И явление Христа с самого начала было осуществлением надежды. С самого начала евангельская история связана для нас с катастрофой, из которой рождается победа: разочарование, упадок, уныние, растерянность – и вдруг неожиданное действие чудесной силы Божьей.
В этом удивительное отличие христианства и жизни самого Христа на земле от всех священных событий и историй мира. Потому что здесь восхождение, казалось бы, к какому-то венцу, и вдруг провал и катастрофа полная. Так что ученики, оставив Его, бежали, так что один Его предал, другой от Него отказался, остальные не хотели Ему никак помочь. И Церковь с самого начала была подавлена. И римский историк Тацит, изображая историю возникновения христианства, один из первых внехристианских свидетелей, он писал так, что основатель этого суеверия Христос был казнен при Понтии Пилате, и подавленное на время суеверие, однако, вспыхнуло вновь, однако, все равно вспыхнула.
Христианство было тем, что было подавлено в зародыше, но вспыхнуло и воскресло. Вернее, я выразил здесь не точно. Это не христианство, а Христос. Они неотделимы. Богочеловек, явившийся в мир, вошел в мир, выражаясь по-человечески, с риском испытать все самое худшее, что есть в этом мире. Этот риск был почти фатальным, потому что мир таков, что он обращается против доброго всеми своими разрушительными и сокрушительными силами.
Поэтому Боговоплощение было почти наверняка Богостраданием.
И вот здесь Христос не только повторил судьбу гонимых пророков, но Он как бы сошел на самое дно, в самый ад уничижения тем, что дело Его оказалось совершенно разрушенным. Он не был поддержан церковными властями. У Него не оказалось множества последователей. Те последователи, которые были, оказались очень слабые, робкие и рассеялись. Все было против Него. И когда Он был ведом на Голгофу, Он был брошен всеми. Это было самое последнее поражение, которое можно было только себе представить. Ничего более глубокого в смысле неудачи изобразить было невозможно.
Не только не было последователей, но даже женщины шли издалека, близкие женщины, и вы видите прямо, вот они издалека следовали за Ним. Близко не было никого, только Симон Киринеянин, который нес Его крест. А близко были торжествующие фарисеи, тупые палачи, которым было все равно, которые делили Его одежды.
И поистине можно было сказать, в корне задавлено только что начавшееся движение, год или, может быть, три года – это очень малый срок для того, чтобы создать мировую религию. Мы знаем, что Будда проповедовал до глубокой старости и исходил очень много дорог. Христос прошел как молния, как сверхновая на историческом горизонте. Молодой, не получивший ни в ком опоры, никаких санкций. Таким образом, Его историческое уничижение было полным, настолько полным, насколько была полной Его внезапная победа.
Можно сказать, что христианство есть религия смерти, которая тут же сменяется жизнью. И слова апостола Павла, который говорил о себе и о Церкви, впоследствии показывали, насколько исполнилась жизнь Христа в жизни Его учеников: «нас почитают умершими, но вот, мы живы».
Это он говорил уже тогда, и это повторялось постоянно. Постоянно в истории Церкви были невероятные разочарования, и она много раз, казалось, была подавлена, но силой Божией воскресала столько раз, сколько торжествовали над ней ее враги, внешние и внутренние. Причем внешних врагов было, оказывается, гораздо меньше, чем внутренних. Когда читаешь послания апостола Павла, видишь, какие страсти, какие споры, какие распри раздирали Церковь изнутри, какие трудности были в общинах, что иногда апостол сам приходил в отчаяние.
И замечательно, что когда он умер, и когда прошло некоторое время после его кончины, он был забыт, апостол. И в те города, в которых он основал церкви, уже его не помнили, и Церковь исчезла. Многие из тех городов, где были основаны первые общины апостолом Павлом, впоследствии ничего не дали для христианства.
Он проповедовал в основном в Греции, а между тем христианство первых веков не дало знаменитых центров в Греции. Он не проповедовал в Египте апостол Павел, а там развилось христианство более интенсивно.
Мы знаем, что самыми великими церквами после апостольской эпохи были Александрийская египетская, Антиохийская церковь, Иерусалимская, но уже у нее было особое положение.
А в Малой Азии, куда апостол Павел вложил все свои силы, и куда апостол Иоанн после этого вложил все свои силы, она дала меньше.
Но потом она снова воскресла. Вот из этого пепла, который там остался, явились новые учители церкви. В Каппадокии, о которых тогда говорили, что это вообще страна, в которой живут люди самого низкого уровня, а они говорили: «Змея укусила каппадокийца – и подохла».
Так оттуда вышли Василий Великий, Григорий Нисский и другие каппадокийские святители.
В Малой Азии возникали большие духовные движения, как бы на пустом месте, и тем, что непрерывно воскресало.
Тогда, когда ослабевало оно в греческих странах, оно внезапно начинало давать свои плоды в странах славянских языков. Тогда, когда Римская империя была разрушена варварами, слово Церкви стало проникать именно в среду этих самых варваров. Тогда, когда самое драгоценное наследие Римской империи, право, правовое сознание было разрушено вторжением гуннов, готов, галлов. Церковь римская сохранила правовое сознание, была оплотом, замком среди бушующих вод, несущим это римское право, римское понятие о единстве, об ordo, порядке.
Когда на Церковь наступали еретики, бывали моменты, когда, казалось, все будет разрушено. В четвертом веке, в начале четвертого века, когда выступил Арий, дело доходило до того, что почти все епископы перешли на сторону ариан.
И только диакон Афанасий держался за православие, а потом православие вновь торжествует.
Потом приходит опасность обмирщения христиан. Совершается роковое. Императоры становятся христианами. Ну, может быть, для нас это роковое, для тогдашних людей это иначе все выглядит. Я помню, как после войны люди с восторгом встречали открытие церквей и разрешение религии. Я думаю, что большим восторгом встречали дело Константина христиане Римской империи. Но роковое было то, что Константин не дал свободы вероисповедания, а дал Церкви статус государственной религии.
Вернее, сначала он дал свободу вероисповедания, но постепенно все сошлось к этому. Это было закреплено потом другими императорами его преемниками.
Началось ужасное обмирщение Церкви. Если раньше быть христианином значило подвергаться каким-то дискриминационным мерам, быть иногда даже в опасности, это значит, как что-то испытывать трудное в своей жизни. Но теперь, для того, чтобы стать царедворцем, надо было быть обязательно христианином, да еще ревностным. И люди в погоне за чинами, за наживой, за милостью императора стали креститься, посещать храмы, жертвовать на базилики, воздвигать алтари вокруг мощей.
И казалось бы, вот тут-то могут торжествовать язычники, Церковь захлебнется под развалинами собственного здания. И именно тогда в Церкви появляются борцы против этого обмирщения. Беспощадный Иероним, бичующий с желчностью даже римское общество. Иоанн Златоуст, монах на престоле византийских патриархов.
И один за другим эти борцы, которые часто гибнут в неравной битве, они приостанавливают движение. Они все-таки сохраняют в церкви то русло, по которому течет здоровая кровь. А те, которые не могли бороться, уходили в пустыню. Монашество создало тот ковчег, который сохранил дух Церкви в момент затопления ее мирскими силами.
А потом приходят императоры-иконоборцы, приходят византийские императоры, цезаропаписты, которые пытаются задушить Церковь.
Столько раз были случаи, что уже полностью можно было ожидать крушения. И каждый раз Бог посылал Своих пророков и спасал Свой народ.
И, наконец, мы приходим к рубежу средневекового и нового мира. Весь процесс идет очень сложный и очень интересный. Наступает поворотный момент. Воспитанный церковной иерархией народ обретает самостоятельность. Рубеж 15-16 веков. Но церковные деятели иерархии не понимают того, что люди вступают в новую фазу развития. Только отдельные представители духовенства, монашества, вождей церкви понимают это.
Это чувствовал Савонарола, это чувствовал Ян Гус, это чувствовал Мейстер Экхарт, это чувствовали преподобный Сергий и другие, кто возрождал русскую церковь. Наступает новая пора. В целом же, иерархи не поняли, не узнали часа посещения Божия, что мир вступает в иную сферу. И тут начинается драма, катастрофа, отпадение от христианства в языческий ренессанс. Язычество становится более привлекательным, чем христианство.
Но и тут неожиданно Господь не дает погибнуть Церкви. На Западе Он воздвигает реформационные движения, которые, несмотря на свои все крайности, они играют свою существенную роль, они возрождают дух, силу веры.
На Востоке тоже происходят серьезные поиски, но опять приходят темные времена. XVII–XVIII века, когда царит разум, возведенный в степень божества, когда люди вместо духовного ищут материальных оснований для мира, когда ищут они формулы для мира-машины, заражается этим сознание и мыслителей, и широких масс.
Тем не менее, на фоне материализма, энциклопедизма, просветительства, революции, Церковь потихоньку начинает находить новые ключевые, новые источники жизни. Незаметно пробиваются, как ключи. Святой Серафим Саровский и его современник, святой кюре д’Арс во Франции, находят эти ключи, ключи начинают бить. Вольтер, выступая в одном из домов Парижа, говорит: «Через сто лет Библию найдут только у антикваров, как памятник глупости предшествующих поколений».
Проходит сто лет. Именно в этом здании, по иронии судьбы, было основано Всемирное библейское общество, которое распространяло Библию сотнями тысяч экземпляров по всему миру. В то время, когда это общество было основано, немецкий поэт Генрих Гейне написал: «Слушайте голос органа, это вздохи умирающего католицизма».
Между тем этого поэта многие уже теперь забыли, а «вздохи умирающего католицизма», а западная церковь живет и действует, и действует настолько смело и решительно, что не боится вводить свой корабль в самые узкие проливы, проводить над самыми острыми камнями, вызывая самые резкие потрясения своего корабля. Только корабль, управляемый надежным кормчим, способен проходить через такие проливы.
Все думали, что Первый Ватиканский собор окончательно опорочит западную церковь в глазах всего мира. И действительно, слово «католицизм» в эпоху Бисмарка считалось ругательным. Это означало ультрамонтанство, то есть суеверие. Значит, ультрамонтанство – это вера в Папу, живущего за горами.
И именно после этого, после этого как бы позора католической Церкви, когда Пий IX издал свой «Силлабус», в котором он показал себя как достаточным мракобесом и человеком, не понимающим духа времени… казалось, был упадок. Именно после этого Бог посылает той самой Церкви таких пап, которые разом возвращают ей почти средневековый авторитет. И следуют Лев XIII, Пий X, Пий XI и так далее.
Православная Церковь с XVIII века находится под пятой самодержавного государства, которое делает все, чтобы эту Церковь растлить, унизить, сделать своим ручным псом, отравить ее. Главой Церкви объявляется император. Екатерина II пишет, что отныне она является главой Церкви. Священники становятся платными чиновниками государства. Тайны исповеди разрушаются.
Они обязаны доносить о том, что им говорится на исповеди, если это касается государства.
Дети духовенства не пускаются ни в какие учебные заведения, кроме семинарий.
Разрушается вера, потому что насаждается насильно.
У лучших людей XIX века все это вызывало в России крайнее отрицание.
И такие явления, как Толстой, были не случайны.
И только очень тонкие люди, подобно Достоевскому, могли видеть, разглядеть под этими развалинами подлинный дух Церкви, увидеть там свет.
Но мало того, государство, еще державшись одно время внешней христианской формы, потом сбросило эту форму и предстало уже во всей своей красоте без христианской оболочки. И тогда оно уже открыто объявило Церкви войну, сказав, что ей не должно быть на земле.
И Церковь должна была умереть.
Должна была умереть, потому что перед этим ее слишком долго пытали. Подобно тому, как Христос умер так рано, что Пилат даже удивился, потому что Его распятию предшествовали бичевание и муки, и пытки.
Вековое унижение Церкви не позволило, по-видимому, ей перенести всех этих ударов. Она должна была рухнуть. И тем не менее, когда все было истреблено, когда все было оплевано, осмеяно… Я вспоминаю журналы того времени с чудовищными кощунственными карикатурами, сделанными людьми, которые когда-то ходили в храмы, были верующими, с садистским, извращенным наслаждением, они топтали святыню, как только могут делать люди, причастные к святыне. С психологией психопатов и ренегатов, такие художники, как Моор и другие, они делали что-то невообразимое, чего теперь, конечно, уже нет.
Вспомним о карнавалах, которые устраивали в церковных облачениях, когда в фелонях и в митрах плясали на эстрадах. Впоследствии у нас это все, конечно, было запрещено. Но были времена, о которых засвидетельствует и наша литература, когда ходили по улицам, распевая похабные песни с кадилами, заполненными навозом и с митрами катались на коньках. Все это не могло не разрушать Церковь. Больше того, стремление лучшей части духовенства реформировать Церковь привело к обновленчеству с его уродливыми формами и с уродливой установкой.
Конфликт между церковными юрисдикциями. Русская церковь распалась на несколько юрисдикций, враждующих между собой, поносящих друг друга, совсем авторитет ее уронили.
Внутри все разрушалось, снаружи все билось, были закрыты все учебные заведения, постепенно закрывались все храмы, Церковь была изгнана из школ, не было ни литературы, ни просвещения, прекратилось издание Священного Писания и религиозной литературы. Всякая активная проповедь каралась сурово и беспощадно. Земля была выжжена.
Гроб был готов, камень был привален, и стража была приставлена. Но удивительно то, что после этого Церковь снова ожила. Я помню, как это происходило после войны, когда всего сто храмов было на всей территории Союза. И только разрешили открыть, как сразу подали прошение 25 тысяч общин о том, чтобы им разрешили открыть храм. Помню те толпы народа, которые повалили в Елохово, в Лавру, открывшуюся, хотя в ней в это время находились какие-то учебные заведения, общежития. Едва храм открылся, площадь была запружена народом.
Люди стремились к Богу, хотя иерархия, духовенство в то время ничего не могли дать им. Не было ни подготовленных священников, не было достаточного количества епископов, ничего не было, чтобы можно было. Это просто были открытые храмы, где совершалась литургия, больше ничего.
На Западе была другая опасность.
Материализм практически, погоня за комфортом, шум, треск, взбесившаяся цивилизация, которую хорошо можно себе представить, просмотрев посмертный фильм Ромма «И все-таки я верю», кажется, он так назывался. Эта взбесившаяся цивилизация является столь же существенной опасностью, врагом. И вот именно там, где она больше всего торжествует, там возникают новые движения. Католические пятидесятники, движение сынов Божиих, учеников Иисуса, Jesus Revolution.
Все время где-то возникают очаги новой духовности. Каждый раз, когда гроб закрыт, завален и опечатан, новый взрыв, и снова спрашивает ангел: «Что вы ищете Живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес».
К этому дню пасхальному мы все готовились, каждый в силу своей возможности, готовились воздержанием, молитвой, чтением. В общем, старались как-то это время использовать для углубления своей духовной жизни. К сожалению, иногда бывает так, что с наступлением праздника мы все это ослабляем и потом невольно катимся назад. Но не нужно забывать, что Пасха – это не конец, а только начало.
Начало призыва. Господь потом призывает учеников. Приближается праздник Пятидесятницы, сошествия Духа Божия, Которого Он посылает на каждого из нас. Значит, к этому мы тоже должны готовиться – готовиться к этому дню Пятидесятницы не менее серьезно. Если в это время нет тех правил пищевых и так далее, то здесь должны быть введены столь же усиленные и молитвы, и чтения, упражнения, и совместные беседы. Все идет на подготовку праздника Пятидесятницы.
Со временем я просто дам, я думаю, что надо будет составить…