В современном обществе во всем Советском Союзе, или хотя бы там, где наше население православное,
то возникает картина очень ложная и, я бы сказал, малоотрадная. Потому что население в разных стволах населения есть глубокая, постоянно растущая потребность духовных ценностей. Потребность в поиске, осмыслении, смутной веры, которая, в общем, распространена для основной массы населения. Не сказать, что у нас воцарился атеизм. У нас воцарилось глубочайшее религиозное невежество или язычество.
А стремление к чему-то высшему, стремление к каким-то духовным вещам, оно осталось. Ответ на это стремление дает Церковь. Потому что Церковь является инструментом Христа, инструментом христианства. Она обязана проповедовать то, что Христос нам дает.
Она должна продолжать его жизнь на земле. Проповедь, служение и воплощение через таинство. То есть ее присутствие должно быть присутствием Христа в мире.
Если мы положим руку на сердце, спросим, является ли присутствие христиан подобным присутствием Христа в мире, то ответ будет, конечно, отрицательный.
Я лично понимаю, что в порыве апологетического рвения многие из нас готовы, особенно неофит, готовы говорить о неверующих в черных тонах, а слово «верующие» считать эквивалентом света, но эта схема упрощенная которая употребляется в основном только в горячей полемике
это психология такая боевая черный, белый, наши, ихний те все плохие эти все хорошие но я думаю, что нам надо посмотреть глубже сейчас, серьезней
и суметь признаться в том, что на запросы, которые существуют в обществе, церковь, то есть мы христиане, не отвечаем в достаточной мере. Вот по тем линиям, по которым я уже сказал.
Проповедь, свидетельство жизненное и присутствие. Пожалуй, единственное, что в какой-то степени есть, это присутствие. То есть, в общем, Евхаристия не потеряна, хотя и между верующим и таинством очень много преград поставлено и сложилось исторически.
Даже те замечательные, помогающие человеку эстетические, обрядовые формы, которые облекают Богоприсутствие, а ведь обряд искусства издавна, даже свет Ходовета, были неотъемлемой частью Богоявления человека. Все свое умение, талант, всю свою любовь к красоте вкладывал именно в эти вещи. Даже и это находится на уровне, как сказать, ниже средней.
Потому что если мы обойдем московские храмы, мы увидим церкви, расписанные халтурщиками по французским или немецким картинкам конца прошлого века, с разнобоем икон, где безумительные древние иконы висят рядом с совершенно невозможными изображениями. Храмы, если они снаружи, сейчас стали постепенно уже как-то приводиться в порядок. Внутри многие из них выглядят плохо. Чем богослужение и пение, все это оставляет желать лучшего. Лишь в единичных храмах, в лавре, там еще кое-где, мы можем видеть и слышать богослужение и пение в какой-то своей церковно-эстетической оболочке.
Кроме того, всевозможные такие бытовые обычаи, которые у нас вкрали церковную жизнь, разрушают эстетику церкви.
Я не буду их сейчас перечислять, их все знают достаточно хорошо. Их видно, войдите в любой храм, и эти штуки сразу бросают человеку свежему в глаза и мешают им.
Вопрос, как это получилось, как дошли мы до жизни такой?
Это, в общем-то, положение свойственное всему Востоку.
Всему восточному христианству свойственно такое уничиженное состояние церковной жизни.
Конечно, многие говорят, что это уничижение Церкви, есть как бы уничижение Христа, вот она является в таком виде. Бесспорно, это справедливо с какой-то точки зрения. Там, где Церковь страдает, или там, где Церковь, то есть христиане, несут на себе бремя тяжких обстоятельств, там уничиженный Христов.
Если преподобный Сергий служил на деревянных сосудах,
одевался в облачениях, которые были дрогожи, то это был уничиженный Христов.
А там, где храмы, которые могли бы быть действительно святилищем церковной красоты, превращаются в какие-то размалеванный, не знаю, как это назвать,
причем это не дикость, существуют архиереи, благочинные, существуют какие-то понятия, книги, какие-то традиции, что-то есть. Тогда я же не им чуженый Христос, а тогда это просто
беспечность, равнодушие.
Ну, в общем, понятно, откуда все простигает.
И здесь мы не имеем право говорить об уничтожении Христа, а имеем право говорить о том, что мы унижаем свою веру. Об унижении нами нашей веры, в его внешней проявлении.
И это в сердце восточнохристианского мира. Я никогда не был в Иерусалиме, но я слушал много рассказов от Лид, которые там побывали. смотрел множество кадров, фотографий, читал новые книги об этом. И нигде это позорное совершенно для христианство нечижение не явлено так, как в самом Израиле. Как бы оттуда начинается этот скорбный путь церкви.
Самая величайшая святыня христианства, это гроб Господень. мрачный, я бы сказал, даже безобразный храм, который стоит над ним,
безобразная кувуклия, которая стоит над гробом Господнем. Да какие-нибудь дворцы для аристократов, дома архиереев выглядели изящнее, чем эти с грубой провинциальной претензией на какой-то псевдо-стиль. И тут есть некоторый рог, потому что даже когда уже в новое время стали строить храмы, тоже не удавались. На заре построили прекрасный храм, новейший, в честь воплощения, тоже получился неудачный.
Очевидно, восток как место до рождения нашей церкви, зеркало состояния христианства. И нигде так не бушуют страсти разделения, как у гроба Господня. Как будто какой-то демон там заставляет христиан сталкиваться друг с другом. Являя мусульманом, иудеем и неверующим, позорнейшим картину взаимной грязни.
Вот в этих картинах и в том, что потом происходило в христианском мире, ответ на вопрос, который часто тревожит совесть христиан, православных, католиков, баптистов, протестантов, других. Почему Господь не дает Церкви путей более легких?
Почему
так мало успеха она имеет на протяжении столетий?
Я, конечно, не сказал бы так радикально, что она имеет мало успеха. Я думаю, что Царство Божие совершает свои шествия по-прежнему.
Но измена закону Божией никогда не была безнаказанной.
Всегда была некая немезида в отступничестве. И не надо думать, что это устаревшая идея Ветхого Завета.
Вспомним слова Христа, вы о Иерусалиме, когда Он говорит, если б ты знал отчасти посещение твоего, если бы Содом и Гоморра покровались, то стояли бы до сих пор. Что-то говорит Христос. То есть Он связывает судьбы народов, городов, цивилизаций с их духовным и нравственным состоянием.
И падение Византии, Александрии, Российской империи, падение многих других христианских центров,
есть не только внучнищество христиан, но есть указание вест Божий, указание на то, что путь был ложный. что в этом пути было больше зла, чем добра. Иначе бы Господь сохранил эти очаги.
Вот я все говорю издалека, но цель у меня все та же. Ответить на вопрос, как дошли мы здесь. Россия является частью Восточной Церкви. Она приняла с Востока. Христианство несет в себе все положительные и отрицательные стороны этой формы исповедания Евангелия.
И когда пали древние апостольские центры, то Россия оказалась одним из наиболее серьезных оплотов православия.
И даже теперь, по количеству православных в мире, она все равно стоит на первом месте. Что же происходило в русской церкви? Как получилось, что эта страна стала первой страной массового атеизма?
Быть может, я повторю то, что уже всем известно, но еще раз могу напомнить, что принятие христианства на Руси, которое произошло тысячу лет назад, было принятием целого комплекса, целой цивилизации.
Киевские князья, приняв пресняцию, вместе с ним приняли всю византийскую традицию. Вместе с греческим языком, иконой, притургией и многим другим. Мы знаем, что в Киевской Руси все иконы подписывались по-гречески. Буховенство было греким по происхождению. Церковь русская была частью, как сказать, икорхатом, филиалом греческой церкви.
И принеся Киев цивилизацию, христианство вначале оказалось исключительно действенным, Потому что в мир племен, создавший этот народ, пришли новые нравственные ценности, новый тип духовной жизни, который мог, конечно, лишь постепенно овладеть народом.
Но вместо того, чтобы продолжать христианизацию, христианизации для нее нужно десятки поколений.
Не просто покрестить и на место капища поставить церковь, чтобы люди остались теми же язычниками. Христианизация долгий процесс, очень долгий. И здесь церковь должна была выступать, то есть в данном случае я сейчас говорю о церковице, как христианская иерархия, как учащая западной терминология, учащая церковь, должна была выступать как непрестанный воспитатель нации.
Дело было на это. Бесспорное дело. Если мы посмотрим работы Соловьева, Ключевского и многих других, мы увидим, как много для просвещения Руси, особенно в киевский период, сделал иерархию. Особенно монастыри. Но потом, как вы знаете, татарский иго и возвышение московского царства многое изменило.
Представители иерархии, духовенства, монашества, понимая, что сейчас самое важное для страны объединить, создать национальный очаг и освободиться от игот,
этому патриотическому и благородному долгу дало очень много сил. Митрополит Алексей, конечно, трудился над просвещением народа, переводил Новый Завет, но в общем это был период серьезного одичания. Надо было миссионерствовать заново, но этого не делали. В основном усилие иерархии заключалось в поддержке московского князя.
Может быть, по-человечески рассуждая, эта патриотическая работа, она бы себя оправдала и в духовном смысле, если бы возникшая в результате этих усилий церкви и других общественных сил монархия сумела бы оценить и воздать должное церкви христианству. Между тем монархия восприняла христианство как просто одно из орудий для своего правления, одно из средств поддержки своей власти.
И когда патриарх Филарет поставил своего сына на престол, то сын его мог еще как-то слушаться, потому что он был его родной сын. А следующий царь уже не хотел слушать критики патриарха.
Патриарха Никона.
Патриарх Никон был человеком суровым и страстным, и в чем-то, так сказать, заблуждался. Но тем не менее, нельзя отрицать, что он не хотел допустить, чтобы церковь превратилась в инструмент государственной власти. Его обвиняются за папизм и так далее, все это уже история. Но важно то, что Алексей Михайлович, не изложив патриарха, добился того, что церковь стала инструментом государственной власти. И этот процесс был завершен, как вы знаете все хорошо, Петром Первым. С этих пор в русской церкви произошли чудовищные перемены.
Официально на бумаге за подписью высшедуховинца. Главой церкви была призвана императрица, то есть император всей Екатерина.
Царь, так сказать, стал как бы священным лицом,
который мог запрещать разрешать соборы. То есть все уродства так называемого Константиновского периода, здесь уже в 18-19 и даже в 20 веке, расцветали махровым цветом карикатуре церковь, душа ее, и превращая в послушное орудие государства.
Все талантливые герархи убирались,
либо отправлялись в далекую провинцию. Херсонес был в ссылке для Иннокентия Херсонского, Дмитрия Херсонского, Некануара Херсонского, талантливых пшерей.
Только те, которые с крестом в руки благословляли крепостное право и величали монархию,
те, которые наставили, чтобы имя Божия писала большая буква, а имя царя в благослужебных имени писалось все большими буквами,
вот те и оставались на месте.
Духовенство иерархии было глубоко дискредитировано в глазах общества образованного.
Образованное общество имело свои изъяны, но нам сейчас интересно посмотреть на собственные изъяны.
Живые силы в Русской Церкви были постоянно.
Об этом говорят сонмы святых, подвижников, богословов, проповедников, писателей. Но, должен признаться, что жизнь их всех была исключительно трудной. Когда мы говорим «Оптинопусты», мы всегда опускаем, что оптинские створцы были гонимы от архиереев, высылались оттуда, считались людьми, стоящими в прелести чудаками.
Мы знаем, что лучшие религиозные философы и писатели запрещались в 19 веке публикования. Озел Хомяков, Леонтьева, Цоловьев, все одинаково, Чадаев, все запрещались.
И кого бы мы ни взяли, правого или левого, Леонтьева или того же Чадаева, Все они были как бы оппозицией, все они были неугодны, потому что имели собственные мнения, имели собственные мысли. Теперь спрашивается, вот такая церковь, которую, надо сказать, вовсе не злорадная, мы должны понимать, изображал перов на своих картинах,
потому что он был все-таки православным человеком. Он это изображал, потому что ему это было тошно смотреть.
Такая церковь не могла ни свидетельствовать, ни по-настоящему проповедовать. Проповедничество в русской церкви стало возрождаться только в конце XIX века. В середине XIX века при Филарете проповедовали только еписки. Священники поголовно молчали во всей миллионной стране. Это значит, что народ не слышал Слово Божие. Народ, который был в большинстве своем неграмотном, даже устного не слышал.
Социальная роль церкви все время ограничивалась. Духовьи находились в таком бедном состоянии, что иногда в деревнях поставили священники на улице бедняками, многодетные, обделенные кусочками земли, жалкими.
Они задыхались под гнёдом своих благочинных консисторий.
Достаточно прочесть книги Лескова, «Соборяне», например, роман, который показывает картину очень ярко.
Ну, после демократических реформ, после 60-х годов 19 века, начинаются некоторые возрождения, которые шли с трудом. И в 20 веке появились уже активные деятели, в частности, во главе Синодов, митрополита Антоний Водковский.
Люди, которые хотели бороться за независимость церкви. Независимость церкви, кстати, проявлялась в том, чтобы ее перестать делать государственной. Многие говорили о том, что освободить церковь от опеки. Владимир Соловьев доказывал, что насильственное православие – это самый худший враг его. Когда от людей требовали предпринятие на работу справки о причастии, когда гнали самым чудовищным образом старообрядцев, когда, в общем, использовали церковь совершенно посторонних целей, Что могло быть это похоже на это свидетельство?
И вполне понятно, почему в России так бурно развелось сектанство.
И как оно вспыхнуло за какие-нибудь короткие 15 лет, с 1905 до 1917, оно расплодилось необычайной быстротой.
Причем самые разнообразные толки были. И это был грозный такой призрак стоял перед Россией. Все стали сектантами. В известном романе Андрея Бева «Серебряный голубь» это как бы символически, да, там интеллигент, который ищет правду, и там попадает к сектантам. А перед этим дается картина такой провинциальной церкви, значит, вещанник, который там мух ловит. В общем, все это одно вытекает из другого.
Когда обрушилась катастрофа на русскую церковь, что в значительной степени, хотя мы сейчас не любим этого говорить, в значительной степени это была такая же немезидная, как войска Магомеда II под стенами Константинополя.
И Карловацкий собор показывает, насколько не готово было высшее духовенство к этим переменам. Веками связанные с хомутом государственной власти старые не хотели с ней расставаться. И поэтому по отношению к новой власти занимали позицию самую бессмысленную. Или какого-то совершенно нелепого, негеологического отрицания, или попытки превратить ее в такого же хозяина, как была царская власть. Смотря обновленцы, а потом их приятно.
Хватит. Я специально говорил сейчас только о теневых сторонах. Потому что только они могут нас побудить как-то задуматься, а не заниматься восторгами, ностальгическими, по старине.
Хорошего о самих себе сказано очень много.
А нам говорится как раз о том, что надо уметь каяться и видеть тружкость. Каяться друг за друга. Если бы это была только история, все бы выглядело совершенно иначе.
Трудно нам сейчас каяться за древних людей, которые жили много тысяч лет тому назад. Никто не чувствует себя причастным к вине какого-нибудь египетского фараона или даже Иисуса Новима. Все это безмерно далеко.
И даже не хронологически далеко, а далеко религиозно, нравственно, человеческо. Между тем,
то, что происходило в начале 20 века, 19-го, 18-го, это пока еще та самая цивилизация, в которой мы живем и сегодня. Пока еще для нас живыми являются писатели, которые писали тогда, художники, которые работали тогда, идеи философские, политические, которые работали тогда. Все соотношения сил, которые сейчас мы имеем в России, уже были тогда в зачатке. Недаром Судыков-Щедрин так все здорово рассказал о будущем. Он видел все это уже тогда.
Значит, вопрос, который один современный, задающийся писатель задал
церковому журналисту однажды, как случилось, что Россия столь православная страна стала страной массового атеизма,
я могу ответить следующему, что церковь не выполняла в ней той роли, которую ей Господь дал.
Проповедь, свидетельство, присутствие.
И теперь, если мы будем говорить о будущем, то что ожидает от нас Господь в оставшееся время?
Чтобы мы, то есть Церковь, чтобы мы обратили внимание сейчас именно на эти моменты.
Проповедь. Это значит, что мы должны найти общий язык с людьми нашего времени, не отождествляясь с ними полностью и не отгораживаясь от них стеной архаики.
Это значит, что мы должны поставить заново, как бы свежо, как бы открывая впервые, все те вопросы, которые ставит перед нами Евангелие.
свидетельство это значит, что мы должны решить мы еще не решили, жизненную задачу свою позицию в жизни свое место в жизни не в обычном смысле слова
а свое отношение ко всем жизненным проблем
и наконец
чтобы мы все время учились молитве, и чтобы углубляли опыт таинств в себе, чтобы наше свидетельство было не свидетельство об идеологии, а свидетельство о живом присутствии Бога в нас.
К этим трем пунктам, я думаю, можно вполне свести задачи будущего. Конечно, могут спросить разные люди, одни могут спросить, а что, если...
Как должна реагировать церковь на общественные явления нашей жизни и так далее.
Могу сказать только одно, что вовсе не это требуется от нас специально.
От нас требуются только те три пункта. Заметьте, что хотя древние пророки часто говорили о политических событиях своего времени, Христос о них никогда не говорил. Говорил о том, что относится ко всем временам. И вот мы должны быть одновременно вписаны в наше время и быть Ему непринадлежащими.
Если нас спрашивают, а что же вы сделаете для общества современного? Скажет это конформист и диссидент, скажет это активный человек или беглец. Мы всем им ответим одинаково. Что если мы будем свидетельствовать Христа, о Христе, о Евангелии, Если мы будем жить в его духе, то в какой-то степени будем участвовать в том, что он задумал. А он задумал никогда не покидать эту землю.
Он это осуществляет и без человека, но он хочет, чтобы это осуществлялось и при помощи человека. Значит, мы будем действовать вместе с ним. А следовательно, этим самым будет исполняться и все остальное. Каждое общество от этого будет получать только добро.
Наш вопрос о сектантском положении. Я имел в виду сектантство не в том смысле, в каком это понимают баптисты или современные пятидесятники.
Я думаю, что наиболее здоровому центральному стволу баптизма и пятидесяжничества сектантской психологии чужда. Все-таки все они чувствуют себя не сектой, а церковью и к этому по крайней мере стремятся.
Российские же секты, скопцов, хлыстов, они очень сильно уклонялись от христианства. Одна из распространеннейших и быстро приобретающих успех сект была секта Христов. или хлыстов. Христы считали, что Мессия воплощает чуть не в каждом поколении. Их вожди выступали как воплощение Христа. Их жены, конечно, воплощение Богородицы и так далее. У них были экстатические родения.
Я вопросом этим не занимался, но думаю, что такого рода феномен он
связан с какой-то очень азиатской традицией. Это скорее напоминает что-то индийское.
и экстатические родения, и идея о перевоплощении Христа в людях.
Скопцы, бегуны, вообще всякие странные такие секты, их в школе называют огонь на себе мистические секты. Так вот, когда я говорил о движении сект, это мистическое сектанство. И, в общем, если сектанство это рассматривать с точки зрения Евангелия, оно все-таки есть какое-то уклонение от него, довольно серьезное. Вот даже не уклонение, а от церкви, от православной, от католической.
Нет, Евангелие куда-то в какую-то другую сторону. Какой-то другой, совершенно опыт. Я бы даже сказал, почти языческий опыт. Стихийный опыт такой.
Так что таким образом, на чем он держится теперь? Теперь он держится, в общем-то, на какой-то духовной непосвятленности. Потому что, да, у этих сектантов были свои вожди, они создавали какие-то свои учения, писания. Кстати, это все разобрано, опубликовано. Борис Боруевич, это секретарь Ленин, он все это собирал, было бы революция публиковано много томов теперь уже таких вождей нет и все это конечно выглядит теперь протез конитики а в начале революции для сектантов издавали специально большевики издавали газеты для них говорили что ему и дано полный свободы сейчас это мистическая струя под спутная, она, боюсь, она играет отрицательную роль по-прежнему.
Она и в православии вносит какую-то мотную такую же линию.
Ну, вопрос о том России и православии. Тождественная, значит, является ли русская церковь православной церковью. Ну, конечно, статистически это, безусловно, так. Конечно, всегда подавляющее, практически подавляющее большинство верующих русских было православными. В эти традиции выросли они в течение многих поколений. Вот почти уже тысячи лет.
Второе. Вся христианская цивилизация России, включая ее духовную литературу, светскую литературу, искусство, зодчество, церковное искусство, даже светское искусство. В общем, все то. Быт, праздники, церковный календарь, все это связано с православием.
Возникновение протестантского русла в России связано с определенной динационализацией.
Когда вы утрачены национальные какие-то корни.
Или, по крайней мере, они ослабели.
Сейчас ввиду общей донационализации мира, то есть когда национальные традиции всюду расшатаны сильно, урбанизации, хаосом этим, это во всем мире так, необходимость в протестантской форме христианства, очевидно, возрастает.
То есть появляется количественно больше людей, к которым ближе уже такая форма.
Я сейчас не говорю, там, хорошо или плохо, я просто говорю объективно, что многие люди уже полностью, причем это тысячи людей, может быть и миллион людей, которые почти полностью потеряли связь с национальной традицией.
Таким людям уже почти ничего не говорит.
Церковная старина, которая вдохновляет других.
И им поэтому гораздо проще принять христианство в такой протестантской, баптистской форме.
Ну, это просто вот факт. Факт. Я рассматриваю это как факт.
Что-то...
Без оценки. Господь Бога ценит. Факт, которым ничего нельзя, так сказать, поделать ни куда-нибудь. Данная национализация произошла. Она охватила определенную часть населения.
Но искусственно ничего тут поделать невозможно. Более того, общественные условия, тоже к этому, так сказать, у нас общегосударственная тенденция, хотя и не подавляется национализм, но все-таки стремление к донационализации есть.
Вот. Это классификация. Ну, в общем, это шарный тур в данном случае.
Раз она существует, то выходит протестантственно, в виде баптизма, конечно, выходит на первое место по требности.