Становление христианства в первые века
Мы говорили о сложных отношениях между Церковью и Империей. Римская империя – это исключительно своеобразное государство, которое обнимало народы самых различных культур. Оно включало в себя и сирийский Восток, и латинизированную Африку, и Галлию – будущую Францию, и Британские острова, и Малую Азию, и Грецию, и Палестину. Все это, включая африканский Египет, составляло многообразный мир, образовывало «orbis Romanum», «римский круг», который сыграл промыслительную, провиденциальную роль в утверждении и распространении христианства.
Когда мы беседовали об апостоле Павле, я вам рассказывал о той мощной сети прекрасных шоссейных дорог, которые пересекали всю Римскую империю от северных морей до африканского побережья. Мало того, единый язык, унаследованный от эллинизма (койне, греческий диалект), тоже способствовал объединению, ибо в Риме почти все знали греческий язык, как и в Египте, в Палестине, в Сирии, в Галлии, в Испании. И человек, имевший римское гражданство (далеко не все население имело римское гражданство, это были привилегированные люди), в любой части Империи пользовался одинаковыми правами.
Восток и Запад в той части цивилизованного мира, которая является основанием нашей европейской культуры, Рим соединил воедино, под своей державой. Поэтому многие отцы Церкви подчеркивали, что не случайно Господь Иисус родился именно в правление императора Августа: именно при Августе Империя стала единым большим цивилизованным организмом.
Надо отметить, что национальные различия, которые существовали в Империи, сохранялись. Рим не навязывал ни своих богов, ни своего образа жизни: каждая часть Империи жила по-своему, хотя многое ее объединяло. И до наших дней этот образец единства при сохранении каждым своего своеобразия сохранил свою привлекательность, и впоследствии не случайно Западная Церковь как общественный организм ориентировалась на опыт Древнего Рима.
Каков же этот опыт и каково его наследие? Это можно сформулировать в двух словах: «единство в многообразии» (без нивелировки) и «правовое государство». Конечно, вы можете возразить, что Древний Рим, о котором рассказывают ужасы, которым управляли такие безнадежно бесстыдные жестокие государи, не может быть назван правовым государством. Тем не менее, Римская империя была правовым государством не хуже, чем многие государства нашего времени. Хотя это было две тысячи лет тому назад, сама идея закона, привычка к тому, что закон есть закон, восходит именно к Риму.
Один из современных политических деятелей сказал: «Страшно жить в государстве, которым управляют не законы, а люди». Это глубокая мысль… И в Риме, конечно, нередко управляли «люди», но все-таки они не могли аннулировать власть закона, которая пронизывала всю Империю. И сегодня любой законодатель, юрист, прокурор, адвокат, студент юридического института или факультета начинает свой курс обучения с изучения римского права. Любое право XX века основывается на тех азах, которые были созданы римскими правоведами.
Почему я на этом останавливаюсь? Потому что латинское христианство вступило в «культурный брак» (назовем это так) с латинским духом. Римляне любили порядок. Любимым словом в Риме было concórdia – «согласие». Именно поэтому когда Церковь начали раздирать какие-то конфликты, римский епископ оказался центром согласия.
Я вам говорил, что Климент Римский, второй епископ Рима, написавший в 90-х годах Послание коринфянам, выступил как поборник конкордии, то есть порядка и законности внутри Церкви.
Многие говорят, что Церковь – это свободный союз духовно свободных людей, и какие же тут могут быть законы? Но Церковь – организм Богочеловеческий, и она включает в себя несколько аспектов: не только таинственный, божественный аспект, но и аспект земной, человеческий, социальный. И как всякий организм, она должна иметь структуру и порядок. И этот порядок, и эта структура были усвоены в Риме.
Конечно, это наложило на мышление и дух западного христианства определенную печать. До сих пор в посланиях окружных римских епископов мы ощущаем ту кристальность, лаконичность и в то же время некоторую «юридичность». До сих пор из лексикона официальной западной церковной документации не исчезают такие слова, как, например, «посягать на права Бога», на Божьи права. Понятно, что имеют в виду авторы этих посланий, но мы видим, откуда проистекает это немножко странное представление о правах Божьих.
Древний римлянин относился к миру как к чему-то таинственному и не успел проникнуться той верой греков в человекоподобность богов, которая создала чарующий мир насельников Олимпа. Для римлян боги олицетворялись фетишами, например, Марс – копьем. Другие боги тоже имели свои фетиши. И лишь потом римляне заимствовали у греков статуи и мифологию.
Римлянин почитал священное в природе в конкретных вещах. И в силу этого обстоятельства религиозность западного христианина с самого начала была очень конкретной. Мы знаем, что на Западе и на Востоке перед Святой Чашей Евхаристии благоговеют и благоговели все христиане. Но именно на Западе возникла традиция размышления перед Святыми Дарами, почитание именно Святых Даров как видимого воплощения Божьего присутствия.
Хочу еще раз подчеркнуть, что мы так же чтим Святые Дары. Когда выносится чаша со Священными Дарами, каждый православный человек склоняется перед ней, но только в католической, западной традиции мы находим, например, безмолвную молитву перед престолом, на котором стоят Святые Дары, молитву уединенную или же общинную.
На христианском древнем Западе не возникало ересей. Это очень интересная черта. Она связана с тем, что римлянин был практиком. Он не был склонен к метафизике, к каким-то абстрактным рассуждениям.
Все римские философы были практиками. Сенека, Марк Аврелий – все они писали на жизненные темы. Мало кто из них углублялся в какие-то заоблачные выси. Точно так же латинские христиане не уходили в тайны догматики, и у них не возникало искушение как-то превратно истолковать евангельское провозвестие. Поэтому все великие ереси, которые потрясали христианский мир, родились на Востоке: преимущественно в Египте, в Сирии и в Малой Азии.
Мы с самого начала должны принять такую простую истину: христианство стоит выше любой культуры, или я бы сказал по-другому: оно глубже любой культуры. Оно является той живой водой, которая питает корни европейской культуры, включая русскую, и американскую, которая является ветвью европейской, и многочисленных других христианских культур. Но из этого вытекает, что христианству свойственно многообразие. И именно поэтому я хотел бы сегодня заключительный аккорд в описании древнего христианства привязать к идее плюрализма христианской культуры.
Христианство не привязано ни к какой одной культуре. Оно обладает колоссальной силой ассимиляции и огромной силой влияния. Когда оно возникает в иудейской среде, когда Христос проповедует среди евреев, это не означает, что оно ограничено этим миром. Уже в этом же поколении апостолы как бы втягивают в себя культуру эллинистическую, и во II веке греческая, сирийская и особенно египетская культуры начинают переосмысляться и наполняться христианским содержанием.
В Эфиопии до сих пор сохранился ритуальный танец: епископы с жезлами, напоминающими жезлы древних египетских жрецов, совершают очень своеобразный архаичный танец. Это седая древность христианства, но это и африканский его дух. А на островах Тихого океана вы можете найти храмы, построенные в традиционном национальном, я бы сказал, океаническом стиле.
Мощные соборы поднимутся в Европе и на Руси, но они не являются единственными в своем роде представителями христианской культуры. Будут богословы и поэты, музыканты и певцы, странники и сельские хозяева – они будут очень разные, и все они будут христианами. Поэтому и говорил Владимир Соловьев в своем стихотворении «Ex oriente lux»:
Тот свет, исшедший из Востока,
с Востоком Запад примирил.
Свет – это христианство. И Восток, и Запад, которые когда-то конфликтовали, получили общую платформу для встречи через Римскую империю, а глубочайшие возможности для диалога, для взаимообогащения, для интенсивной обратной связи – через вселенское христианство.
Именно в начале II века возникает понятие Вселенской Церкви, или по-гречески Кафолике́ экклеси́я, то есть не какая-то национальная, отдельная, частная, принадлежащая той или иной культуре, тому или иному месту, а кафолике, то есть собранная со всего мира. По-церковнославянски это слово переводится как «соборная». Единая и соборная Церковь.
Постепенно национальные особенности культур Востока и Запада активно и интенсивно входят в наследие христианства. Возникает традиция простой, аскетичной латинской литургии, или, как ее называют, мессы. Она очень древняя, очень лаконичная. Сегодня ее уже служат только по традиции. После II Ватиканского Собора латинская служба почти исчезла, ее заменила литургия на национальных языках.
Но недаром в Средние века, и двести лет назад в любом месте, где существовала Западная Церковь (кафолическая, католическая), человек слышал одну и ту же латинскую литургию, латинскую мессу, кем бы он ни был по происхождению, негром или эскимосом, и для него даже напевы исполнялись одни и те же. В этом, конечно, был элемент некоторой унификации, но он был важен для единства.
Восточная часть христианства – христианство Сирии, Малой Азии, Греции (или грекоязычных христианских регионов) не обладала таким дисциплинирущим аскетичным духом, зато восточный дух был глубже, теплее. И хотя, действительно, все ереси возникли на Востоке, но одновременно там же и возникла христианская философия. В конце концов, там билась мысль, как живой родник, а там, где возникает мысль, неизбежны ошибки. Такими были великие ереси.
Огромен был вклад христианского Востока в общую копилку христианского наследия. Именно на Востоке возникает монашество. Отсюда приходит Священное Писание; наиболее ранняя христианская литература вся написана на греческом языке. Даже такие писатели, как Ириней Лионский (это II–III века), который был епископом Лугдунума (Лиона в современной Франции), писал, думал и говорил по-гречески. Творения святых отцов той эпохи в большей своей части написаны на греческом языке.
Теперь вы понимаете, что латинский и греческий мир, христианский Запад и христианский Восток находились во взаимодействии, они не исключали друг друга, не враждовали, не нивелировали друг друга, а создавали некую полноту двух великих культур. А к ним примыкала еще культура восточно-палестинско-сирийская. Хотя бо́льшая часть христиан-евреев растворилась в общехристианской массе, но как этническая единица сохранилось христианство Сирии, где возникает богатейшая традиция – и философская, и аскетическая, и политическая.
В Сирии, возможно, были созданы первые наброски икон. В Сирии Ефрем – великий святой, подвижник, поэт, молитву которого мы повторяем Великим постом, создает большую школу, которая существовала несколько веков и потом распалась в результате завоеваний арабов.
Египет (Александрия), Сирия (Нисибин с Иерусалимом), Рим как центр латинства, Малая Азия как центр греческого влияния – вот плерома, вот полнота огромной христианской культурной симфонии, которая с каждым десятилетием все более набирала силу.
И только впоследствии, когда первая любовь, то есть первый порыв, довольно долго длившийся в христианстве, начинает ослабевать, культурный антагонизм Востока и Запада становится сильней, чем христианская любовь и христианское единство. И если в III веке люди разных племен и христианских традиций считали друг друга братьями, то в VIII–IX веках отчуждение будет уже очень серьезным. И это имело весьма серьезные последствия для всей мировой истории, для всей истории нашей культуры: для России, для Европы, для всего христианского мира. Последствия были огромные!
Но пока существовали традиции святых отцов, Запад с Востоком жили в мире. И в последующее время части Церкви (Восточная и Западная) называли себя «кафолическая» Церковь (или в латинском произношении «католическая»), и одновременно назывались «ортодоксальная», то есть «православная». Православие противопоставлялось не католичеству, а ереси, то есть «не ортодоксальная» означало «еретическая», а «не кафолическая» («не католическая») обозначало какую-то секту, которая выделила себя из мирового христианства.
Однако в истории с терминами происходят удивительные превращения, и через ряд веков православие и католичество будут как бы противостоять друг другу. Но это произойдет позже…
Вернемся вновь к святым отцам того периода.
Если мы обратимся к IV веку, то должны будем признать, что это был действительно век золотой христианской письменности. Но он не был золотым для христианского духа, потому что Церковь пережила страшное искушение, испытание. Гонения? – Нет. На христиан и так клеветали, их гнали, жгли, вешали, их обезглавливали, – это было испытание, но не столь сильное. А вот сильным испытание стало тогда, когда христианином стал император и когда быть христианином стало надежно, выгодно и удобно.
Эта эра наступила в период императора Константина. И тогда многих мучеников и исповедников сменили лицемеры. Начался процесс охлаждения масс, когда христианство, теряя первоначальные формы, стало искусственно проникать уже в массы и там глохло.
Но именно в том и значение святых отцов, что они противостояли этому процессу. Когда мы говорим «святые отцы», нам кажется, что это такие почтенные фигуры, что они были окружены благоговением еще при жизни.
Когда мы видим на иконах Афанасия Великого – отца православия, когда мы видим Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Иоанна Златоуста, то нам кажется, что в христианскую эпоху эти люди должны были быть почитаемы во всех своих общинах. Но их биографии, к удивлению тех, кто не очень хорошо знает историю ранней Церкви, были трагическими.
Отец православия Афанасий Великий пять раз низвергался христианскими императорами (правда, один раз языческим) со своего места, неоднократно подвергался суду и едва не был казнен. Иоанн Златоуст был низвергнут с Константинопольской кафедры и умер в изгнании. Василия Великого постоянно шантажировали то губернатор, то император. Григорий Богослов был лишен своей архиепископской кафедры Константинополе на Втором Вселенском Соборе.
Жизнь этих людей находилась в постоянной борьбе с собратьями, с христианами, с государственной христианской властью, и это было очень трудно, тяжко и порой горько. Но в том-то и значение этих людей, что они не только сохранили евангельские идеалы, но и приумножили их. Они противостояли обмирщению христианства – чтобы христианство не стало мирским в дурном смысле этого слова.
Корни этого искушения, конечно, уходят еще в период гонений, потому что были периоды более спокойной жизни христиан, и, например, в III веке епископ Павел Самосатский был одновременно и правителем, и богатейшим знатным человеком; в этом было предвестие будущих времен.
Христиане в лице лучших представителей почувствовали свою ответственность за человеческое общество. Они перестали ощущать себя горсточкой изгоев, которым безразлично, что делается вокруг. И все проблемы, которые волнуют сегодня человеческий род, – политические, социальные, экономические, семейные, эстетические, – все они нашли отражение в христианской мысли.
Я могу повторить то, что говорил в прошлый раз: иные люди сегодня, обращаясь к вере, к сожалению, начинают думать, что надо выбросить за борт все остальное. В каком-то смысле идеал веры стоит над всем, но именно тогда, когда человек принимает христианские принципы в сердце, они должны ориентировать его в его постоянной деятельности. Об этом нам говорит пример святых отцов.
У Василия Великого, жившего в IV веке, есть небольшая книга, которая называется «О языческой литературе и пользе ее для христианских юношей». Заметьте, что тогда язычество не было, как для нас сейчас, доисторическим отголоском. Кругом стояли еще действующие языческие храмы, и богов почитали во всех деревнях. Однако Василий Великий не говорит, что надо сжечь, уничтожить или же не читать Гомера или Эсхила. Он подчеркивает, что необходимо брать из культурного наследия прошлого все важное и ценное.
Ефрем Сирин собирает поэзию Востока и на основании древней сирийской мелодии создает христианские песнопения. В Египте трансформируют древнейшие поэмы-гимны, и они становятся гимнами христианскими. Что это было, приспособленчество? Ни в коем случае! Это происходило потому, что Церковь считала себя наследницей мирового духовного развития.
И именно поэтому Церковь в христианском пасхальном гимне употребила слова, которые мы сейчас все повторяем: «Смертию смерть поправ», – так говорили в древнем культе Осириса, это был гимн о воскресающем боге, а здесь явился Живой Бог, – и прежнее стало прообразом настоящего.
Вся человеческая история входит в христианство, все религиозные искания были предчувствием подлинной встречи с Богом. Поэтому Церковь имела и имеет право ассимилировать наследие прошлого. Поэтому и для Рождества Христова, поскольку не было известно из Евангелий, когда, в каком месяце родился Христос, Церковь в поисках числа обратилась к 25 декабря. Почему? Только потому, что весь мир справлял в этот день рождение Sol Invictus – Непобедимого Солнца.
Рождение солнца – это рождение Нового года, рождение света! Что еще может быть более прекрасного как прообраз, как символ для христианской веры в явление Господа на землю? И эту дату праздника Рождества Христова ввели не сразу, а в конце IV века.
Ну и, наконец, в отношении христианского храма тоже происходит очень интересная трансформация. Древний храм в любой стране, в любом веровании был всегда домом не человека, а божества. Какой бы храм ни был: греческий, вавилонский или египетский, – там находилась тайна, внутрь входили только священники.
Иногда архитекторы создавали возможность народу, стоящему во дворе, видеть в глубине храма статую бога. А в основном люди молились во дворе. И во времена Ветхого Завета так было: когда говорили, что человек ходит в Храм, это не значит, что он входил в здание Храма – туда входил только священник, а люди молились во дворе. Потому что Храм – это дом Божий.
Христианская Церковь использовала для своих первых церквей другую модель, модель базилики, и это было духовно оправдано. Базилика – римское античное общественное здание, имеющее прямоугольную форму, и именно такая базилика стала первым типом христианского храма. Почему? Потому что не тайное божество, грозное и неприступное, является в нем объектом молитвы, а Бог, Который входит в недра общества, Он приходит к populus Dei – к «народу Божьему». Бог приходит к нам, Он здесь, вместе с нами. И лишь потом византийское искусство снова возвращает древнюю модель и дает синтез; но это позднее, в Средние века.
Для отцов Церкви огромным событием было падение Римской империи. Я специально останавливаюсь на конечном пункте этого развития. В следующий раз я расскажу вам об отдельных, наиболее выдающихся представителях святоотеческого периода и о Вселенских Соборах, об их доктринах и догмах. А пока я набрасываю перед вами общий план, общую схему, общую панораму.
Так вот, как для многих христиан Востока крушение Иерусалимского храма было великой трагедией и знаком Божиим, так падение Рима, который был захвачен Аларихом в 410 году, было концом мира. Заметьте, что для пишущего Евангелие пророчество Иисуса Христа о падении Храма неотделимо от конца света. Конец Ветхого Завета в их сознании означал конец света. Точно так же было с крушением Рима. Когда пал на этот раз христианский Рим, блаженный Иероним рыдал как ребенок1! И всем казалось, что наступил конец мира.
А надо сказать, что христианство всегда чувствовало близость конца. Оно родилось в момент всемирного кризиса. Бог вошел в мир, когда мир трепетал, когда мир испытал все пути развития и пришел к тупику. Теперь Господь Иисус говорит о Своем новом явлении, но уже в другом виде, другим путем, явлении Его в Славе, и люди ждали Его пришествия каждый день.
Греческое слово парусия – «приход», пришествие Христово, означает одновременно и присутствие. Почему эта вера в близкое пришествие Христа остается в Церкви? Потому что Он действительно приходит, потому что второе пришествие начинается с момента Воскресения Христа – Он второй раз пришел на землю, и Его пришествие продолжается! Это еще не Страшный Суд, не последний Суд, но это уже суд миру. Христос действует, живет среди нас, и когда мы смотрим Ему в глаза, это и есть суд совести каждого человека. Это и есть Суд истории.
Так вот, блаженный Августин, один из крупнейших отцов Западной Церкви, человек мощного ума и великого сердца, понял, что мир не кончается. Он первый понял, что впереди еще огромная история. В то время это был своего рода подвиг. И он написал тогда книгу «De civitatis Dei» – «О Граде Божием». Основываясь на Библии, он показал, как развивается мировая история.
Изначально после грехопадения человека, писал блаженный Августин, люди создали два Града, два типа общества. Он так говорил: один Град – это любовь к себе до отрицания Бога, а другой – любовь к Богу до отвержения себя. И эти два Града постоянно возрастают, постоянно сталкиваются и растут – и вширь, и вглубь в истории. История впереди велика.
Мы с вами тоже живем в критическую эпоху. Это эпоха апокалипсиса, эпоха конца одного мира, но и начала нового. Иисус Христос запретил человеку гадать о том, когда мир кончится. Мы должны знать, что это происходит перманентно, и всегда должны быть готовыми, потому что Он среди нас и сегодня. Но в то же время мы должны допускать, что по воле Его впереди может оказаться и огромная история.
В конце концов, сколько было эсхатологических сект, апокалиптических движений, писаний, книг, были и миллионы трагических судеб! А прав оказался блаженный Августин, который увидел впереди огромную историю. И поэтому он вдохновил людей на созидание, на священный, духовный, нравственный и одновременно материальный труд.
Средневековое общество, которое возникло на развалинах Римской империи, пыталось ориентироваться на идею Града Божия. Пусть оно не могло создать идеального Града Божия, но ориентир был верный. И верно было то, что человек должен трудиться, созидать и идти вперед, что самое опасное для него – опустить руки и думать: все равно скоро конец, не будем ничего делать.
Христианство – величайшая творческая сила истории. Когда древний мир пришел к своему концу, агонизировал, христианство продлило его существование, оно вдохнуло в него новую жизнь. Более того, древний мир смог перекинуть мост в будущую Европу, в будущую Францию, Германию, в Британию, в будущую Русь и во множество других христианских цивилизаций.
Итак, верить – значит действовать. Действовать – значит служить Богу. И когда спрашивают: «А как относится христианство к творчеству, ко всему тому, что есть на земле?» – мы не должны искать секретов и каких-то официальных определений. А мы можем сказать так, как сказал один из учеников Христовых: «Пойди и посмотри».
Если сомневаешься в том, что твои силы нужны для Царства Божия, пойди и посмотри на историю Церкви, на соборы, на иконы, на города, которые возвышаются, на монахов, которые осваивали пустыни и лесные дебри, которые переписывали книги и хранили начатки античной науки.
До сих пор дело образования на Западе находится во многом в руках у монахов. Это они несли вместе с миссионерством и просвещение. Теперь у нас начинают это признавать.
Посмотрите последний номер журнала «Знание – сила», там впервые написано, что орден общества Иисуса, орден иезуитов, который у нас всегда ругали, был колоссальной культурной и просветительской силой. Сведения об этом ордене мы черпали из полемики, которая хотела их замарать, которая священное имя Иисусово (в латинском произношении «Езус») всегда чернила! А иезуиты (езуиты) были героями.
Это были врачи, ученые, астрономы, палеонтологи! Тейяр де Шарден был монахом этого ордена. И можно привести множество-множество других крупнейших имен среди многих народов. Они несли христианскую весть от Китая до Северной Америки, многие из них погибли как мученики в прериях, были убиты индейцами. Но они все-таки принесли то, что нужно было принести, выполнив свой долг.
И так мы можем продолжать и говорить: пойди и посмотри на бесчисленных тружеников милосердия, сострадания. Я видел на Западе больницы, приюты, добровольные христианские общества, которые заботятся о тех людях, которые для нас – пыль! Это и уроды, и инвалиды, и дети, рожденные неполноценными.
Вот это и есть постоянное христианское созидание. А искусство? Разве христианство было против искусства? Все две тысячи лет оно все время созидало! И созидало не в одном монотонном стиле, а созидало свободно: и готика, и барокко, и модерн, и т. д.
А в музыке – разнообразие бесконечное. И именно в этом сила христианства, что здесь есть и Бах, и григорианский хорал, и православные песнопения, и новая православная музыка.
Обратите внимание – новая, потому что то, что вы, друзья мои, принимаете за древние церковные песнопения, то, что у нас по радио и по телевизору можно теперь услышать, и то, что записано на пластинках, – это все новое! До XVII века таких звуков никто не слышал в русских церквах. Только старообрядцы сохранили то, что было до XVII века. И если вы сравните их песнопения, то узнаете, что у нас поют совсем другое; а через двести лет будет еще другое.
То же самое можно сказать и о формах богослужения – они без конца менялись, потому что христианство – это мощный, развивающийся, живой организм.
Но почему он такой? Неужели европейцы были самыми разумными людьми, самыми сильными и добрыми? Это не так. Уж если говорить о мягкости, то наверно на Индийском субконтиненте доброты было больше, чем у нас. Но динамизм и сила, которые Евангелие внесло в жизнь европейских народов, навсегда определили нашу судьбу. И судьба эта очень сложная, потому что христианство вносит в жизнь России, Америки, Европы особый фермент, не дающий им останавливаться. И этот мир движется, бушует, проходит через кризисы, и иной раз кажется, что вот-вот христианство погибнет.
Я многим из своих друзей говорил о том, что когда я был ребенком, моя бабушка, учившаяся в Швейцарии и видевшая там Ленина, говорила моей матери: «Ты его этому не учи (то есть вере), потому что когда он вырастет, от христианства ничего не останется». Она же видела, как ломали церкви. Но нельзя этого сломать, потому что сила Христова неодолима. Когда Иисус Христос говорил о Своей Церкви, Он сказал: «Я создам ее на камне, и врата ада (то есть силы ада) не одолеют ее»2. И это исполняется всегда.
В эти дни мы празднуем Пасху. И путь Христа на земле – это прообраз истории Церкви. Он пришел без оружия и победил, Он был казнен, умер – и воскрес. И Церковь, подлинная Церковь, всегда шла без оружия. Когда люди шли в Крестовые походы, надевали на себя крест и шли проливать кровь, – это была не Церковь, это было не христианство. Господь Иисус не признает в этих людях Своих учеников, потому что значок ничего не обозначает.
Если крест был начертан на крыльях мессершмиттов, это вовсе не значит, что они несли в своих бомбах благую весть для нашей страны. Крест Христов должен быть иной. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, – говорил Господь, – если будете иметь любовь между собою»3. Вот наше свидетельство.
Апостолы пришли в Римскую империю безоружными, и они победили ее, не опираясь ни на силу, ни на славу человеческую. Это урок для христиан. И там, где христианство применяло насилие, оно само терпело ужасные трагические поражения, потому что камень, поднятый христианином, падал на его голову. Поэтому мы должны ощущать и разделять в истории христианства псевдоморфозы, то есть ложные формы христианства.
Но как их отличать? Есть критерии. Критерии – это Евангелия и основные догматы Церкви. Не думайте, что догматов так много, что можно в них заблудиться. Весь христианский мир принимает основные догматы первых Вселенских Соборов. Они главные, они исконные. Их совсем немного. И то, что входит с ними в противоречие, становится ересью. Только это! А то, что входит в противоречие с призывом Иисуса Христа к всеобщей любви, к терпимости, терпению, прощению, уже окончательно является изменой Ему.
Поэтому история Церкви есть прежде всего история ее святых. Один историк начала нашего столетия так и писал: не думайте, что история христианства – это история консисторий, Соборов, склок между епископами и князьями. Нет, это все поверхностное, это все оболочка, а подлинная история Церкви – это история ее святых, тех, кто так или иначе стремился осуществить в конкретной реальной жизни, в той или иной эпохе или стране евангельский идеал, который светил миру, светит сейчас и будет светить всегда, покуда стоит мир.
Примечания
- Свое потрясение от случившегося блж. Иероним описывает в своем письме от 412 г. к некой Принципии: «Голос застревает в моем горле, и пока я диктую, рыдания прерывают мое изложение. Город, который захватил весь мир, сам оказался захвачен; более того, голод предшествовал мечу, и только немногие из горожан уцелели, чтобы стать пленниками».
- См.: Мф 16, 18.
- Ин 13, 35