И явление Христа с самого начала было осуществлением надежды. С самого начала евангельская история связана для нас с катастрофой, из которой рождается победа, разочарование, упадок, уныние, растерянность и вдруг неожиданное действие чудесной силы Божьей.
В этом удивительное отличие христианства и жизни самого Христа на земле от всех священных событий и историй мира. Потому что здесь восхождение, казалось бы, какому-то венцу, и вдруг провал и катастрофа полная. Так что ученики, оставившись его, бежали, так что один его предал, другой от него отказался, остальные не хотели ему никак помочь. И церковь с самого начала была подавлена. И римский историк Татсет, изображая историю возникновения христианства, один из первых внехристианских свидетелей, он писал так, что основатель этого суеверия был нефта Христос, распятый в Репонтии Пилате, и подавленная на время суеверия, однако, все равно вспыхнула.
Христианство было тем, что было подавлено в зародыши, но вспыхнуло и воскресло. Вернее, я выразил здесь не точно. Это не христианство, а Христос. Они неотделимы. Бога человек, явившийся в мир, вошел в мир, выражаясь по-человечески, с риском испытать все самое худшее, что есть в этом мире. Этот риск был почти фатальным, потому что мир таков, что он обращается против доброго всеми своими разрушительными и сокрушительными силами.
Поэтому Боговоплощение было почти наверняка богостраданием.
И вот здесь Христос не только повторил судьбу гонимых пророков, но Он как бы сошел на самое дно, в самый ад уничижения тем, что дело Его оказалось совершенно разрушенным. Он не был поддержан церковными властями. У Него не оказалось множества последователей. Те последователи, которые были, оказались очень слабые, робкие и растеялись. Все было против него. И когда он был ведом на Голгофу, он был брошен в тени. Это было самое последнее поражение, которое можно было только себе представить.
ничего более глубокого в смысле неудачи изобразить было невозможно.
Не только не было последователей, но даже женщины шли издалека, близкие женщины, и вы видите прямо, вот они издалека следовали за ним. Близко не было никого, только Стимон Киреневский, который у него крест. А близко были торжествующие афтереи, тупые палачи, которым было все равно, которые делились в его одежду.
И поистине можно было сказать, в корне задавно только что начавшееся движение, год или может быть три года,
это очень малый срок для того, чтобы создать мировую религию. Мы знаем, что Будда проповедовал глубокой старости и обходил очень много дорог. Христос прошел как молния сверхнов на историческом горизонте. Молодой, не получивший ни в коем опоры, ни каких санк. Таким образом, его историческое уничижение было полным, настолько полным, насколько была полная его внезапная победа.
Можно сказать, что христианство есть в религии смерти, которая тут же сменяется жизнью. И слова апостола Павла, который говорил о себе и о церкви,
последствия показывали, насколько исполнилась жизнь Христа в жизни его учеников. Нас почитали мертвыми, говорит апостол, но вот мы живы.
Это он говорил уже тогда, и это повторялось постоянно. Постоянно в истории церкви были невероятные разочарования, и она много раз, казалось, была подавлена, Но силой Божией воскресала столько раз, сколько торжествовали на дне ее враги, внешние и внутренние. Причем внешних врагов было, оказывается, гораздо меньше, чем внутренних. Когда читаясь послание апостола Павла, видишь, какие страсти, какие споры, какие распри раздирали церковь изнутри, какие трудности были в общинах, что иногда апостол сам приходил в отчаянии.
И замечательно, что когда он умер, и когда прошло некоторое время после его прохождения, Он был забыт, апостол. И в те города, в которых он основал церкви, уже его не помнили, и церковь исчезла. Многие из тех городов, где были основаны первые общины апостолы Павлов, впоследствии ничего не дали для христиан.
Он пропал в основном в Греции, а между тем христианство первое, оно не дало знаменитых центров Греции. Он не проповедовал в Египте апостол Павел, а там развелось христианство более интенсивно.
Мы знаем, что самыми великими церквами после апостольской эпохи были Александрийская египетская, Антиосийская церковь, Иерусалимская, но уже у нее было особое положение.
А в Малой Азии, куда апостол Павел вложил все свои силы, и куда апостол Иоанн после этого вложил все свои силы, она дала меньше.
Но потом она снова воскресла. Вот из этого пепла, который там остался, явились новые учители церкви. В Каппадокии, о которых тогда говорили, что это вообще страна, в которой живут люди самого низкого уровня, а они говорили, что змея укусила, но Каппадокийцы и подох.
Так оттуда вышли Василий Великий, Григорий Низкий и другие. кападокийские святители.
В Малой Азии возникали большие духовные движения, как бы на пустом месте, без тем, что непрерывно воскресало.
Тогда, когда ослабевало оно в греческих странах, оно внезапно начинало давать свои плоды в странах славянских языков. Тогда, когда Римская империя была разрушена варварами, слово церкви
стало проникать именно в среду этих самых варваров. Тогда, когда самое драгоценное наследие Римской империи, право,
правовое сознание было разрушено вторжением гуннов, готтов, галлов. Церковь римская сохранила правовое сознание, была оплотом, замком среди бушующих вод, несущим это римское право, римское понятие о единстве, об ордох порядке.
Когда на церковь наступали еретики, бывали моменты, когда, казалось, все будет разрушено. В четвертом веке, в начале четвертого века, когда выступил Арий,
дело доходило до того, что почти все епископы передались на сторону Ариан.
И только дьякон Афанасий держался за православие, а потом православие вновь торжествует.
Потом приходит опасность о миршлении христиан. Совершается роковое. Императоры становятся христианами. Ну, может быть, для нас это роковое, для тогдашних людей это иначе все выглядит. Я помню, как после войны люди с восторгом встречали открытие церквей и разрешение религии. Я думаю, что большим восторгом встречали дело Константина христиане Римской империи. Но роковое было то, что Константин не дал свободы вероисповедания, а дал церкви статус государственной религии.
Вернее, сначала он дал свободу вероисповедания, но постепенно все сошлось к этому. Это было закреплено потом другими императорами его приемниками.
Началось ужасное омершление церкви. Если раньше быть христианином, значит подвергаться каким-то дискриминационным мерам, быть иногда даже в опасности, это значит, как что-то испытывать трудное в своей жизни. Но теперь, для того, чтобы стать средворцем, надо было быть обязательно христианином, да еще ревностным. И люди в погоне за чинами, за наживой, за милостью императора стали креститься, посещать храмы, жертвовать на базирике, воздвигать алтари вокруг мощей.
И казалось бы, вот тут-то могут торжествовать язычники, церковь захлебнется под развалинами собственного здания. И именно тогда в церкви появляются борцы против этого миршлюзия. Беспощадный Иероним, бичующий в желчности даже римское общество. Иоанн Златоуст, монах на престоле византийских патриархов.
И один за другим эти борцы, которые часто гибнут в неравной битве, они приостанавливают движение. Они все-таки сохраняют в церкви то русло, по которому течет здоровая кровь. А те, которые не могли бороться, уходили в пустыню. Монашество создало тот ковчег, который сохранил дух церкви в момент затопления ее мирскими силами.
А потом приходят императоры иконоборцы, приходят византийские императоры, цезаропописты, которые пытаются задушить церковь.
Столько раз были случаи, что уже полностью можно было ожидать крушения. И каждый раз Бог посылал своих пророков и спасал свой народ.
И, наконец, мы приходим к рубежу нового и средневекового мира. Весь процесс идет очень сложный и очень интересный. Остановимся на них, на него. Наступает поворотный момент. Воспитанный церковной герархий народ обретает самостоятельность. Рубеж 15-16 веков. Но церковные деятели герархии не понимают того, что люди вступают в новую фазу развития. Только отдельные представители духовенства, монашества, вождей церкви понимают это.
Это чувствовал Савонарова, это чувствовал Ян Гусс, это чувствовал Мейстер Экхарт, это чувствовали преподобные Сергий и другие, кто возрождали русскую церковь. Наступает новая пора. В целом же, иерархи не поняли, не узнали часа посещения Божия, что мир вступает в иную сферу. И тут начинается драма, катастрофа, отпадение от христианства в языческий ренессанс. Язычество становится более привлекательным, чем христианство.
Но и тут неожиданно Господь не дает погибнуть церкви. На Западе Он воздвигает реформационные движения, которые, несмотря на свои все крайности, Они играют свою существенную роль, они возрождают дух, силу веры.
На Востоке тоже происходят серьезные поиски, но опять приходят темные времена. 17-18 век, когда царит разум, возведенный в степень божества, когда люди вместо духовного ищут материальных оснований для мира, когда ищут они формулы для мира машины, заражается этим сознание и мыслителей, и широких масс.
Тем не менее, на фоне материализма, энциклопедизма, просветительства, революции, церковь потихоньку начинает находить новые ключевые, новые источники жизни. Незаметный, покаясь, как ключи. Святой Серафим Саровский и его современник, святой Кюре Дарс во Франции, в Ролильна, находят эти ключи, ключи начинают бить. Вольтер, выступая в одном из домов Парижа, говорит, через сто лет Библию найдут только антиквары, как памятник глупости предшествующей поколении.
Проходит сто лет. Именно в этом здании, по иронии судьбы, было основано общество библейское всемирное, которое распространяло Библию сотни тысяч экземпляров по всему миру. В то время, когда это общество было основано, немецкий поэт Генри Гайен написал «Слушайте голос органа, это вздохи умирающего католицизма».
Между чем, а в этом поэте многие уже теперь забыли, я вздох их умирающего кафолицизма, а западная церковь живет и действует, и действует настолько смело и решительно, что не боится вводить свой корабль в самые узкие проливы, проводить над самыми острыми камнями, вызывая самые резкие потрясения своего корабля. Только корабль, управляемый надежным коронщиком, способен проходить через такие пролины.
Все думали, что Первый Ватиканский собор окончательно опорочит западную церковь в глазах всего мира. И действительно, слово «католицизм» в эпоху Бисмарка считалось ругательным. Это означало ультрамонтанство, то есть суеверие. Значит, ультрамонтанство – это вера в Папу, живущую за горами.
И именно после этого, после этого как бы позора католической церкви, когда Пи IX издал силабус свой, в котором он показал себя как достаточный мракобес И человек, не понимающий духа времени, как-то слеп был упадет. Именно после этого Бог посылает той самой церкви таких пап, которые разом возвращают ей почти средневековый авторитет. И следует Лев XIII, Пи X, Пи XI и так же.
Православная церковь с XVIII века находится под пятой самодержавного государства, которая делает все, чтобы эту церковь растлить, унизить, сделать своим ручным псом, отравить ее. Главой церкви объявляется император. Екатерина II пишет, что отныне она является главой церкви. Священники становятся платными чиновниками государства. Тайны исповеди разрушаются.
Они обязаны доносить о том, что им говорится на исповеди, если это касается государства.
Дети духовенства не пускаются ни в какие учебные заведения, кроме семинарий.
Разрушается вера, потому что насаждается насильно.
У лучших людей 19 века все это вызывало в России крайнее отрицание.
И такие явления, как Толстой, были не случайны.
И только очень тонкие люди, подобно Стоевскому, могли видеть, разглядеть под этими развалинами подлинный дух церкви, увидеть там свет
Но мало того, государство, еще державшись одно время внешней христианской формы, потом сбросило эту форму и предстало уже во всей своей красоте без христианской оболочки. И тогда она уже открыто объявила церкви войну, сказав, что ей не должно быть на земле.
И церковь должна была умереть.
Должна была умереть, потому что перед этим ее слишком долго пытали. Подобно тому, как Христос умер так рано, что Пилат даже удивился. Он умер, потому что его распятие предшествовало бичевание и муки и пытки.
Вековое унижение церкви не позволило, по-видимому, ей перенести всех этих ударов Она должна была рухнуть И тем не менее,
когда все было истреблено, когда все было оплевано, осмеяно Я вспоминаю журналы того времени с чудовищными кощустными карикатурами Сделаны людьми, которые когда-то ходили в храмы, были верующими, с садистическим наслаждением извращенным, они топтали святыню, как только могут делать люди, причастные к святыне. С психологией психопат и ренегатор, такие художники, как Моор и другие, они делали что-то невообразимое, чего теперь, конечно, уже нет.
Вспомним о карнавалах, которые устраивали в церковных облачениях Когда в филонях и в митрах плясали на эстрадах Впоследствии у нас это все, конечно, было запрещено Но были времена, о которых засвидетельствует и наша литература когда ходили по улицам, распевая похабные песни с кадилами заполненным навозом и с митрами катались на коньках. Все это не могло не разрушать церковь. Больше того, стремление лучшей части духовенства реформировать церковь привело к обновленчеству с его уродливыми формами и с уродливой установкой.
Конфликт между церковными юрисдикциями. Русская церковь распалась на несколько юрисдикций, враждующих мир собой, поносящих друг друга, совсем авторитет ее воронили.
Внутри все разрушалось, снаружи все билось, были закрыты все учебные заведения, постепенно закрывались все храмы, церковь была изгнана из школ, не было ни литературы, ни просвещения, прекратилось издание священного писания и религиозной литературы, Всякая активная проповедь каралась сурово и беспощадно. Земля была выжжена.
Грог был готов, камень был завален и стража была приставлена. Но удивительно то, что после этого церковь снова ожила. Я помню, как это происходило после войны, когда всего сто храмов было на всей территории Союза. И только разрешили открыть, как сразу подали прошение 25 тысяч общин о том, чтобы им разрешили открыть храм. Помню те толпы народа, которые повалили в Елохово, в Лавру, открывшуюся, в которой в это время находились какие-то учебные заведения, общежития. Один храм открылся, площадь была запружена народом.
Люди стремились к Богу, хотя иерархия, духовенцы в то время ничего не могли дать им. Не было ни подготовленных священников, ни было недостаточного количества епископов, ничего не было, чтобы можно было. Это просто были открытые храмы, где совершалось латургия, больше ничего.
На Западе была другая опасность.
Материализм практически, погоня за комфортом, шум, трес, взбесившаяся цивилизация, которая хорошо может себе представить, просмотрев фильм посмертный Рома, и все-таки я верю, кажется, он так назывался. Эта взбесившаяся цивилизация является столь же существенной опасностью врагом. И вот именно там, где она больше всего торжествует, там возникают новые движения. Католических Пятидесятник, движения сыновей Божих, учеников Иисуса, Джизус Революшн.
Все время где-то возникают очаги новой духовности. Каждый раз, когда гроб закрыт, завален и опечатан, новый взрыв, и снова спрашивает ангел, Что вы его ищете среди мертвых? Он восстал, его здесь нет.
К этому дню пасхальному мы все готовились, каждый в силу своей возможности, готовились воздержанием, молитвой, чтением. В общем, старались как-то это время использовать для углубления своей духовной жизни. К сожалению, иногда бывает так, что с наступлением праздника мы все это ослабляем и потом невольно катимся назад. Но не нужно забывать, что Пасха это не конец, а только начало.
Начало призыва. Господь потом призывает учеников. Приближается праздник Пятидесятницы Духа Божия, который Он посылает на каждого из нас. Значит, к этому мы тоже должны готовиться. готовиться к этому Дню Пятидесятницы не менее серьезно. Если в это время нет тех правил пищевых и так далее, то здесь должны быть введены столь же усиленные и молитвы, и чтения, упражнения, и совместные беседы. Все идет на подготовку праздника Пятидесятницы.
Со временем я просто дам, я думаю, что надо будет составить