Вот проблема веры или спасения. В Евангелии от Марка написано, кто будет веровать и оститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет. А в другом месте Евангелие написано, что верующие на суд не пекают, а не верующие уже осужден.
Вот возникает вопрос, кто же верующий? У Иоида, значит, сказанного пророка, всякий, кто призовет имя Господня, спасется. И с другой стороны, Марк, вроде бы, это тоже такие верующие.
У верующих же будут сопровождаться сии знамени. Они именем моим будут избранять десов, будут говорить новыми языками, будут брать змей. Если что, смертоносный выпейнет, не повредит.
Им подложат руки на больных, они будут здоровы, так сказать. По этому критерию вообще мало кто верующий. Мы, по крайней мере, вряд ли таковы.
В общем, кто же тогда спасется? И как быть в связи с этим, что есть проблема и анонимных христиан, кто не крещен и формально является неверующим, а кто является верующим формально, но не живет по вере и так далее. Вот так, кто верующий, кто спасется. Дело в том, что здесь есть одна проблема, которая не должна быть упущена. в Евангелии отнюдь не все расставлено по своим местам. Остается большое место для тайны, для вопроса. И сказать, что Евангелие нам предлагает точную научную дефиницию, определяющую, кто спасется, это, пожалуй, было бы просто креветой на Слово Божие. И надо понять, что имел в виду Евангелие, когда он говорил, верующий будет сопровождать тот и тот. Но самое главное, что здесь надо учитывать, когда мы говорим о спасении человека, то нам кажется, что речь идет обязательно просто о его эстетологической судьбе. человек умер, каждый умрет, либо он попадает в благое бытие, в рай, либо он попадает в дурное тоже бытие, в ад. Значит, тот, кто попал в дурное бытие, тот погиб, кто попал в благое, спас. Я думаю, что такое воззрение, оно упрощает всю картину. Во-первых, у нас нет никакого переносить саму тайну спасения в эсхатологию личную человека.
Потому что спасение - это нечто совершенно актуальное. Когда Господь пришел к Закхею, Он сказал: «Днесь спасение дома сегодня». Он не сказал, что Закхе умрет, и тогда он спасет.
Он сказал: «Днесь, сегодня здесь». И неоднократно надо это сказать. Поэтому этот вопрос надо поставить во главу угла.
И спасение, хотя само по себе вот это выражение, само слово это, носит как бы негативный характер, спасение от чего-то, от какого-то бедствия, от какого-то несчастья. Мы можем говорить о спасении от мирового зла, но на самом деле негативное определение является определением далеко не достаточно на самом деле спасение есть подлинная жизнь человек подлинная жизнь человека его общение с божественным в его реализации себя поэтому это может прийти к человеку здесь и теперь вспомнить как говорит апостол а спасенный он говорит о спасенных как ныне живущий это вовсе не значит что эти люди не могут потом в пояс там грех и что-то еще это люди которые переживают жизнь боги сегодня значит когда господь говорит о том кто будет иметь жизнь вечную, он опять-таки не имеет в виду только сфотологию. То есть только посмертное бытие.
А имеет в виду вот жизнь здесь. Сияние и жизнь вечную. Он говорит, что мы веровали в Бога и в того, кто послал отцом в Иисуса Христа. Вот она есть жизнь вечную. То есть вера и спасение оказывается тождественным.
Поскольку настоящая вера, это такое состояние человеческого бытия, когда мы близки к Богу. Не наше убеждение религиозное. Это не то.
А это вот то состояние, которое и человек религиозно убеждён, и исповедующий религиозный мировоззрение, может переживать состояние неверия и состояние веры. Состояние веры будет заключаться в внутреннем удалении от Бога. Состояние веры — внутреннее приближение.
И по существу за это мы боремся, к этому стремимся. И это неразделимые вещи. Поэтому Господь говорит, кто будет веровать, он будет спасён.
Это не последовательный акт. Начал он создавать веру, потом за это через 20-30-60 лет он получает спасение на том свете. а это то, что мы получаем сразу в результате нашей веры. Чем больше он часто брает веру, к войску в Господь. Уже спасли. И когда Господь говорит о спасении от болезни, это на самом деле знаменует то, что человек, имеющий веру, он какой-то частью существа уже принадлежит другому миру, где нет болезни, где нет сатаны. Всякое нарушение природной гармонии есть сатанинское действие. И поэтому Христос, когда говорил о женщине больной, он говорил, что дочь Аврааму, которая связала с сатаном, значит, он говорит, что зло природное.
Так вот, кто хоть на миг вырывается из него, он уже принесет другому миру. И наша задача — жить таким образом. Ну, вы скажете, так может жить только мечтатель, отрешенный человек, и человек нет ни рассего.
Да, в общем, да. Что же тогда, спасение для нас невозможно? Возможно, потому что кроме наших усилий жить в Боге, есть еще и его усилие привлечь нас к себе, И при этом на вопрос учеников, испуганный вопрос, кто же может спасти, что присосать вещами, у человека невозможно, по Богу, все.
Он говорит в ответ на их вопрос, связанный с богатым юношей. Очень знаменательно. Когда он говорит, что легче, как было пройти, выговоря, ну что.
А они ужасаются, можно подумать, что у них были большие богатства. Нет, но они поняли его. Они прекрасно поняли, о чем идет вещь.
О любой страсти, которая является препятствием. Они поняли, что они могут иметь это богатство, даже будучи бедными людьми. И поняли, что расстаться с этим человеком очень трудно.
И следует нам, пути нет вперед. И тогда они задали этот вопрос. Ну, я ответил, что Богу-то возможно.
Значит, спасение является не актом самовозвышения человека на уровень по жизни с Богом, а это есть акт спасения идущего от Бога, который отвечает человеку. Это есть богочеловеческий процесс, ради которого все и собственность. Потому что это есть единственная настоящая живая жизнь.
Иначе это жизнь насекомых, жизнь гусеницы, жизнь бессознательного существа, жизнь человека, который вечно гоняет за призрак. Поэтому я еще раз подчеркиваю, что вера это совсем не мировоззрение и убеждение. Хотя мы иногда так говорим, но речи, книги.
Но вот подлинно, что имеет описание, это... И оно тоже действенно уже спасает. То есть вера уже, по себе, не просто... Она оплачивается. Она сама по себе. Она, так сказать...
Вот. И именно поэтому мы говорим, что вера это дар. Именно вот эта вера.
Не в том смысле, что мы достигли христианское мировоззрение размышлением, реалом с людьми, самим собой и так далее. Это совсем другое. А вот дар Божий, вот то состояние души, которое нас делает.
Вот это есть уже благодать, благо, которое дано нам даром. Да? Ну, тут что-то попозже, может, на Кальвинецкой там, Лютер отскорил, что там, нет, чьё там, что-то, своими силами или кальвизм. Но тут есть разница. Почти, только либо дана благодать, либо ее нет. И что, как-то не бесит уже? Ну, конечно, в этом мировоззрении подвинистском есть элемент какой-то мрачности, который нам трудно в Евангелии найти. Это терминезма жуткого? Да, нет.
Поэтому Вот Бог и Отец Иисуса Христа не может быть вот таким, как его вносит кальвинистской идеологии. всегда есть взаимосвязь. Вопрос это стоял раньше Калевина. Он стоял, когда некий монах Пелагий, искушенный в аскезе, сказал, что благодать только как бы созерцает наши усилия, а усилия все наши целиком. Ну, как аскет, он, как мог говорить, ориентироваться в своей практике. Блаженый Августин из своего, когда Бог его за уши буквально вытянул из болота, говорил, ничего нашей усилии не стоит, все благодать.
Но церковь клонилась к мысли Иоанна Кассиана Римлянина, который около того времени предложил как бы среднюю богочеловеческую работу, что действуют оба факта. И усилие человека, и божественная благодать. Сама модель их взаимопроникновения установлена, быть не может, потому что она всегда индивидуальна, всегда это все очень тонко.
Мы не можем так грубо это построить, что столько-то процентов, уважаясь на столько-то процентов человечества, это было бы просто невозможно. Я, может, задал тот же вопрос, что апостолы, но в связи с тем, что некоторые места, некоторые смущают, я знаю, это как-то служит искушением. Вот насчет того, кто крестится, тот спасен будет. Да, да. Это имя Господня. Да, значит, теперь в отношении, значит, крестится. Вот кто будет веровать и крестится. Тут очень важная такая тонкость.
Для Христа в его уставе. Вот слово «креститься» означало не просто формальное вступление в какую-то партию, сектору. означало некое аксио, некое действие, что не будет просто вот, будет готов идти на Бога, но и действительно пойдет.
Потому что крещение означало, как бы шаг. То есть кто будет практикующим, как бы, крестьянным? Ну, а практикующий, конечно, сюда входит и в соблюдение заповедей. А призывание именно Господня просто, только советский Господний говорит право. Дело в том, что здесь просто ошибка перевода. Если вы возьмете книгу Бытия, там будет сказано, что в одно из древнейших времен, при одном из древнейших патриархов, стали призывать имя Господа. Поклоняться ему с этим именем, вот что это значит.
И всякий, кто призовет имя Господних, это значит тот, кто чтит Бога. А чтит, естественно, и практически, а не просто... Не просто какой-то формулы, так сказать, Присаживай Бога, иначе это магия просто.
Нет, это совершенно. Я помню, человек, который просто механически, иначе все было бы просто волшебным. Ну, здесь же... Такая даже отрасль и имя Божие, Да, да. Чтобы не в самом содержится, как-то спасительные силы. Вот маленькая рекомендация. Когда вот такие места не ясно, возьмите симфонию. И посмотрите, вот призовет.
Вы видите сразу в контексте, что призывать имя это значит почитать Бога. А имя это вообще сам Бог. Это вовсе не имя. Я понимаю, но я специально привел несколько цитатов, потому что они в целом дают. Значит, очень, поэтому русские издания западных сейчас, ставятся параллельные места. Это не случайно. Это в помощь тем, у кого нет цикольных. Но лучше пользуются их. Что-то насчет крещения. Тоже надо добавить на внимание, крещение до Креста Господня вообще. Уже крещение. Как бы слово "крест", которого еще нет. Дело крестился по-английски. на тайстве по-французски, по-итальянски, сказали, все это происходит от греческого слова «баптизма», которое в Патрибномном завете. Греческое слово «баптизма» «омовать», продолжает. Оно происходит в Древней Руси, от вела, омовения, которое тоже означает, вон.
Древние Руси, Слово «хрещение» возникло уже конкретно в связи с принятием креста, христианства. Это будет христианизация, крещение, христианизация. И это слово заменило просторещившим всюду сам акт в аптизме.
И потом уже, когда стали переводить на языки, то это слово уже вошло. Повинный пьян креститель, ничего вообще. Я уже вернуться не буду. Я просто психологически не могу сказать. Ян Амулати, где? Жан-Батиспо, француз.
Жан-Батиспо, да. конечно. И, скажем, есть какая-то английская книжка про Иоанна Крестителя и его учеников.
И называют историю баптистского движения. Кто не понимает это? Движение баптиста в Палестине.
Ахан. Крещальник. И еще вопрос, как все-таки следует понимать присуществление Леба и Бина? Мы делаем это с реальной плоти, крови, кристалл, или это надо понимать до полного? Понимаете, первое, с чего мы должны исходить, это из синонима словосочетания. Плодь и кровь. Плодь и кровь это не просто перечисление двух явлений этого мира. Это совсем другое.
Вспомните, Иван говорит, Матфей, 2, 16. Он говорит, блажен, истинный сын, ибо не плодь и кровь тебе открыли. Плодь и кровь это конкретное существо, человек.
Это синоним конкретного существа. ибо плоть это его видимо тело, а кровь это его душа. Потому что в древности кровь обозначалась как кровь.
Поэтому кровь запрещалась употреблением пищи, потому что она считалась носительницей жизненной силы. Ну просто кровь вытекла и конец судьбы. Поэтому слово «сочетание плоти и кровь» означает «человек».
И когда Христос говорил о себе, что это моя плоти и кровь, то Он говорил, что вот это мое присутствие, мое реальное присутствие. А в его жизни воплощение Божественного происходило сокровенно. И когда он говорил о себе такие таинственные вещи, то далеко не всем было до воскресенья ясно, о чем же говорить. На самом деле его пребывание в мире продолжается, и он захотел, чтобы это пребывание осуществлялось не в каком-то отдельном человеке, а в церкви, общеневерующем. пребывать я с вами во все время.
Значит, реальное воплощение Христа, продолжающийся в жизни, завышается в общий. И вот тут Он захотел, чтобы символ объединения в общину была Чаша Евхаритская. Поэтому, безусловно, эта Чаша и есть Христос объединяющий.
Он здесь невидимо присутствует, продолжая тайные вещи. Мы не должны материалистически пулковать Но не должны, я думаю, пускаться в такие дебри философских мазревий, как с подъема среди них. Что даже есть тема.
Я не думаю, что есть. Но в армейском языке вообще такого нет. Есть.
Там нет этой связки. Поэтому спорили о сущности, о транс. субстанции, это все домыслы человеческого разума на тайн. А тайн учесть в том, что он присутствует, когда он сказал: «Вот это моя плоть и кровь, тетя, это я здесь присутствую». И это повалительное воспоминание. А надо сказать, что воспоминание на пасхальной терапезе было мистическим, это не было просто за здравие кого-то помянуть.
А в традиционных сказаниях я говорил, что кто молится в день исхода из Египта, он тоже совершает исход из Египта. Каждый повторяет себе, что здесь временное прорывается в надвременное. Прорывается в надвременное.
И здесь тоже трак из Евхаристии Христос приходит к нам, как Он обещал. И то, что было в 30-м году век наш эры становится актуальным в любой епаристе, где собраны верные. Вы скажете, почему он захотел взять именно трапезу?
Ну, грубо говоря, захотел, значит, он знал почему. Я думаю, что мы можем понять, почему он взял свое присутствие именно трапезу. Потому что трапеза есть символ единения людей.
Конечно, это восходит еще и жертву на символике, а как он помнит, жертва тоже была права. И это уже было прототипом, прототипом Иисусства и КСК. Остальное, я думаю, все относится к области человеческим концу. Когда я говорил, что реально присутствует, я не точно вождился, я имел ввиду именно это слишком антирористическое толкование, которое даже по логическим трудам встречается. Понимаете, вот буквально это предусмотрение. Мы всегда можем сказать по этому поводу, что благовейно относящись к святой чашей, мы не дерзаем ходить в ту область, в которой мы не имеем возможности иметь здравой святыни. Что тут, откуда мы знаем? В какой там нересом мечту?
Да, это святыня, это Таинск, его присутствие. А что можно измерять, взвешивать святыню, или решать проблемы, как средневековые теологи, которые решали вопрос, что если святой просвору гостью съест мышь, то что будет? Да ничего не будет.
Они решили. Это казуистика. Она выясняла.
А есть ли? А есть ли? А есть ли?
Да ничего. Потому что мы с мышами, Господь заключил заведу, а с человеком. Ведь тут же важно, что присутствуют две стороны, человеческие и божественные.
А если человек так небрежно святым таймом, что мыши могут есть святую траку, то, конечно, Бог отходит. Да, ну, умер и шарик. Я думаю, что, понимаете, теология в том-то и наука, где она не по-корной, но она все-таки не должна. она должна быть скромной, такой же скромной, как хотя бы физика или химия. Потому что она может говорить о том, что открыто, или о том, что можно из этого открытого вывести путем мышления какого-то. Но все остальное это толкало. То, что не открыто. То, что нельзя вывести... Нельзя расстанализировать тайну. Нельзя стать тайной, а она не взяла тайну.
Не зря. Если можно было, нам объяснили. Вот примерно так.