Страстное воскресенье

Началась служба, все мои певцы, кроме Виктора, который пропал «на картошке», были в сборе. Отец Иоанн служил Литургию, а батюшка должен был в этот день исповедовать. Предвкушая, что я пойду на исповедь и уж обязательно спрошу про сон, я немного успокоилась.

К «Херувимской» смятение вернулось: о. Александр никогда не опаздывал. Не помня себя от волнения, я провела Литургию, так и не сходив на исповедь. Что с ним случилось? Сердце? Несчастный случай при переходе железной дороги? Или авария в пути?

После Литургии должны были начаться первые занятия в воскресной школе. Разумеется, с ним. Но приняли решение начать без него, ведь пришли все дети, и вместе с родителями, — как им сказать, что занятий не будет? Скажем: заболел, высокая температура (хотя о. Александр и с высокой температурой всегда приезжал служить). В школу пошли все учителя, т. е. Соня Рукова, Володя Шишкарёв, Таня Яковлева, Нора Лихачёва, Виктория Владимировна, ныне покойная, завуч, и директор Валентин Михайлович Серебряков. Занятия начались. Я бегала в школу — деревенский деревянный клуб за прудиком — из храма, а Валентин Михайлович из школы в храм, и ровно у пруда мы с ним встретились раза три-четыре, молча, одними глазами говоря, что ничего нового нет.

Потом я пришла в домик и по привычке спросила у Андрея Ерёмина: «Можно, я поеду в Семхоз и всё узнаю?» О, лучше бы я ничего не спрашивала, а уехала, как многие, на любой попутке или на электричке! Андрей почему-то сказал, что ехать нельзя и все должны быть на своих местах, что очень важна сейчас дисциплина, а не эмоции. Я не смела ему противоречить, так как он был ведущим моей молитвенной группы. Но сколько раз потом я пожалела об этом — о своём послушании! Если бы я его не послушалась, я бы поехала, как Ада Михайловна или как Алик Зорин, и могла бы собрать его кровь — собрать пропитанный кровью песок. А если бы ещё раньше, как подсказывало сердце, то успела бы и его найти у калитки. Боже, Боже! Надо слушать только своё сердце!

Тихо ненавидя Андрея и «послушание» (и кто его придумал?), я опять побрела в воскресную школу. Снова встретив директора, я отчаянно его обняла и спросила: «Что делать?» «Наше дело — трудиться сейчас», — ответил он. «Ещё один сухарь на мою голову», — подумала я, имея в виду его и Андрея. Вернувшись в садик у храма, я увидела милицию, которая спрашивала, когда мы в последний раз видели о. Александра. Это было уже около часу дня. Многие сказали, что видели вчера, на лекции «Христианство», а я прошептала, что перед отъездом на лекцию, здесь. Я всё поняла. И окаменела. Не верила своим чувствам и интуиции. Гнала их прочь.

Около четырёх часов приехали о. Александр Борисов и Наталья Фёдоровна. Я не подошла. Подошёл ко мне белый как полотно о. Иоанн и сказал, что нужно сейчас служить панихиду по отцу Александру. Его убили.

Панихиду служили как во сне. Я ничего не понимала.

Не помню, когда привезли его самого. Мне показалось, что на каком-то старом грузовике. Поставили у калитки. С открытым лицом. И можно было смотреть, сколько угодно. Но, как у Пастернака: «Ничего не вижу из-за слёз…» Я ничего не видела, только плакала, временами кричала, как раненая птица, сама пугаясь своего крика, потом утихала и опять плакала. В небе мне виделся крест с картины Сальвадора Дали. Начинали читать Псалтирь и Евангелие, я ничего не могла. Зоя Афанасьевна хотела лепить посмертный слепок. А я двигалась как во сне, с трудом вспомнив, что нужно сообщить Виктору. Была уже ночь, и я на последней электричке поехала в Струнино. Там, оказавшись в чёрном тумане после отхода поезда, еле нашла дом матушки Евсевии.

Утром 10 сентября на ранней электричке мы поехали в Пушкино. Вышли в Семхозе и пошли к батюшке. Земля у калитки была чёрная от его крови. Мы зашли в дом, спросили у Натальи Фёдоровны расписание похорон, посидели у него в кабинете, всё не веря случившемуся, и поехали в Новую Деревню — надо было служить всенощную под Усекновение главы Иоанна Предтечи и Парастас по отцу Александру. Всё прошло как во сне. Потом рыли могилу у алтаря. Рыли все свои, никого не нанимали. Рыли и плакали. Рыл и мой муж Виктор.

Похорон я не помню. Служила с правым хором по полному чину и Литургию, и отпевание. Я столько выпила таблеток, что окаменела и только иногда вскрикивала. Тогда кто-то гладил мои руки и говорил, какое сейчас место в службе. Когда его опускали, я хотела опуститься вместе с ним и там навсегда остаться.

Я позвонила в школу и сказала Елизавете Юрьевне Вагшуль, что никогда больше не выйду на работу. На похороны из моей школы приехала Инесса Вениаминовна Антыпко, и я помню её тёплые руки. Народу было несколько тысяч. И над всем этим я видела отца Александра — как бы в небе. А потом стала видеть и чувствовать его в алтаре. И только это спасло меня от отчаяния. Ведь явился же отец Всеволод Шпиллер Патриарху Пимену в алтаре 7 февраля 1984 года во время службы и даже говорил с ним! И я знаю, что у нас в алтаре каждую Литургию невидимо сослужит отец Александр.