Вот проблема веры или спасения. В Евангелии от Марка написано: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет». А в другом месте Евангелия написано, что «Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден».
Вот возникает вопрос, кто же верующий? У пророка Иоиля сказано: «Всякий, кто призовет имя Господне, спасется». И с другой стороны, Марк, вроде бы, это тоже такие верующие.
«Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы», так сказать. По этому критерию вообще мало кто верующий. Мы, по крайней мере, вряд ли таковы.
В общем, кто же тогда спасется? И как быть в связи с этим, что есть проблема и анонимных христиан, кто не крещен и формально является неверующим, а кто является верующим формально, но не живет по вере и так далее. Вот так, кто верующий, кто спасется. Дело в том, что здесь есть одна проблема, которая не должна быть упущена: в Евангелии отнюдь не все расставлено по своим местам. Остается большое место для тайны, для вопроса. И сказать, что Евангелие нам предлагает точную научную дефиницию, определяющую, кто спасется, это, пожалуй, было бы просто клеветой на Слово Божие. И надо понять, что имел в виду Христос, когда Он говорил, верующий будет сопровождать тот и тот. Но самое главное, что здесь надо учитывать, когда мы говорим о спасении человека, то нам кажется, что речь идет обязательно просто о его эсхатологической судьбе: человек умер, каждый умрет, либо он попадает в благое бытие, в рай, либо он попадает в дурное тоже бытие, в ад. Значит, тот, кто попал в дурное бытие, тот погиб, кто попал в благое, спасся. Я думаю, что такое воззрение, оно упрощает всю картину. Во-первых, у нас нет никакого основания переносить саму тайну спасения в эсхатологию личную человека.
Потому что спасение — это нечто совершенно актуальное. Когда Господь пришел к Закхею, Он сказал: «Днесь спасение дому сему». Он не сказал, что Закхей умрет и тогда спасется.
Он сказал: «Днесь, сегодня здесь». И неоднократно надо это сказать. Поэтому этот вопрос надо поставить во главу угла.
И спасение, хотя само по себе вот это выражение, само слово это, носит как бы негативный характер, спасение от чего-то, от какого-то бедствия, от какого-то несчастья. Мы можем говорить о спасении от мирового зла, но на самом деле негативное определение является определением далеко не достаточным. На самом деле спасение есть подлинная жизнь человека, его общение с Божественным, в его реализации себя. Поэтому это может прийти к человеку здесь и теперь. Вспомните, как говорит апостол: «спасаемые» — он говорит о спасаемых как ныне живущих. Это вовсе не значит, что эти люди не могут потом впасть там в грех и что-то еще, это люди, которые переживают жизнь в Боге сегодня. Значит, когда Господь говорит о том, кто будет иметь жизнь вечную, Он опять-таки не имеет в виду только эсхатологию. То есть только посмертное бытие.
А имеет в виду вот жизнь здесь. «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». То есть вера и спасение оказываются тождественными.
Поскольку настоящая вера, это такое состояние человеческого бытия, когда мы близки к Богу. Не наше убеждение религиозное. Это не то.
А это вот то состояние, которое и человек религиозно убеждён, и исповедующий религиозное мировоззрение, может переживать состояние неверия и состояние веры. Состояние неверия будет заключаться во внутреннем удалении от Бога. Состояние веры — внутреннее приближение.
И по существу за это мы боремся, к этому стремимся. И это неразделимые вещи. Поэтому Господь говорит, кто будет веровать, он будет спасён.
Это не последовательный акт. Начал он создавать веру, потом за это через 20-30-60 лет он получает спасение на том свете. А это то, что мы получаем сразу в результате нашей веры. Чем больше он обретает веру… Уже спасен. И когда Господь говорит о спасении от болезни, это на самом деле знаменует то, что человек, имеющий веру, он какой-то частью существа уже принадлежит другому миру, где нет болезни, где нет сатаны. Всякое нарушение природной гармонии есть сатанинское действие. И поэтому Христос, когда говорил о женщине больной, Он говорил: «дочь Авраамову, которую связал сатана», значит, Он говорит, что зло природное.
Так вот, кто хоть на миг вырывается из него, он уже принадлежит другому миру. И наша задача — жить таким образом. Ну, вы скажете, так может жить только мечтатель, отрешенный человек, и человек нет ни рассего.
Да, в общем, да. Что же тогда, спасение для нас невозможно? Возможно, потому что кроме наших усилий жить в Боге, есть еще и Его усилие привлечь нас к Себе. И при этом на вопрос учеников, испуганный вопрос, «Кто же может спастись?» — «Человекам это невозможно, Богу же все возможно».
Он говорит в ответ на их вопрос, связанный с богатым юношей. Очень знаменательно. Когда Он говорит: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши…»
А они ужасаются, можно подумать, что у них были большие богатства. Нет, но они поняли его. Они прекрасно поняли, о чем идет речь.
О любой страсти, которая является препятствием. Они поняли, что они могут иметь это богатство, даже будучи бедными людьми. И поняли, что человеку расстаться с этим очень трудно.
И следует нам, пути нет вперед. И тогда они задали этот вопрос. Он ответил, что Богу-то возможно.
Значит, спасение является не актом самовозвышения человека до уровня жизни с Богом, а это есть акт спасения идущего от Бога, который отвечает человеку. Это есть богочеловеческий процесс, ради которого все и существует. Потому что это есть единственная настоящая живая жизнь.
Иначе это жизнь насекомых, жизнь гусеницы, жизнь бессознательного существа, жизнь человека, который вечно гоняется за призраком. Поэтому я еще раз подчеркиваю, что вера это совсем не мировоззрение и убеждение. Хотя мы иногда так говорим, но речи, книги. Но вот подлинно, что имеет описание, это... И оно тоже действенно уже спасает. То есть вера уже, по себе, не просто... Она оплачивается. Она сама по себе. Она, так сказать... Вот. И именно поэтому мы говорим, что вера это дар. Именно вот эта вера. Не в том смысле, что мы достигли христианское мировоззрение размышлением, разговором с людьми, самим собой и так далее. Это совсем другое. А вот дар Божий, вот то состояние души, которое нас делает.
Вот это есть уже благодать, благо, которое дано нам даром. Да? Ну, тут что-то попозже, может, у кальвинистов там, у Лютера, что там, нет, чьё там, что-то, своими силами или кальвинизм. Но тут есть разница. Почти, только либо дана благодать, либо ее нет. И что, как-то не бесит уже? Ну, конечно, в этом мировоззрении кальвинистском есть элемент какой-то мрачности, который нам трудно в Евангелии найти. Это детерминизма жуткого? Да, нет.
Поэтому вот Бог и Отец Иисуса Христа не может быть вот таким, каким его рисует кальвинистская идеология. Всегда есть взаимосвязь. Вопрос это стоял раньше Кальвина. Он стоял, когда некий монах Пелагий, искушенный в аскезе, сказал, что благодать только как бы содействует нашим усилиям, а усилия все наши целиком. Ну, как аскет, он, как мог говорить, ориентироваться в своей практике. Блаженный Августин из своего, когда Бог его за уши буквально вытянул из болота, говорил, наши усилия ничего не стоят, все благодать.
Но церковь клонилась к мысли Иоанна Кассиана Римлянина, который около того времени предложил как бы среднюю богочеловеческую работу, что действуют оба фактора. И усилие человека, и божественная благодать. Сама модель их взаимопроникновения установлена быть не может, потому что она всегда индивидуальна, всегда это все очень тонко.
Мы не можем так грубо это построить, что столько-то процентов, Божества, столько-то процентов человека, это было бы просто невозможно. Я, может, задал тот же вопрос, что апостолы, но в связи с тем, что некоторые места, некоторые смущают, я знаю, это как-то служит искушением. Вот насчет того, «кто будет веровать и креститься, спасен будет». Да, да. Это имя Господне. Да, значит, теперь в отношении, значит, крестится. Вот кто будет веровать и креститься. Тут очень важная такая тонкость.
Для Христа, в Его устах. Вот слово «креститься» означало не просто формальное вступление в какую-то партию, секту, а означало некое действие, что не будет просто вот, будет готов идти за Богом, но и действительно пойдет.
Потому что крещение означало, как бы шаг. То есть кто будет практикующим, как бы, христианином? Ну, а практикующий, конечно, сюда входит и соблюдение заповедей. А призывание именно Господня просто, только советский Господний говорит право. Дело в том, что здесь просто ошибка перевода. Если вы возьмете книгу Бытия, там будет сказано, что в одно из древнейших времен, при одном из древнейших патриархов, стали призывать имя Господа. Поклоняться Ему с этим именем, вот что это значит.
И всякий, кто призовет имя Господне, это значит тот, кто чтит Бога. А чтит, естественно, и практически, а не просто... Не просто какой-то формулы, так сказать, призывание Бога, иначе это магия просто.
Нет, это совершенно. Я помню, человек, который просто механически, иначе все было бы просто волшебным. Ну, здесь же... Такая даже отрасль и имя Божие. Да, да. Чтобы не в самом содержится, как-то спасительные силы. Вот маленькая рекомендация. Когда вот такие места неясны, возьмите симфонию. И посмотрите, вот призовет.
Вы видите сразу в контексте, что призывать имя это значит почитать Бога. А имя это вообще сам Бог. Это вовсе не имя. Я понимаю, но я специально привел несколько цитат, потому что они в целом дают. Значит, очень, поэтому русские издания западных сейчас, ставятся параллельные места. Это не случайно. Это в помощь тем, у кого нет симфоний. Но лучше пользоваться ими. Что-то насчет крещения. Тоже надо добавить на внимание, крещение до Креста Господня вообще. Уже крещение. Как бы слово «крест», которого еще нет. Baptize по-английски, baptême по-французски, по-итальянски, сказали, все это происходит от греческого слова «баптизма», которое в Новом Завете. Греческое слово «баптизма» означает «омывать», «погружать». Оно происходит в Древней Руси, от вела, омовения, которое тоже означает, вон.
В Древней Руси слово «крещение» возникло уже конкретно в связи с принятием креста, христианства. Это будет христианизация, крещение, христианизация. И это слово заменило просторещившим всюду сам акт баптизма.
И потом уже, когда стали переводить на языки, то это слово уже вошло. Иоанн Креститель, ничего вообще. Я уже вернуться не буду. Я просто психологически не могу сказать. Жан-Батист по-французски.
Жан-Батист, да. Конечно. И, скажем, есть какая-то английская книжка про Иоанна Крестителя и его учеников.
И называют историю баптистского движения. Кто не понимает это? Движение баптиста в Палестине.
Ахан. Крещальник. И еще вопрос, как все-таки следует понимать пресуществление хлеба и вина? Мы делаем это с реальной плотью, кровью Христа, или это надо понимать символически? Понимаете, первое, с чего мы должны исходить, это из синонима словосочетания. Плоть и кровь. Плоть и кровь это не просто перечисление двух явлений этого мира. Это совсем другое.
Вспомните, Вспомните, Матфей, 16, 17: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это». Плоть и кровь это конкретное существо, человек.
Это синоним конкретного существа, ибо плоть это его видимое тело, а кровь это его душа. Потому что кровь обозначала душу.
Поэтому кровь запрещалось употреблять в пищу, потому что она считалась носительницей жизненной силы. Ну просто кровь вытекла и конец судьбы. Поэтому словосочетание «плоть и кровь» означает «человек».
И когда Христос говорил о Себе: «Это Моя плоть и кровь», то Он говорил, что вот это Мое присутствие, Мое реальное присутствие. А в Его жизни воплощение Божественного происходило сокровенно. И когда Он говорил о Себе такие таинственные вещи, то далеко не всем было до воскресенья ясно, о чем Он говорит. На самом деле Его пребывание в мире продолжается, и Он захотел, чтобы это пребывание осуществлялось не в каком-то отдельном человеке, а в Церкви, в общине верующих: «Я с вами во все дни до скончания века».
Значит, реальное воплощение Христа, продолжающееся в жизни, совершается в общине. И вот тут Он захотел, чтобы символом объединения в общину была Чаша Евхаристическая. Поэтому, безусловно, эта Чаша и есть Христос объединяющий.
Он здесь невидимо присутствует, продолжая тайные вещи. Мы не должны материалистически толковать. Но не должны, я думаю, пускаться в такие дебри философских умозрений, как с подъема среди них. Что даже есть тема. Я не думаю, что есть. Но в арамейском языке вообще такого нет. Есть. Там нет этой связки. Поэтому спорили о сущности, о транссубстанциации, это все домыслы человеческого разума о тайне. А тайна есть в том, что Он присутствует, когда Он сказал: «Вот это Моя плоть и кровь, это Я здесь присутствую». И это повалительное воспоминание. А надо сказать, что воспоминание на пасхальной трапезе было мистическим, это не было просто за здравие кого-то помянуть.
А в традиционных сказаниях говорилось, что кто молится в день исхода из Египта, он тоже совершает исход из Египта. Каждый повторяет себе, что здесь временное прорывается в надвременное. Прорывается в надвременное.
И здесь так и в Евхаристии Христос приходит к нам, как Он обещал. И то, что было в 30-м году нашей эры становится актуальным в любой Евхаристии, где собраны верные. Вы скажете, почему Он захотел взять именно трапезу?
Ну, грубо говоря, захотел, значит, Он знал почему. Я думаю, что мы можем понять, почему Он связал Свое присутствие именно с трапезой. Потому что трапеза есть символ единения людей.
Конечно, это восходит еще и к жертвенной символике, а как вы помните, жертва тоже была трапезой. И это уже было прототипом, прототипом Иисусства и КСК. Остальное, я думаю, все относится к области человеческих домыслов. Когда я говорил, что реально присутствует, я не точно выразился, я имел ввиду именно это слишком материалистическое толкование, которое даже в богословских трудах встречается. Понимаете, вот буквально это предусмотрение. Мы всегда можем сказать по этому поводу, что благоговейно относясь к святой Чаше, мы не дерзаем ходить в ту область, в которой мы не имеем возможности иметь здравой святыни. Что тут, откуда мы знаем? В какой там нересом мечту?
Да, это святыня, это Таинство, Его присутствие. А что можно измерять, взвешивать святыню, или решать проблемы, как средневековые теологи, которые решали вопрос, что если святую гостию съест мышь, то что будет? Да ничего не будет. Они решили. Это казуистика. Она выясняла. А есть ли? А есть ли? А есть ли? Да ничего. Потому что не с мышами Господь заключил завет, а с человеком. Ведь тут же важно, что присутствуют две стороны, человеческая и Божественная.
А если человек так небрежно относится к святым Тайнам, что мыши могут есть святые Дары, то, конечно, Бог отходит. Да, ну, умер и шарик. Я думаю, что, понимаете, теология в том-то и наука, где она не по-корной, но она все-таки не должна… Она должна быть скромной, такой же скромной, как хотя бы физика или химия. Потому что она может говорить о том, что открыто, или о том, что можно из этого открытого вывести путем мышления какого-то. Но все остальное — это домыслы. То, что не открыто. То, что нельзя вывести... Нельзя проанализировать тайну. Нельзя стать тайной, а она не взяла тайну.
Не зря. Если бы можно было, нам бы объяснили. Вот примерно так.