Новая Деревня летом
Летом наша Новая Деревня оживала: многие москвичи с детьми хотели снять здесь дачи, чтобы не ездить из Москвы и быть рядом с батюшкой. Снимали сразу несколько домов: на Центральной — Зоя Афанасьевна, чуть подальше — Мария Витальевна, в конце улицы — Саша и Лена Рябиковы. На Колхозной Володя и Оля Ерохины снимали так называемый певческий домик; недалеко от них, у покойной Галины Александровны, снимала дом Марина Вехова, а на улице Кирова — мы с Ваней. Лёня Василенко снимал дом у «архитекторов» на Серебрянке.
Я решила снимать дом в Новой Деревне, так как в Пушкино к родителям на всё лето приехали Верочка с Митей. Мои мама и папа были рады, что мы с Ваней так близко от них будем жить. Они часто к нам приходили на улицу Кирова. Деньги на дачу дал мне отец Александр. За всё Ванино детство только несколько сезонов нам не удалось жить в Пушкине: или домики были уже все сняты, или я стеснялась сказать, что нет денег. В этих случаях мы жили в Семхозе, через железнодорожную линию от отца Александра, бесплатно, на даче у моей крестницы Ани Любимовой, недалеко от озера. Самой большой привилегией, в сравнении с Новой Деревней, была возможность звонить батюшке от сторожа в любое время, опускать письма непосредственно в его почтовый ящик на калитке, приходить к нему домой. Это было праздником. Тогда домой к батюшке приходили немногие, надо было договариваться по телефону, чтобы застать его дома. От отца Александра мы ехали в Троице-Сергиеву лавру, а оттуда пешком опять к озеру, на Анину дачу. Для детей это было целое путешествие…
В Новой Деревне у батюшки был выбор, куда идти после службы (ведь в домике при храме нельзя было принимать людей или разложить рукопись и т. п.). Появилось семь домов, где можно было назначать встречи, крестить, показывать фильмы, работать с редакторами над рукописью, передавать машинистке работу (чаще всего это была Оля Погарская). Дом Зои Афанасьевны был главным, так как она жила в нём круглый год, и мы называли его «Центральный на Центральной».
А однажды, когда собралось особенно много народу и это могли заметить хозяева наших домиков, отец Александр пошёл со всей большой компанией, таким «крестным ходом», показывать фильм о Христе на квартиру к Фёдору Васильевичу Шорину, на улицу Горького. Я тоже ходила с ним, училась тому, как всё это делается (с проектором и магнитофоном). А после просмотра отец Александр пошёл со мной к моему папе на Оранжерейную.
Из трёх летних месяцев только один был без отца Александра: он всегда уезжал в отпуск подальше. Например, в Коктебель, однако и там его находили наши прихожане либо сопровождали его. Но Деревня не замирала. Люди продолжали сюда ездить, чтобы не было впечатления, что храм опустел. Мы, дачники, ходили на все службы, собирались по домам вместе с детьми, устраивали совместные прогулки. Все разговоры были об отце Александре, о его книгах, письмах, о том, что он кому посоветовал. Мы всем делились друг с другом, и если были какие-то недоразумения и размолвки, шли к Марии Витальевне разбираться. Она была для всех непререкаемым авторитетом.
Однажды я увидела у Марии Витальевны мальчика лет шести. Это был Павлик Карпов. Спросила его, откуда он. Говорит, привезли на всё лето из Мурома. Я предложила Марии Витальевне отпустить Павлика ко мне — им с Ваней будет интереснее вместе. Она посомневалась и отпустила. Так в мою семью попал Павлик и десять лет подряд жил только у нас — и в Деревне, и в Москве, до 1986 года. В Москве мне помогали с детьми (брали к себе или водили куда-то) Татьяна Ниловна и Серёжа Каменевы (оба теперь покойные). Каждый вечер мы обязательно смотрели какой-нибудь новый батюшкин фильм. Таким образом, Ваня и Павлик были самыми первыми зрителями и ценителями. Если не было фильма — читали сказку Льюиса.
Отец Александр приносил в портфеле и давал нам каждый раз новую сказку Льюиса, отпечатанную на машинке. Только теперь я узнала, что печатала Оля Неве. Мы знали, что переводит с английского Наталия Трауберг. Ваня и сейчас, уже взрослый, с удовольствием перечитывает эти сказки. И только в переводе Наталии Трауберг, так как считает его самым лучшим. А Павлик Карпов всю жизнь остаётся близким и верным другом Вани.
Конечно же, я водила их в церковь. Летом только в Новую Деревню (или в Лавру), а в Москве — к Илии Обыденному и на Арбат. И всегда на обратном пути оба спрашивали: «А когда к батюшке?» Спрашиваю: вы только что исповедались и причастились, что ещё нужно вам от батюшки? В ответ: у них с батюшкой свои дела, они ни с кем, кроме него, не могут о них говорить.
Чтение Льюиса вошло в нашем доме в традицию. К слову: вот сейчас, в момент, когда я пишу эти строки, позвонил мой сын и с радостью сообщил, что в «России» премьера «Нарнии»; он взял два билета, чтобы показать эту красоту племяннице. Надо было слышать, сколько радости звучало в его голосе!
Уезжая в отпуск, батюшка давал всем какое-либо задание: печатание, редактирование, разбор, правку; дарил подарки в утешение. Особенно часто дарил крестики с камушками и чётки. Чётки делала Маша Дробинская из прозрачных медицинских трубочек, окрашенных йодом. Получались как янтарные. Такие чётки были у отца Александра, у меня и у многих других. Забегая вперёд, скажу, что последним подарком батюшки были тоже чётки. Их он подарил мне 8 сентября 1990 года в своём кабинете, перед поездкой на лекцию «Христианство». Я не могла поехать на лекцию, очень печалилась. Регент не может покинуть свой пост. Отец Александр благословил меня и при благословении положил в мою руку чётки. Подарок-утешение. Так он делал часто — и ни о чём ужасном я тогда не подумала.
