БОГОСЛУЖЕНИЯ

Его богослужения... Это был постоянный источник невыразимого духовного заряда и... ропота.

Его обвиняли: «небрежен... проглатывает слова... не понять, какое Евангелие читает... слишком торопится...» Внешне оно так и выглядело, а на самом деле...

Увы, будучи регентом левого хора, я сама, бывало, роптала: даже самый быстрый темп, задаваемый хору, не всегда позволял успевать за его возгласами; самое напряженное внимание порой только к концу позволяло понять, какое место из Евангелия читалось, да и то оно скорее угадывалось по отдельным словам, нежели воспринималось целиком...

На самом же деле, наши физические возможности — будь то жест, передвижение (вход в алтарь или выход из него, передвижение внутри) или «нормальная» скорость речи — все эти «данные» были слишком тесными для него.

Отец Александр жил такой глубинной, скрытой от постороннего взгляда, духовной жизнью, что рядом с ним ивнутри него время и пространство теряли свою власть, как бы утрачивали свое значение. Его «скорости» были иными, а обращение к Богу не нуждалось ни в «пространственных», ни во «временных» ограничениях — они словно мешали ему быть ближе ко Христу.

Из физических понятий к нему более всего подходил «миг»: он «мгновенно» передвигался, «мгновенно» (внутри себя) произносил слова, мгновенно посылал (возносил!) молитву, мгновенно мыслил и формулировал ответы на самые изощренные вопросы, и все — с искусством снайпера: точно в цель.

Сама наша речь, с ее многосложными словами (из многих слогов) выглядела в его устах анахронизмом. Так, по крайней мере, казалось мне.

Зато, когда наступала Пасха, и он выходил на амвон читать Пасхальное Евангелие («В начале было Слово...», (Ин 1)) на нескольких языках, время как будто останавливалось: каждое евангельское слово, произносимое им на славянском и русском языках, на английском и иврите, на латыни и греческом, звучало так ясно, весомо, значительно, что Евангелие, казалось, обретало плоть. Поистине, «Слово становилось плотию и обитало с нами, полное благодати и истины» (Ин 1:14). Оно, это слово, соединяло собой в этот момент и времена, и народы, разбросанные по Земле, и самый Космос — с нами...

И всякий раз, когда наступал момент Евхаристии, само пространство маленького деревенского храма словно уплотнялось вокруг Престола, перед которым стоял отец Александр.

Возгласы отца приобретали непривычную для него ясность, отчетливость, даже некую протяженность, паузы удлинялись, словно надо было дать время словам дойти до сознания и сердца молящихся, заполнить пространство алтаря и уйти за его пределы.

Слова «Приимите, ядите: сие есть тело Мое...», «Пиите от нея вси: сия есть кровь Моя...» он произносил так, что казалось — в этот миг он сам вместе со Христом отдает себя Богу в жертву за наше искупление. Думаю, что так оно и было.

Когда же мы слышали «Твоя от Твоих, тебе приносяще о всех и за вся!» («Твои дары, Тобою данные, — хлеб и вино — Тебе приносим за весь мир»), во время пресуществления Святых Даров, сердце замирало, словно и оно было там — на Престоле... Отец всех нас, через свое сердце, держал в этот миг у Престола, и Дух Святой, сходящий на Дары, ощущался многими из нас реально присутствующим. В этот момент многие могли сказать вслед за евангелистом Иоанном: «и мы видели славу Его» (Ин 1:14).

Однажды, во время Евхаристии мой взгляд невольно упал на коленопреклоненную фигуру отца, увиденную сквозь едва приоткрытые боковые врата, что выходят на клирос. Эта поза потрясла меня и навсегда осталась в памяти: это была такая сыновняя молитва, здесь было столько невыразимого сострадания и одновременно смирения, доверия и неподдельного благоговения, что вдруг стало очевидным то, что «казалось»: Бог слышит его, говорит с ним «лицом к лицу, как бы говорил кто с другом своим» (Исх 33:11). «Ибо кто чтит Бога и творит волю Его, того Бог слушает» (Ин 9:31).

Его служение треб (молебны о здравии живущих, панихиды по умершим, отпевания усопших) было стремительным, как выпущенная из лука стрела, направленная в одну Цель, как сфокусированный в точке луч. Это служение было желанным для нас, уже простоявших на ногах не один час, как еще один живительный глоток влаги в безводной пустыне, на которую походил наш обезбоженный атеистический мир.

А кто хоть раз был свидетелем и вольным или невольным участником его краткой, немногословной или безмолвной молитвы перед иконным уголком в его кабинете дома или в церковной сторожке, тот знал силу этой молитвы — почти мгновенно рождавшиеся в сердце мир, доверие, радость, утешение или раскаяние... почти «в тот же час» (Мф 8:13) менявшиеся обстоятельства...

«...хорошо служившие приготовляют себе высшую степень и великое дерзновение в вере во Христа Иисуса» (1 Тим 3:13).