращая церковные права, Евтропий лишил Церковь даже права иммунитета: согласно древнему, еще языческому постановлению, если человек, совершивший преступление, вбегал в храм, его не имели права убивать. И многие невинные убийцы, то есть люди, которые, скажем, невольно совершили преступление, прежде чем толпа или родственники не растерзали, бежали в храм. В христианское время этот принцип сохранялся.
Человек, совершивший преступление, имел право прийти в церковь, подойти к алтарю и взяться за колонну, которая поддерживала навес над алтарем, и тогда никто не имел права войти и арестовать его, пока не разберутся, в чем он виноват, пока суд не сделает свое дело. Так вот Евтропий отменил и это право иммунитета.
Присматриваясь, кто бы мог быть подходящим кандидатом на патриарший престол (патриарх Нектарий был уже к этому времени дряхлый и старый), он не раз обращал взоры на Антиохию. Иоанн, думал он, известный проповедник, абсолютный аскет, денег просить не будет, человек лично скромный, удобный. И Евтропий послал к Иоанну людей. Но даже намек на то, что он будет патриархом, заставил Иоанна пригрозить, что он покинет свой город и вообще уйдет в пустыню к монахам.
Но Евтропий не собирался отступать, это был очень властолюбивый евнух, практически державший тогда бразды правления в своих руках. Он похитил Иоанна: ночью подъехала коляска, Иоанна схватили, почти связали, сунули в эту коляску, и он уже очнулся в столице перед императором – никуда не денешься. Так он стал патриархом, или, как тогда еще называли, – архиепископом константинопольским.
Но на го́ре себе пригласил Евтропий такого человека. Оказалось, что Иоанн нигде не поступался своими принципами, что с ним невозможно было вести никакой дипломатии, что он проводил свою церковную линию с прямотой, которая граничила даже с грубой прямолинейностью. И конечно, тут же против него восстал весь патриарший двор.
Во-первых, Иоанн отменил банкеты. Там без конца устраивались банкеты, приемы, как это было и есть во все времена. Он сказал: довольно тратить церковные деньги на все эти яства, лучше мы их отдадим бедным.
Критики говорили: конечно, он себе испортил желудок в этих пустынях, поэтому он не может сидеть на банкетах. Как бы то ни было, он отменил их. И благодаря этому не очень страшному мероприятию нажил себе массу врагов.
Проповедовал также в главном соборе в Константинополе, не уклоняясь ни вправо, ни влево, толковал Священное Писание, писал о сотворении мира, писал блестяще. Он как бы говорил сегодняшнему человеку так: «Вы спрашиваете, почему Бог насадил рай, сад в Эдеме? Неужели есть такой глупец, который предполагает, что это надо понимать буквально? Может быть, Творцу тогда понадобилась и лопата, чтобы копать и сажать деревья?» Священнописатель, объяснял Иоанн Златоуст, таким образом приноравливается к нашим человеческим понятиям, говоря о вещах высочайших и вечных.
Шло время, и политическая система менялась. Императрица Евдоксия, тоже властолюбивая женщина, сумела пошатнуть влияние министра Евтропия. Все кончилось драматично. Евтропий, как это бывало в наши «благословенные» времена, был объявлен врагом народа, и он должен был скрываться.
Тот, перед кем дрожали министры, бежал в растерзанной одежде… И куда он примчался? Когда за ним бежала улюлюкающая толпа, он примчался в собор, к Иоанну Златоусту, который в это время совершал Божественную литургию. Евтропий кинулся к алтарю, бросился к столбу, прижался к нему за занавеской, и когда народ пытался приблизиться, Иоанн, этот маленький человек, вышел и сказал: «Сначала вы убьете меня, а потом его. Хотя он отменил право церковного иммунитета, ни один из вас не коснется его, пока его защищает Церковь».
Надо сказать, что святитель в это время использовал ситуацию, ведь он же был тоже человек, не надо думать, что святые – это сверхлюди: он отдернул занавеску, завесу церковную (по-гречески катапе́тасму), и все увидели министра, который, как утопающий за соломинку, ухватился за столб, держащий сень над престолом, и сказал: «Вот человек, который трепещет и боится всех», и дальше заговорил на тему Экклезиаста – о суете сует и о том, как проходит земная слава.
Евтропий, который боялся пошевелиться, был наглядным пособием во время этой речи. Правда, судьба министра все равно была плачевной. Потом он пытался уйти из церкви, но его все равно схватили, и он погиб. Но Иоанн не дал ему погибнуть под сводами храма.
Начинается война Иоанна против клириков. Он пишет, как бы мы теперь сказали, памфлеты, ядовито, сатирически описывает тех, кто, по его мнению, вел образ жизни каких-то придворных, а не клириков. И, наконец, он начинает говорить о христианском социальном идеале. Он говорит: первые христиане жили в братстве, у них была одна душа и одно сердце, а посмотрите, что делается в Константинополе, где одни люди утопают в роскоши, а другие бродят по улице вместе с собаками.
Он предложил провести эксперимент. Он сказал: вот наш храм, я предлагаю, чтобы все богатые люди приносили мне излишки своего состояния, и мы будем здесь по справедливости делить.
Разумеется, это не было решением социальных проблем, но Иоанн Златоуст одним из первых в истории Церкви с необычайной остротой поставил этот вопрос и показал, что для Церкви небезразличны неравномерность распределения материальных благ и социальное неравенство.
Он не считался ни с чинами, ни со званиями, и несколько раз задевал фрейлин императрицы. Они любили приходить в храм в роскошных платьях, на которых были вышиты сцены из евангельской истории. Это считалось необычайно модно и одновременно благочестиво.
Не буду вам пересказывать всех причуд тогдашней знати, но патриарх их бранил и обличал непрерывно. В конце концов, мишенью стала сама императрица.
Историки спорят, действительно ли он ее обличал прямо или же завуалированно. Так или иначе, он стал врагом. Император Аркадий был человеком безвольным, и фактически правителем страны была императрица Евдоксия.
Когда солдаты ворвались в храм, народ поднялся, вооруженный до зубов, кто чем, кто камнями, кто палками, готовый защищать своего патриарха. Но Иоанн вышел и сам сдался им. Его выслали из страны. Но после первой ссылки случилось землетрясение, и это страшное бедствие испугало императрицу, испугал ее также и народный гнев. Она вернула Иоанна в Константинополь.
Одна из его проповедей была посвящена смерти Иоанна Крестителя. Я думаю, не надо напоминать, что Иоанн Креститель погиб благодаря проискам Иродиады. Так вот, Иоанн любил в своих проповедях рассказывать о библейских событиях так, будто это происходит теперь. И одна из проповедей начиналась так: «Вновь Иродиада требует главы Иоанновой». И дальше – больше. Все решили, что это императрица, что речь идет о ней. Его опять арестовали и увезли в далекую ссылку, в Пицунду.
Сейчас место ссылки нам кажется странным, но мы должны понять, что время было иное. Давайте отрешимся от наших современных представлений о курортах и подумаем о том, что это было глухое, безлюдное, безводное, дикое место, до которого добираться надо было пешком под конвоем. Туда Иоанн не попал, потому что он умер во время этапа. Умер в Кукузе, в одном из кавказских селений.
Как рассказывает свидетель, ночью ему явился мученик Василиск, там недалеко была его гробница, и предсказал ему смерть. В этой церкви он причастился и умер. Последние его слова были: «Слава Богу за все».
Иоанн Златоуст всегда был окружен друзьями, несмотря на свой резкий нрав. Особенно любил он диаконису Олимпиаду. Мы можем видеть это по их огромной переписке. Это была умная, глубокая, святая женщина. Те немногие из наших современниц, которые носят имя Олимпиада (это имя теперь не очень принято), как раз названы в честь этой матроны. Она была диакониса – это форма церковного служения в те времена.
Иоанн Златоуст погиб в 407 году. Но если мы вернемся немножко назад, то увидим, что IV век продолжал еще потрясать мир различными церковно-историческими событиями.
Споры IV и V веков вращались вокруг христологической тайны. В V веке созывается Халкидонский Собор, на котором окончательно утверждается парадоксальная истина о тайне личности Христа. Признается, что в Нем Божественное и человеческое нераздельно и неслиянно присутствуют одновременно.
Немалую роль в утверждении халкидонского догмата о Богочеловечестве, сыграл святой Западной Церкви папа Лев Великий. Его послание, которое было отправлено на Халкидонский Собор, бросило, как говорится, тяжелый камень на чашу весов в момент дискуссии. Халкидонский догмат не был принят на окраинах Византийской империи. И поэтому церкви Сирии, Армении, Месопотамии, Южной Индии, частично Египта мы называем сегодня дохалкидонскими или древневосточными Церквами1. Это тоже десятки миллионов людей в разных концах света. Представители их очень часто приезжают в нашу страну, общаются с нашей Церковью. Сегодня эти разногласия все более и более преодолеваются.
Здесь мы видим изображение св. Антония, противостоящего злым демонам. Св. Антоний был коптом, коренным египтянином, простым человеком, ни читать, ни писать не умел. Это была цельная натура. Стоя однажды в храме, он услышал слова Евангелия, обращенные к богатому юноше. Христос сказал: «Если хочешь быть совершенным, раздай все бедным и иди за мной»2. И Антоний сказал себе: «Я так и сделаю». Он оставил свой дом и ушел в пустыню. Его считают основателем монашества.
Святой Афанасий Александрийский, который был современником Антония, оставил нам его первое житие. Жизнь его была очень непростой, и картины искушений святого Антония вам, наверное, знакомы из живописи и литературы.
Египетские пустыни были полны скал, возвышений, развалин старинных языческих храмов. И там иногда оставались под открытым небом молитвенники, одинокие анахореты3, которых именовали столпниками, то есть находящимися на высокой колонне.
Святой Макарий, один из подвижников, живший в Египте. Под его именем дошли до нас замечательные «Духовные беседы», беседы о жизни, о человеке, о его призвании, об очищении сердца, о духовной умной молитве, молитве почти без слов с упоминанием только имени Иисусова. Но как показало современное исследование, настоящий Макарий – это неведомая фигура. Он жил в те же времена, но кем он был, кто автор бесед, – загадка. Книга псевдонимная. Она существует в русском переводе.
Так выглядела одна из пустынь, где появились первые монахи. Это пустыня у Мертвого моря в Палестине. Там жили многие основатели современного монашества. Должен вам сказать, что монашество как путь началось не в христианстве, а в других религиях, в частности – в Индии. Монашество в течение многих столетий существовало на Дальнем Востоке, но в христианстве оно стало институтом только в IV веке.
Одним из центров монашества были Египет и прилегающая к нему Синайская пустыня.
Монастырь св. Екатерины был возведен в VI веке, но и сейчас его стены выглядят так, как в древности, когда они были возведены. Рядом голые уступы Джабал-Мусы, горы Моисея. Согласно преданию, именно здесь Моисей получил от Бога Десять заповедей. Сюда восходили вереницы паломников, и здесь в VI веке жил египетский подвижник Иоанн, которого греки прозвали Кли́макос, или Лествичник.
Он написал книгу «Духовная Лестница» о восхождении человека к Богу. Писал он ее для монахов, но она содержит в себе тайну молитвы и духовного углубления, очищения сердца – бесконечное сокровище той силы, которая преображает жизнь. Замкнутые в своем пустынном мире, эти люди заложили основы той традиции, которую мы называем по-гречески филокалией, любовью к духовной красоте, по-русски – добротолюбие.
Сборник писаний отцов от IV до XIV века так и получил название «Добротолюбие». В XVIII веке русский святой Паисий Величковский перевел ее на церковнославянский язык. А в XIX веке святитель Феофан Затворник, тоже недавно причисленный к лику святителей4, перевел ее на современный русский язык, то есть на язык XIX века, и к тысячелетию Крещения Руси этот пятитомный сборник был переиздан на Западе нам в подарок. Но пока это доходит сюда в очень небольших количествах.
Каппадокия, родина Григория Богослова и Василия Великого. Вы можете себе представить, как жили монахи.
Прямо в этих скалах были жилища монахов. Вы скажете: это была противоестественная жизнь. Да, конечно. Они дарили Богу, приносили в жертву Богу не пустяки, не мусор. Они не поступали так, как по украинской пословице: «На тебе, Боже, что мне негоже».
Они давали Богу то, что нужно человеку. И многие из них приобрели духовную силу. Но были и люди дикие, грубые, которые потом превращались в церковных хунвейбинов, они приходили в города и устраивали там содом. Из-за них на улицах Александрии происходили кровавые эксцессы. По их подстрекательству была убита женщина-математик, пожилая и всеми уважаемая Ипатия.
Но в скором времени у монахов появился еще и свой идеолог – великий Евагрий Понтийский, удивительный человек, философ, платоник. Спасаясь от страстной любви к женщине, он покинул столицу и ушел в пустыню.
Он был современником Василия Великого и Григория Богослова, жил в Понтийской области, на юге Черного моря. В своем стремлении возвыситься, приблизиться к Богу он ушел так далеко, что плоть стала у него отступать на задний план. Церковь признала его учение не христианским, то есть не ортодоксальным, потому что его учение отрицало материю. И только его духовно-нравственные поучения были сохранены как имеющие ценность. Они были внесены в Добротолюбие, правда, под именем другого святого.
В IV веке стали возникать первые лавры, монастыри. Создателем их был Пахомий, египетский солдат, по преданию – бывший языческий жрец бога Сераписа. Служил солдатом в войске Константина и во время военных действий познакомился с христианами. Уйдя в отставку, крестился и затем создал первое монашеское общежитие.
Надо сказать, что монашество создало колоссальную культуру. Монах, инок – это человек, живущий иначе, чем другие. В этом смысле каждый христианин немного инок. Монашество в течение истории сохранило для нас летописи, книги, античную науку. Монастыри были местом, куда могли прийти путники. В суровые времена, когда на дорогах было всегда опасно, монастырям в Византии, на Руси, на Западе вменялось в обязанность принимать и кормить странников. Они были приютами для бездомных, для детей, приютами для больных. Монахи создали первые госпитали-лазареты.
В монастырях создавались библиотеки, в которых в течение многих веков монахи переписывали и хранили рукописи. Ведь в те времена, до книгопечатания, в основном книги переписывались именно монахами. И до нашего времени многие монашеские ордена, Западные и Восточные общины вносят огромный вклад в культурное строительство и в дела милосердия.
Традиция монашества, восходящая ко временам IV века, показывает нам, что монашество имело много разных лиц и разных призваний. Монахом был и преподобный Максим Грек, ученейший человек своего времени, и Фома Аквинат на Западе – средневековый ученый, богослов, философ, и великий святой Франциск Ассизский, простой человек, который нес Евангелие народу, и Тейяр де Шарден, который прославился как ученый палеонтолог, богослов и философ, и знаменитый австрийский зоолог Эрих Васман. Все они были монахами. Так что в IV веке началась огромная история монашества.
В книге преподобного Иоанна Лествичника, называемой «Лествица», есть такое наставление: если ты видишь брата, который живым восходит на Небо, постарайся его оттуда стащить. Ибо Иоанн знал прекрасно, что чрезмерно быстрый путь человека в духовном совершенствовании иногда чреват немалыми трагическими последствиями.
Фрагмент этой миниатюры изображает, как духовно вознесшийся в своей гордыне человек, который считает, что всех превзошел, восходит по этой лестнице, а лукавые бесы легко захватывают его крючками и стаскивают вниз.
Про одного монаха пишут, что он победил в себе вспыльчивость, раздражительность и множество дурных свойств своего характера. Однажды, когда он уже чувствовал, что последний бес пришел к нему и, низко поклонившись, сказал: «Ты меня победил», – монах ему ответил: «О, ты пришел с самым худшим искушением, ты хочешь поймать меня на гордыне, чтобы я возгордился и сказал: ”Вот я победил всех бесов”».
Другой палестинский монах Авва Дорофей говорил: «Мир сей подобен кругу, в центре которого Бог, а радиусы, идущие от окружности к центру, суть пути жизни человеческой. Чем ближе люди приближаются к центру по радиусам жизни, тем они ближе друг к другу. Чем дальше они от центра, тем дальше они друг от друга, тем меньше любви в них. Таково естество любви». Это была великая мудрость монашеской жизни.
Мар Афрем (Мар – значит господин) был просто диаконом и тоже жил в знойной страстной Сирии. Он родился на Балканах и, как говорят, был славянином по происхождению. В русской традиции его принято называть Ефрем Сирин.
Пушкин переложил на стихи одну из молитв, сложенных Ефремом Сирином:
Отцы пустынники и девы непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв,
Но ни одна из них меня не умиляет
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого Поста;
Всех чаще мне она приходит на уста —
и падшего крепит неведомою силой:
«Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей,
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи».
Это стихотворение на слова молитвы: «Господи, Владыко живота моего», которая была сложена Ефремом Сирином, и мы каждый день (кроме субботы и воскресенья) повторяем ее Великим постом. Ефрем Сирин был поэт. Множество произведений, различных по жанру, написано им на сирийском языке.
Ефрем Сирин писал богословские поэмы и гомилии, которые по-арамейски назывались мемра, что значит «слово». Он сочинял стихи и молитвы, которые были проникнуты живым чувством и личными интонациями, и Сирия их пела. Целые хоры мальчиков и девушек распевали его песнопения. Это была поющая страна, как у нас сейчас Украина, или как Латинская Америка. Там всегда пели и всегда сочиняли стихи. Это была очень живая, экзальтированная страна, в чем-то веселая, в чем-то трагическая.
Ефрем Сирин был фактическим основателем богословской школы в Сирии сначала в Нисибисе, а потом в Эдессе – это уже Ирак, северная Месопотамия.
Тяжелое это было время, потому что Сирия находилась на границе между двумя вечно враждующими государствами, между Сасанидским Ираном и Византийской империей. То приходили персы, то византийцы, которые считали их персидскими отщепенцами. А персы считали их христианскими лазутчиками. Те, кто в Персии исповедовал христианство, назывались исповедующими ромейскую веру, то есть веру византийцев – «вах-ромеи» – отсюда фамилия Вахромеев.
Ефрем Сирин удивительно разнообразный автор. Лирик, поэт, он написал толкование на весь Ветхий и Новый Завет. Его книги были еще при жизни переведены на греческий язык и получили распространение во многих странах. У него множество проповедей. Четыре огромных тома составляют его писания. К сожалению, до сих пор нет критического издания, которое могло бы дать анализ всего его наследия.
О Ефреме Сирине вы найдете великолепный материал в книге нашего востоковеда Н. В. Пигулевской «Ближний Восток. Византия. Славяне», а также в ее книге «Культура сирийцев в средние века». О Ефреме Сирине много писал Аверинцев в энциклопедии «История мировой литературы» и в своей книге переводов «От берегов Босфора до берегов Евфрата».
Современником Ефрема Сирина был Иероним Стридонский [ок. 342–420]. Стридон находился примерно на территории современной Албании. Иеронима называют и Цицероном христианского времени, и Свифтом, потому что он был необычайно язвительным. Человек страстного темперамента, безумно любивший античную литературу, он отшатнулся от нее, когда однажды ему приснилось, что Бог сказал ему: «Ты не христианин, а ты – цицеронианец» (он всегда читал Цицерона).
Чем был прославлен блаженный Иероним? У него было много всяких достоинств, но были и недостатки, например, неуживчивый характер. Когда Иероним жил в Риме, он вооружил против себя всех. Был приближен к Римскому первосвященнику папе Дамасу, и папа предложил ему отредактировать латинский перевод Библии. Этот момент стал началом его огромной уникальной работы. Начав редактировать перевод, который был сделан лет за 150 или за 200 до него, Иероним понял, что перевод неудовлетворительный, и сам начал работать над переводом всей Библии.
Иероним отправился в Палестину, жил в Вифлееме, учил еврейский язык. Он создал основы современной библейской науки, библейской филологии. Он показал, как по своему стилю отличаются различные авторы Библии, какая в их текстах содержится духовная, нравственная и историческая ценность.
Иероним считается патроном, или покровителем, всех толкователей Библии. Примечательно, что когда десятки современных американских комментаторов Библии собрались вместе, чтобы издать обширный том – свод современных толкований, они назвали его «Jerom Bible Commentary», то есть «Иеронимовский библейский комментарий». И на обложке этой книги был помещен портрет святого Иеронима, написанный Эль Греко.
Его переписка представляет огромную ценность. Она в значительной степени сохранилась. Это рассуждения о жизни, о нравственности, толкование отдельных непонятных мест Писания. Одним словом, непочатый край всевозможных сокровищ. Иероним у нас переведен в довольно большом количестве. Много томов издано Киевской Духовной Академией.
Так вот, иеронимовский перевод Библии на латинский язык стал общепринятым в Западной Церкви. Сначала по его поводу высказывались отрицательные отзывы. Даже блаженный Августин осуждал этот перевод. Но впоследствии уже в эпоху Возрождения Католическая Церковь признала этот перевод, называемый Вульгата5, уникальным и почти каноническим.
Когда мы служим благодарственные молебны в храмах, обычно они заканчиваются гимном «Тебе Бога хвалим, Тебе Господи исповедуем». В оригинале этот гимн был написан по-латински: Te Deum laudamus. Гимн этот был создан святым Амвросием Миланским, или Медиоланским [339–397].
Любопытно, что он стал епископом Милана, не будучи крещеным. Милан входил тогда в Западную Римскую империю. В те времена люди не торопились креститься, как бывает у нас сейчас. Приходят и говорят: «Я не знаю, как вы крестное знамение накладываете, во что вы верите – не знаю, но покрестите».
Такого не было. Люди серьезно и ответственно готовились и знали, что человек, который принял крещение, несет ответственность перед Богом.
Мозаика IV–V вв. Амвросианская базилика, Милан
Амвросий был префектом, то есть одним из ведущих лиц в городском муниципалитете. И когда в Милане нужно было избрать епископа, а епископа тогда избирали, собрался народ, городские власти, явился префект, и вдруг какой-то малыш закричал на весь храм: «Амвросий – епископ». И все подхватили этот крик.
Амвросий сказал: «Друзья! Я даже еще не крещен». Но общее желание народа было таково, что за короткий срок его не только крестили, но и рукоположили в священники, затем в епископы, и он стал одной из ведущих фигур западного христианства IV столетия.
Амвросий – толкователь Библии, поэт, богослов, но более всего деятель и борец против язычества. Вы не думайте, что после Константина язычество просто по мановению ока взяло и испарилось. Нет. У Амвросия были сложные перипетии со статуей Победы, которая стояла в Сенате. Он настаивал, чтобы ее убрали, потому что это богиня, а Сенат – это гражданское место, и надо, чтобы там не было никаких символов.
Однажды император Феодосий II, несмотря на свое благочестие, устроил кровавую расправу над горожанами. И как рассказывает предание, после этой расправы император двинулся в Милан. Проезжая мимо Милана, он должен был зайти в церковь. Амвросий встретил его у порога и сказал, что не пустит его в храм, потому что на его руках кровь. Очень многие художники любили изображать эту драматическую картину.
Да, Амвросий был как бы предтечей митрополита Филиппа, который публично обличил Ивана Грозного. Возможно, все это выглядело несколько иначе (есть противоречия в источниках), но то, что он открыто осудил императора, было фактом. И в этом отношении святой Амвросий был образцом, эталоном и идеалом для епископов.
Он прекрасно знал светскую литературу, очень любил философов-стоиков. В его произведениях очень много размышлений на тему морали (он не занимался глубоко метафизикой).
Дело в том, что латиноязычные отцы Церкви преимущественно занимались вопросами практики, морали. И сочинения Амвросия, которые есть в русском переводе (о нем существует и богатая литература), не утратили ни силы, ни свежести. В своем лаконизме и ясности они учат нас здравой, прекрасной, светлой жизни.
Однажды к Амвросию пришла плачущая женщина из богатой семьи по имени Моника. Она была вдова. У нее был взрослый сын – адвокат, блестящий человек. Он не только не собирался креститься, но он был вообще далек от христианства. Он увлекался теософией, оккультными учениями. Тогда одним из таких учений было манихейство. Звали этого молодого человека Аврелий Августин.
Мать привела его в базилику, в которой служил Амвросий Миланский. Августин пришел и слушал его. У него было предубеждение против Церкви – он, будучи человеком необычайного образования, считал Библию книгой грубой, примитивной, ему были дороги только античные авторы.
И вдруг он услышал с амвона речь Амвросия. Амвросий говорил не хуже чем Цицерон, не хуже чем любимые Августином латинские классики, обладал силой духа, той силой, которой античное язычество уже не владело. И эта встреча стала для Августина переломной.
На картине Боттичелли Августин изображен уже седобородым человеком. Он пишет книгу, которую назвал «Исповедь». Вы знаете, что в истории литературы есть три главных «Исповеди»: Льва Толстого, Жана Жака Руссо и блаженного Августина. В этом ряду «Исповедь» Августина – первая книга. Ей повезло в русской культуре – ее много раз переводили, много раз переиздавали. Это книга поразительная. Это автобиография, но обращенная не к другу, не к читателю и не к потомку, а к Богу.
В этой книге Августин вспоминает свое раннее детство, в ней он беседует с Творцом. Она проникнута глубоким лиризмом, мудростью, беспощадностью к себе, и в то же время она насыщена такими глубокими идеями, которые оказываются сегодня созвучны с наиболее выдающимися достижениями естествознания. Августин первый в истории философии утверждал, что время, материя и пространство неотделимы, что когда не было материи, не было и времени.
Любая история философии, даже в сталинский период, когда вся философия сводилась к очень незначительной ее части, не могла обойти Августина. В нашей сегодняшней литературе о нем пишут статьи, выходят довольно обширные комментарии, монографии. Литература об Августине большая: книги Майорова, Бычкова и других.
Родители Августина, по-видимому, берберского происхождения. Берберы – это древние жители Северной Африки, родственники сирийцам, евреям, арабам. Они восприняли римскую, латинскую культуру очень давно, после победы римлян над Карфагеном, и образовали блестящую латинскую Африку.
Из греческой Африки пришли великий Климент Александрийский, соединивший христианство и цивилизацию, и великий Ориген, который создал первую христианскую философию, а из латинской – пламенный Тертуллиан, отказывавший культуре в каком бы то ни было значении, хотя сам был феноменом от культуры.
Августин родился в образованной знатной семье, получил блестящее образование, стал адвокатом. И в поисках истины он обратился, как и теперь часто бывает, к восточным верованиям – к манихейству. Манихейство, как последнее слово гностицизма, легко решало проблему мира: материальное создано злом, духовное создано добром, подавление материального есть торжество духовного, мир дуалистичен по природе, и все в таком духе.
Но Бог стучался в его душу, и все труднее было этому глубокому интеллигентному человеку оставаться при старых восточных концепциях. И когда он видел вокруг себя примеры горячей истинной веры, он плакал и говорил: «Господи, штурмом небо берут неграмотные, а я сижу над своими рукописями и ничего не могу сделать».
У него были близкие друзья, был маленький кружок философствующих молодых людей. В «Исповеди» он очень трогательно, ярко, лаконично описывает свои духовные поиски. И, наконец, он стал молиться: «Господи, спаси меня от самого себя» и прибавлял: «Но только не сегодня». Только не сегодня.
Ему надо было распутать свои довольно запутанные личные дела. В общем, борьба блаженного Августина с самим собой была длинной, долгой, тяжелой. Внешне его биография продолжала складываться благополучно, он по-прежнему был преподавателем риторики.
Однажды, как он рассказывает, он сидел в саду, терзаемый мыслями. Вдруг он услышал голос какого-то мальчишки: «Иди и читай». Он взял, развернул свиток, это была книга Посланий апостола Павла. Сердце его поразила простота и ясность слов апостола. И тогда мать, которая без конца страдала за него, повезла его в Милан. Там она познакомила его с Амвросием, и, как я уже говорил, услышав его проповедь, он понял, что Церковь – это тоже культура, высокая культура, которая не уступает культуре языческой. Так начался перелом в его жизни.
Амвросий, поговорив с его матерью, Моникой, сказал: «Не может быть, чтобы погиб сын таких молитв и таких слез». В конце концов Августин принимает крещение, он становится христианином, пресвитером, епископом, крупнейшим богословом-философом всего западного христианства.
Августин был свидетелем великой катастрофы, которая постигла тогдашний мир. Полчища варваров вторглись в Италию, и впервые за много лет на стогны Рима, Вечного города, ступила нога завоевателя. Еще когда финикийцы во главе с Ганнибалом пытались взять Рим и римляне в страхе кричали: «Ганнибал у ворот», они все-таки не пустили врага внутрь.
Но на этот раз враг пришел, проник в город, и Рим пал! В 410 году войска Алариха вторглись в Рим, и древний город, который уже много-много столетий никогда не видел завоевателя, увидел его на своих улицах. Блаженный Иероним, узнав об этом, рыдал. Хотя это пал языческий Рим, но тогда всем казалось, что наступил конец света. Вечный Рим умер. И тогда Августин сел за книгу. Писал он много и хорошо. И он написал книгу, которая называлась «Град Божий» (или «О Граде Божием» – De civitate Dei).
В этой книге он показал, что видит впереди огромную историю, он создал, сформулировал первые основные положения христианской философии истории. Он писал, что в мире есть два течения, два града, два общества: одно – Божественное, другое – антибожественное. Люди создали два града: один град, говорит Августин, это любовь к Богу до полного забвения себя, а другой град – это любовь к себе до полного забвения Бога.
Он прослеживает историю Рима, Греции, события Ветхого и Нового Завета, события своего времени и показывает, что Рим, который пал, был оплотом древнего человеческого града. А Церковь должна созидать на земле Град Божий! И это дело будущего. Будущее не есть конец мира, который виделся всем, а начало нового мира. Эта мысль Августина оказала колоссальное влияние на всю средневековую, особенно западную, историю, культуру и дух.
Когда он умер, а он был епископом в африканском городе Гиппоне, его город был осажден варварами. Епископ Гиппонский умер, не дождавшись катастрофы. Но варвары, которые пришли разорять античный мир – вандалы, готы и другие, – на самом деле стали новой почвой для евангельского семени, они-то и несли в себе залог будущего развития Церкви.
И Августин оказался прав: Град Божий не умер в Древнем Риме, а продолжал свое путешествие по земле. Корабль Церкви Христовой еще только набирал свою скорость, только выходил на широчайшие просторы мира!
Спасибо.
Примечания
- В 1996 году в Риме глава Армянской Апостольской Церкви Католикос Всех Армян Гарегин I и глава Римской Католической Церкви папа Иоанн-Павел II подписали совместную декларацию об исповедании единой, общей христологии.
- Ср.: Мф 19, 21.
- Анахорет – греческое: отшельник, монах.
- Феофан Затворник был прославлен в лике святителей в 1988 году на Поместном Соборе Русской православной церкви, посвященном 1000-летию Крещения Руси.
- Вульга́та, от лат. Vulgata versio, – общепринятая, или общедоступная версия.