Потом

Потом, на 9-й день, 17 сентября, батюшка пришёл ко мне. Домой. В спальню, где когда-то лежала и умирала мама, а теперь живу я. Сначала я услышала, как хлопнула дверь подъезда, потом открылась дверь квартиры, и движение воздуха из форточки (получился сквозняк) сбросило мои ноты с пюпитра пианино в гостиной. Я была в дальней комнате, сидела в кресле и читала Евангелие за батюшку. Он появился на пороге моей комнаты, очень большой, во всю высоту моей спальни (старый дом 1928 года имеет высоту комнат около 5 метров). Всё облачение его развевалось от ветра, так как он стоял на самом сквозняке. Облачение светилось, как тогда на Пасху 15 апреля 1990 года, а глаза были огненного пророка. Я испугалась (хотя теперь не понимаю почему). Перекрестив его (не привидение ли это) и себя три раза, я просила со слезами не подходить ко мне, так как я боюсь. Он улыбнулся и благословил меня с порога. Потом перекрестился на иконы в красном углу (среди них висела уже его фотография, где он сидит в своём кабинете) и медленно пошёл к входной двери. Я понимала, что обидела его, но преодолеть свой страх не могла. Так же в обратном порядке хлопнула входная дверь, а потом дверь парадного. Я вжалась в своё огромное (сталинских времён) кресло, как у Лены с Олегом, и долго сидела без движения. Больше ко мне наяву он никогда не приходил — только во сне.

Потом Павел Мень отдал мне последнее письмо о. Александра. Его нашли на столе в его кабинете — письмо моему сыну Ване, датированное восьмым сентября. Значит, он писал его между Литургией и отъездом на лекцию «Христианство».

Потом было много вечеров памяти, и на всех выступали очень знаменитые люди. На одном из вечеров потрясающе пел артист Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко Павел Щербинин. Он пел «Благослови, душе моя, Господа» Рахманинова и «Да исправится молитва моя» Чеснокова. Я подумала, что так, наверное, поют на небе и уж это батюшка точно слышит. Дирижёр Евгений Колобов на концерте Дмитрия Хворостовского и Наталии Троицкой в Большом театре поднял всех в зале и просил почтить минутой молчания убиенного протоиерея Александра. С тех пор я всегда молюсь за него (теперь уже за упокой).

Потом ко мне попали фотографии из следственного дела. Мне принесла их моя подруга, не говоря, откуда они. В тот момент она, Таня, рисковала — возможно, даже жизнью. Я долго хранила их в другой квартире и в другом подъезде у Зои Тарасовой (боясь обыска у себя). К ней на кухню да ещё в красный угол, за Спасителя, вряд ли кто пошёл бы искать. Потом не выдержала состояния термоса внутри себя и поделилась с Сергеем Бычковым, что у меня вот такое есть. Он попросил их у меня, объяснив, что это надо для правды об отце Александре. Я отдала. С тех пор эти фотографии зажили своей жизнью. Появились публикации в «МК», потом книга «Хроника нераскрытого убийства». Я просила Серёжу вернуть их мне, но он не смог почему-то, дал три копии, и я перестала просить. Фотография, где голова о. Александра лежит в положении головы св. Иоанна Крестителя (как бы на блюде и вся в крови) у меня висит в рамке рядом с иконой усекновенной главы Крестителя, и новые крестники иногда спрашивают, почему две одинаковые иконы висят рядом. Тогда я рассказываю историю одной и другой.

Потом художница Лариса Бадогина вышила десятки портретов о. Александра, делала выставки. А я во время страшной тоски всегда приходила к ней, сидела среди его портретов и уходила счастливая. Лариса художественно оформляла и все вечера памяти о. Александра. На этих вечерах много играл мой крестник Александр Ильинский (на трубе) и племянник Дмитрий Фортунатов (на саксофоне). Саша пел ещё в вокальном ансамбле, а Митя играл в инструментальном. Почти на всех вечерах играет на виолончели племянник батюшки Даня Мень — сначала мальчик, потом учащийся музучилища, а теперь уже студент консерватории.

Ещё помню выступления Лиона Измайлова и пение под гитару Миши Смолы батюшкиным голосом. Но все вечера у меня проходят в таком же тумане, как тот переход от Стеллы к Галине Александровне 8 сентября. Вот уже шестнадцать лет после праздника Успения на меня нападает тоска, я ничего не вижу, не помню, всё делаю машинально. И выхожу из этого состояния после Покрова.