Среди ученых падает культ науки. Это, в общем, отрицательный факт. Да, значит, я повторяю, я не хочу сказать, что наука должна быть религией, но изучение мира и служение людям для христианина – это подвиг, который требует от человека многих сил, горящей заинтересованности. Человек без энтузиазма мало что может сделать. А сейчас, к сожалению, я, может быть, не прав, но у меня такое впечатление, что энтузиазм карьеры и дипломов сейчас модный гораздо больше стал. А в таком случае ученые такие вот идеалисты, которые готовы еще не есть, не пить ради своего любимого дела, они как-то переводят и будет рог рейтиш очень падает ученых один микробиолог американский говорил моему знакомому колени что вот его стыдит его как никогда не глушать на кого-то в очередь и то есть ученый занят такой урон был какой хотел микробиолог не вот еще прикладная у нас нет у нас нет вообще падает скидно ведь вот по конкурсам очень хорошо судить конкурсом атаке вот научных культета не тренинг нападут свое время там были пополнил часы тут а падает вот только историки вот такие вот китана по и вот это явление какого-то спад духовно она конечно отражается на общей такой картине сейчас не находим ярко выраженных культур вообще очень не такой области не смогла поклонение как я сказал да делась в я вас вообще даже вот те или вы которые раньше вызывали друзья теперь вызывают лишь такое довольно прохладное отправление для высшего муку районе ну а вот я хочу спросить на камидашу всегда будет просто такая полоса потом смысл новых колен еще как непонятно Бог чем он от тем аргумент и теже, говорили, непонятно. …что мы называем язычеством, есть контакт, пусть искажённый, с какой-то духовной реальностью… есть лейтарейская зона и очень замутнённый, но есть, он реально существует. Так мы называем язычниками даже людей, вот таких законников каких-то есть. Знаете, вот тут термин надо разобрать. Дело в том, что язычество в таком широком смысле слова есть вера, есть религия, есть нечто положительное, возвышающее человека над повседневностью, поднимающее в духовный мир. А в другом смысле, в другом смысле, слово «язычество» мы употребляем как что-то отрицательное, как какая-то низшая форма по сравнению с человеческой духовностью. Что-то такое почти атеистическое. Так вот, сейчас есть и то, и другое. Но превалирует, по-видимому, у новых поколений материалистический такой язычник (язычество?), где никакого контакта нет. У человека, который отдавал свою жизнь науке, или социальным движениям, или преклонялся перед человечеством, добром, каким-нибудь вождем, это были какие-то все-таки переживания, в которых, пусть в уродливой, в превращённой форме присутствовал какой-то контакт с целым бытия. Очень искаженный.
Здесь уже, в этом язычестве, пожалуй, все это сведено к минимуму или к нулю, происходит деградация. То есть не то чтобы форма духовности отменял то ли сам ее так сказать вот вам пример пожалуйста человек обретает машину так начинается она занимается его помышление и чувств он решает своей семье еды и питья и он все готово дать они бедствуют год-другой чтобы только убить именно самый лучший ваших вот они наконец покупают они и вылизывают её и холят, как никакого арабского коня старину никакой еду не подвергался какому тщательному непрорывному охаживать от службы не как нынешней машинам чё-то которые поклоняются которые не смотрят на нее как на ответ в все движения, а есть такие люди. У нас их все больше становится. Я просто с ними сталкиваюсь. И в конце концов, вся жизнь уходит в это. Она перестает быть средством, средством для того, чтобы проехать куда-то быстро или прокатиться приятно, или побывать в каких-то местах. Она все равно вытесняет все. И человек ведь особенно мужчина многим кольцов над такой но любовь копания в разных технических деталях не поесть по виду лежат под ней вот как это говорил этот польский столицу как он машину купил я телевизор другой стороны заднем к датни то и но если там копается в машине ты как-то был тот случай когда вот человек такой купивший машину разбил ну они там в общем остались живы-невредимы, все семейство но машину покорежило так что в общем надо покупать новую турнир для 3 монтировать и это их совершенно убило так как мара я понимаю каждый человек может это чувствовать но не был не только потеря средств труда и силы времени того, что было вложено в нее. А здесь какое-то крушение. Она была все. Пятачком, на котором они вращались, и алтарем, на который они все несли. Вдруг этот алтарь приказал долго жить. И на них моральный шок какой-то был ужасный. Ну, а есть люди, которые превращают свой идол, мебель, вот, собиратели, коллекционеры, те которые покупают новые мебель вот просто живут этим потом живут ради мебели сдувая пылинки, это храм мебели с обслуживающим персоналом который является человек состоит при этой природной там мебель но я немножко утрирую, но в общем такое есть и бывает это все это новое явление которое в нашем быту советском появились у нас, раньше не было, скромно жили, и этому некому было служить а теперь когда появились гарнитуры за баснословные деньги, за которыми стоит в очереди. А когда появилась модная старинная мебель, то тоже возникла…
Конечно, это очень хорошо. Я приветствую и сочувствую, когда старое искусство, вещи, которые украшали быт человека, берегут. Он все-таки должен быть красивым. Что-то не выбрасывают на свалку, как раньше, а там бережно хранятся. Но иногда это перерастает уже из хобби. переносит поддержание смысла человек по ходить на что-то в отношении до машина в тойот и так далее я и сам я знаю что я терпеть не могу телефон автомат и они как только я уже набирал каждый бортиц или отключается они не буду это уже я это так все для разрядки я вот видел людей которые коллекционировали старинные там кресла всякие вещи очень мило но вот я чувствую насколько это их заполняет вещелюбие, чудовищное мещанское вещелюбие, которое стало вот у нас новым явлением. Ну, потому что все это трудно достать. Я вообще оптимистически смотрю на нашу советскую публику.
Я уверен, что если всего этого будет вдоволь, люди перестанут с этим носиться. И будут гораздо более равнодушны. Надо сказать, что наша публика, по моим наблюдениям, ну, я ничего не утверждаю точно, я так полагаю, менее вещелюбива, чем на Западе. Вот когда за этим делом стоят в очередях достают по блату все это когда это будет можно будет купить свободно так мы покупаем шляпу это перестанет временную это делать это другую зерна пока есть промышленность это будет видеть очень хорошим да но в общем я сейчас беру конкретно вот эти машины и мебель вот интересно вот процессе такого что ли будем называть водительное долбоковничество тоже вы считаете возникает какой-то контакт буквы реальности то есть это ангел или дусть не длина же это лежит на зубы антиконтакты говорят что 45 году когда у них не катала продукт она не запила там что-то делали шоколад то что ты еще не знаю так это можно еще когда не ели это там и разошек а вот они действительно или что-то подобное шоколады нужно чистый лизин же было и это иллюзия у человека в этой иллюзия за полностью той части души, которая должна обращаться к священному. А на самом деле, душа-то, так сказать, работает, но на самом деле она ни с чем уже не общается. Но высшая сила, как к нему участок, вот он уже нет, как к чему-то, все-таки часто мы верим, что процесс этого поклонения человек становится разложенным кем-то... Подключаются не высшие, а темные силы. Ну да, а вот темные участки. Высшие, так сказать, степлогические, христианно-духовные существа используют для него вот это и на поклонничество на себя связано с поклонением каким-то духом и низшим таким вот как и духе они низшие но как и духовки стадии выше нам уже Господь на это дал ответ: Он назвал это мамоной мамона – это бог богатства это вот и то самое мамона который здесь выступает знаете я вот еще раз подчеркиваю что когда мы говорим о язычестве современном когда человек она как вы правильно заметили через какие-то символы земные какой-то все-таки высшей реальности прикасается, искажённо видит, заменяет ему что-то а другой вариант это чистая иллюзия религиозный инстинкт, инстинкт преклонения обращается просто куда-то в пустоту. По-видимому, и раньше было два вот этих типа язычества. И идолопоклонники…, то ли, смешные. И вот эти язычники, которые ищут волкового ощуток, как Апузов Квайлова. Значит, вот если говорить о древнем язычестве, то грубое, алчное, себелюбивое, ищущее только для себя. Я ее окрестил магизмом, когда ему не важно, что делают эти высшие существа или низшие, ему важно было извлечь для себя какую-то выгоду. Да, важно было, так сказать, приемы магические, а общаться, вообще его совершенно не интересовало. Его интересовало вызвать дождь или наоборот дождь прекратить, улучшить урожай, сделать, чтобы охота была удачной, или чтобы война была удачной, или чтобы был государственный переворот, еще что-нибудь. То есть он это делал, эксплуатируя, так как ученые эксплуатируют землю и природу для того, чтобы дать эффект для человека. А другое язычество – это тогда, когда через природу, которой человек поклонялся, все-таки прозревал нечто высшее, в пользу. Вот так что термин это неоднозначно есть его еще сторону я же вот это беру для основного у нашего человека есть и то и другое вот этот грубый корыстный маммонический магизм присутствует обывательстве и мещанстве практически материализме вот в этой серой массе. А есть и другое. Вот стремление к каким-то высоким целям, но выражающееся через какие-то временные образы и силы, ну, всегда куда-то такое ведет человек. Так же.
А что, можно пойти, он может остановиться, ну и хватит. И даже пьянство, как вы считаете, да, пьянство, как вот, к второму еду от нас, по-видимому. А пьянство как раз находится между тем и тем. Оно может зависеть от индивидуума, она может человеку вообще, ну, развязать у него самые дикие инстинкты, наоборот, и он в конце концов все больше будет терять человеческий облик, а может сделать его утончённым и чутким. Бывают алкоголики же очень чуткие, душевные, духовные, но здесь не приходится быть оптимистом, потому что при этом распадение нервной системы идет настолько интенсивно, что все эти порывы остаются тщетными. Если человек не освобождается от порока.
Вы хотели сказать, вот вообще еще христианские, я так скажу, это как бы итог.
Я не помню, вы с вами так и говорили или нет, но мы рассмотрим следующим. Что когда Евангелие было возвещено миру, оно вошло ведь в мир многоплановый. И поэтому самим христианам пришлось решать несколько проблем. Вот, значит, первая проблема. Христиане и Ветхий Завет. Предлагалась концепция отбросить Ветхий Завет целиком. Согласно Маркиону. Но в то же время Церковь на это не пошла. И как говорит святой Иустин, мы поклоняемся тому же Богу, Который вывел вас из Египта рукою крепкою…, ибо нет другого Бога.
Поэтому те, которые пытались отвергнуть Ветхий Завет, они оказались в числе еретиков-маркионитов. Но все-таки решение в отношении Ветхого Завета не было однозначным. Осталась все-таки тенденция, и довольно сильная, как-то дискредитировать иудейство как таковое, потому что надо было найти какое-то к нему отношение. И вот тут начинается такая борьба против него, часто не очень добросовестная. Ознаменованием было появление Послания Псевдо-Варнавы где-то в начале II века. А Псевдо-Варнава проделывают такую операцию над Библией, что изымают из нее все, что могло касаться Израиля, и все переносят на Церковь, а Израиль вообще где-то там попадает.
Вот это одно из самых резких антииудаистических произведений первых веков. А потом начинается мучительная борьба, которая гонений, преследований, которые длились в течение многих веков. Собственно говоря, нам было бы странно, если бы какой-нибудь бурят ненавидел индейца за то, что Индия не приняла буддизма. Этот бурят, будучи буддистом, наоборот, относится к Индии с благоговением, потому что это родина Будды. Хотя Индия не стала буддисткой, а буддизм вытеснила из своей среды. Но у христиан возник такой странный парадокс: они как бы направлены против самих себя. Они все время притесняли тот народ, из которого вышел Христос, из которого вышло Священное Писание.
Все: и Ветхий, и Новый Завет. Этот конфликт, конечно, сильно мешал и христианизации иудеев и многим в общем это не просто скажем человеческая нетерпимость и какие-то гонения а это был нечто особенно гнусное, потому что гнали именно людей, с которыми были кровно связаны. Второе: вторая проблема встала примерно через поколение но примерно в втором же веке разыгрались как быть с языческой культурой одна тенденция на выразилась очень ярко у апологета Ермия – книжка «Осмеяние языческих философов» не бросишь это поносили все сплошь боги это я вы а все что не породили то дьявольские силосы были дураками и стать надо разбивать храм надо разрушать вообще все это куда не годит значит разбивать и разрушать это говорили уже попозже а вот так уже платформу это балакова но церковь тоже не принял и в лице ведущих отцов, таких как святой Иустин Мученик, и Климент Александрийский, Ориген, а потом уже великие отцы золотого века они не только признали необходимость принятия принятых античной культуры но и тем самым заложили основной дохристианский культуры про новой христианский культуры поездить живопись может и в общем совсем так ведь такие антикультурные тенденции были среди христиан особенно те которые дали гонка мира если ты строить культуру когда знаешь будет новая земля без смысл но опять таки было бы односторонним сказать что это проблема была полностью благополучно решена она тоже не была, как и с Ветхим Заветом, он тоже не было решено до конца именно войдя вот в такой контакте с контроли с язычеством, если с иудеевым, войдя в какой-то контакт, приняв Ветхий Завет и приняв забросив, его слишком сильно от себя отбросили, приняв его элементы в богослужении, в церковной строй, в символику, все-таки от него сильно оттолкнулись. С язычеством, осудив его вероучение, как-то такое, вошли в контакт с его культурой. Но культура-то она все равно была сакральная, священная. И поэтому через эту языческую культуру христианство просочилось в массы языческих элементов. Просто со всех сторон они наклонили, начиная с IV века, как раз и после отцов Церкви. Не только происходит обмирщение Церкви, но и происходит, выражаясь научным языком, паганизация.
Эта паганизация шла в несколько направлений. Первое направление самое безобидное, когда торжественные и красивые ритуалы или какие-то обычаи язычества христианизируют. Скажем, день рождения Солнца язычники празднуют 25 декабря. Христиане, которые не знали, когда родился Христос, какого числа, они праздновали в этот день тоже. Поэтому стало Рождество 25-го декабря. И так далее. Была языческая тризна, если мы вернем к нашей советской действительности. Тризна была первоначально жертвой духам усопших усопшего, или богам подземным и так далее. А христиане превратили ее в поминовение.
Значит, молитву за умершего, и потом совместные трапезы, так сказать, тут вспоминали усопшего, и тут и говорили о достоинстве, и тут как бы он невидимо присутствовал за братской трапезой, вот, членов семьи или родных и близких, это тоже, в общем, все невинные вещи. Но были, конечно, и винные вещи, были опасные вещи. Я не буду сейчас это перечислять, но скажу только кратко, что вот магическое отношение к культу, попытка заработать у Бога при помощи произнесения таким-то количеством молитв что-то такое: «Я Тебе делал то-то, Господи, а что ж Ты мне в ответ ничего не даешь…» – это еще не так плохо, потому что это живое какое-то отношение. Да, но оно уже становится все таким формальным. Живое одного, потом прошает, да, хуже, когда не конечно. Не конечно, но становится грубым, когда можно было думать, что с крестом можно идти в агрессивный какой-то поход, сжигать там города какие-то уничтожать, с хоругвями… Господи, можно таким образом вот отвоевывать ну тогда мы можем достаточно привести примеров поскольку антирелигиозники их всегда приводят… инквизиции там, индульгенции так далее но даже не это важно потому что такие вещи могут смягчаться и они настолько очевидно по своему безобразию по своему противоречию основам Евангелия что проблем никакой нет просто нет проблем на самом деле как вот в этом фильме который многие могли смотреть все остается людям там ученые скорость вещей и говорит им это все на что-то высчитает что вот сейчас упадок нравов а советский вот вещей ником они в дружбе находятся но да потому что священник это брат его жены значит они сидят шахматы играть думаешь думать что-то того что люди от Бога отношения протереть него а а что раньше было вот они были с Богом их и инвизицы и там крестово похода и души или наукой прочь священник как мужчина молчит но потом начинает возражать что-то другое я забыл что он говорит но чтобы он мог вам сказать что те люди которые правили все эти инквизиты проще они отпали от Бога не изменили кресту изменили Евангелию мире всему это дело делать сон быть положено того что написано вот таким образом они выводами все чем он говорит что они были с Богом это никаких нормальных нет донизирует его готов формально раторшине долго не воин как они сильно джитела но проникал в самые высокие сферы христианского умозрения и созерцания. И вот тут-то предстоит, это уже для будущего, тщательная и очень осторожная работа для очищения. Это да. Да, вот все накипевшие эти вещи, они необходимо понять. В качестве примера я обращу внимание на две вещи. Первое. Это средневекового миросозерцания. Миросозерцание. Взгляд на весь космос.
Вот та стройная, статичная, иерархическая конструкция мира, которая у Данте отображена. Наверху Бог, Эмпирей, потом в кругах Рай, Ад, Чистилище. Все это, так сказать, в статике находится. Это представление, навеянное античным язычеством. Этого представления нет в Библии. В Библии мир динамичен. Он все время развивается, разворачивается вперед. Он никогда не останавливается, пока не приходит Царство Божие, а уж там мы просто не можем о нем говорить. А там должно быть какое-то... Так вот, это статическое такое представление о Вселенной, оно рождает определенный тип благочестия. Есть строй мира, есть строй культа, они связаны между собой, человек должен включиться как-то в этот строй мира, строй культа. Все неизменено, неизменен культ, неизменна Вселенная, как неизменен Бог. И поэтому у человека нет по-настоящему задач каких-то, и у мира нет перспективы целей. Подобно тому, как это было во всех античных философских системах и в самом мирочувствии античного человека. который знал, что мир таков, как есть, и никогда не будет иным. Он может погибнуть, потом снова возродиться в такой же мир. Или тождественный полностью, или аналогичный мир. И в нем все будет опять то же самое.
Средневековое мировоззрение, хотя оно и заимствовало многое из язычества, оно все-таки не могло отказаться от идеи грядущего. И эта идея воспринималась им как просто механически. Страшный суд как бы мечом отрубает всю эту историю, начинается нечто иное. Движения к Царству Божию в истории нет. Конечно, было бы несправедливо сказать, что это полностью захватило все средневековое мировоззрение. Оно все-таки оставалось глубоко библейским. Если мы возьмем, блаженного Августина, его идею противостояния двух градов, Града Божьего и Града человеческого, и их борьбы между собой, и Иоахима Флорского о том, что три царства, три завета, Царство Отца, Сына и грядущее Царство Духа, все это были разные попытки осмыслить динамику истории. Но тем не менее, в средневековом миросозерцании, я сейчас беру вот этот негативный момент, у него слишком много было вот этой статики. И это влияло на жизнь.
Потому что требования, которые предъявляло христианство к человеку, становились несколько формальными. Человек должен был соблюдать какие-то заповеди, соблюдать какие-то внешние формы. Он знал, что его жизнь кончается, потом он попадает либо в ад, либо в рай, все равно он остается внутри этой системы. Вот того жизненного, творческого, открытого, устремленного в какие-то бесконечные дали: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный», этот путь был как-то забыт или отодвинут на задний план. Бесспорно, даже у Данте, о котором я сейчас вспоминал, у него уже есть иное чувство. То, что он взял три мира и восхождение его через все эти три мира, это уже какая-то аллегория, символ души, идущей из мрака к свету.
И у многих средневековых возрожденческих богословов, подвижников, мыслителей вот эта эсхатология и апокалиптика христианства, она жила, и она никогда не погибала. Не было такого периода, чтобы все погибло. Но мы сейчас делаем акцент на вот этих пережитках язычества. Эти пережитки будут жить очень долго. Если язычество возникло 30, 40, 50 тысяч лет тому назад, почти что вместе с человеком, то христианство, которое явилось в мир всего 2000 лет тому назад, одолеть его в два счета не может. Преобразить человеческое сознание. И потом, вторжение христианства в мир, эти 2000 лет, радикально отличается от 50 тысяч прошедших до того. Но здесь еще много действует самых различных сил, очень резко антагонистичных сил. Происходит трагическое отделение элементов христианства от основного древа.
Ввиду того, что христианин средневековый не видел мирового развития, вот эта библейская идея была усвоена секулярным мышлением. Возникла христианская ересь – религия прогресса. Она возникла как христианская ересь, отпавшая от церкви, секуляры, но усвоившая библейскую, евангельскую идею Царства Божия. Как того, что впереди. Для средневекового человека впереди был только лишь суд. Формально он признавал Царство Божие, но, в общем, все-таки впереди был страх и обвал какой-то. С тем, что начался вообще какой-то другой эон. Вот. Дальше.
Долг, этический долг христианства, и христиан друг по отношению к другу, и по отношению к обществу, был в Средневековье забыт. Забыт, конечно, не полностью. Мы знаем, что Церковь боролась и против рабства, и против пыток, и против бесконечных войн феодальных, друг против друга, там был «Божий мир» и так далее.
Церковь создала первые госпитали, первые приюты для больных, для душевно больных. Монахи занимались благотворительностью по отношению к брошенным детям. Но, тем не менее, в общем христианский мир плохо относился к социальным идеям, и они были подхвачены, к сожалению, опять-таки секулярными, безрелигиозными движениями. Идея служения ближнему, активного деятельного служения ближнему, чисто христианская идея, абсолютно христианская, она почему-то самым парадоксальным образом попала в руки атеистов. Если мы возьмем, скажем, социалисты XIX века, то они почему-то с негодованием говорили об эксплуатации человека человеком. На самом деле, ничего дурного с точки зрения космоса и жизни в этом нет.
Животные прекрасно эксплуатируют друг друга, паразиты живут в организмах чужих. Это всегда было в мире. Это безнравственно и отвратительно. А нравственно то, что поднимается над природой. А именно христианство внесло в мир этот протест. И вот он оказался осуществлённым людьми внешне далекими от веры.
И это, конечно, наложило свою печать на их действия. Но факт то, что открытость будущего, открытость к миру, созидательная творческая энергия, хотя никогда не угасала в Церкви, но в массах христиан, как таковы, она часто уходила куда-то на задний план. И исторической немезидой явилось то, что мы, христиане, перестали думать о бедных по-настоящему, о зле, которое существует в обществе, и так далее. Что же, в общем, какие из этого выводы? Выводы очень суровые такие. Нам предстоит в будущем, или не нам, может быть, следующим поколениям, наполнять христианскую жизнь все большим содержанием. С одной стороны, духовной углубленности, а с другой стороны, активного действия.
Всегда легко что-нибудь одно. Или люди уходят в одну деятельность, либо уходят в созерцание. Только христианство требует от нас и того, и другого.
В этом месте часть записи пропущена.
Воспоминание о статичном мире имеет известное обаяние. Почему? Потому что, живя в быстротечной вселенной, в жизни, которая мелькает и проходит, мы ищем в ней вечное.
Этого искали и древние мистики, этого искали древние философы. Этого ищет и сейчас каждый человек. Вечное непреходящее – это то, что побеждает время. И внутреннее духовное созерцание человека освобождает его от времени, ставит его над этим потоком. Но язычество этим и ограничивалось, и считало истинным, подлинным, реальным только то, что возвышается над временем. Отсюда такое представление о долге человека, о мире. Христианство нисколько не отрицает этого. В Евангелии и в Ветхом Завете всегда говорится о Боге, как о вечном, и о вечном царстве. Но этот мир находится в движении, и поэтому мы должны одновременно быть включены в него.
Так вот, когда происходит ориентировка на вечность в ущерб временному, получается очень страшная картина. Страшная, потому что ссылками на священные названия и термины, ссылками на очень высокие понятия, люди оправдывают низкопоклонство, ханжество, всякого рода моральная нечистоплотность.
Все это якобы во имя вечности. Я вспоминаю одного из героев Диккенса, который всегда говорил, «Я совершенно ничего не понимаю в деньгах», – а сам обирал всех друзей… скажу за их счет на 100 процент сам не имел ничего вот так идут получается когда говорили и говорят некоторые о том что высшее служение – это молитва. Но получалось, что это становилось ширмой. для того, чтобы свое тихое благополучие оправдать и подвести под него какую-то богословскую базу. И получалось, что грех не только не сознавался. Человек говорит, да, я слаб, я немощен, я уязвим. А грех этот возводился в культ.
Больше того, он превращался в добродетель, что еще хуже, в то, что называют прелестью, то есть ложным представлением о полном долге христианина. Это проявлялось в частной жизни людей, проявлялся в жизни народа. Сжигали там еретиков ради спасения душ, они пройдут через огонь и будут спасены и масса всяких таких чудовищных софизмов было. Это было связано с монархией все совершенно ясно что была языческая монархия было обоготворение божественного цезаря, и когда цезарь, в силу…, принял христианство, вместо того, чтобы христианам так же мужественно сопротивляться поклонению кесарю, как они сопротивлялись 300 лет при кесарях-язычниках, то они не сумели сопротивиться кесарю, который вооружился крестом.
Он их побил их же оружием. И тогда они стали перед ним пресмыкаться, и тогда он стал диктовать им и каноны, и собор возглавлять, и сажать то православных, то еретиков, сам занял место великого понтифика, великого первосвященника. И так это было еще в 18 веке, скажем, в России, Екатерина Вторая называла себя «главой Церкви». Ну что же это за глава Церкви? И на каком основании глава церкви? Это все записано, не то, что это тут слух ходил.
Ну так еще, а официально было объявлено глава церкви. так и было: Николай Второй запрещал собор был поздно после того что монархи было не вернута николай таранир ты шо собрание созыв собор это самого качества на созыв собора мог бы совершенно изменить жизнь обновить ее и не было всех катастрофы вы собрали момент революции начались возможно организм не до того было хорошо несет не только не шокур победа но который настоятельно советовать он ему очень прислушивался так вот подобного рода вещь когда благочестие становится бутафорским зашло для того чтобы делать совсем противоположные вещи нужно было обязательно дать какие-то тяжкие испытания вот исторический имя виду надо было много крушение александрийской церкви которая одна из первых начала уничтожать и наверху, полное уничтожение, уничтожение Византийской церкви. Мы не можем это все рассматривать как случайность.
Мы не верим в случайность. И если мы рассматриваем вавилонский плен как Божие возмездие, то уж тем более такой удар по столпам православия. То есть Александрийская церковь, породившая монашество, породившая Климента, Оригена, Афанасия Великого, Кирилла. Она была сметанная частью, я стал гордочкой людей, меньше, чем цыган в Госсараде. То же самое – Византия. Русскую церковь трогали гораздо меньше, она не была уничтожена. Это показывает, что в ней здоровых сил было гораздо больше, чем в тех. Значит, здесь мы подходим к такому рубежу, когда необходимо будет осмысливать, вернее переосмысливать основные ориентиры христианской жизни. Причём эта задача стоит не перед нами, а перед большими умами, перед деятелями церкви.
Мы можем только частично в этом участвовать. Но просто знать, что сейчас наступило время, сейчас, сегодня, здесь и теперь, наступило время, как бы надо переосмыслить буквально все. быть очень осторожными, чтобы не впасть ни в одну сторону, ни в другую, модернистским, секулярным богословам, которые готовы смешаться с миром, и валяться в ногах у современной бездуховной цивилизации, ожидая, что она несет хоть какое-либо спасение, и не превращаться в людей, которые по прошлому и думают, что возрождение христианства – это есть реконструкция каких-то археологических форм.
Это огромный археологический музей, церковный археологический кабинет всероссийских и даже в больших масштабах. Такого рода тип как раз описан у Соловьёва в Антихристе, он предлагал. совершенно верно утверждаешь что было плавно на грешным делом когда сменовал слова слова этого антихриста в отношении в огромном утре этом церковно-деревно я с удостойная церковно-археологический кабинет пока не хотя я очень ценю его и люблю штамп собранный так далее но как раз антиза хотелось отверстия в кубиняк показали старинный клон это смы воплотить и Христос еще раз самая не знаем его на мере не в конце концов когда Тютчев писал о том, что «всю тебя, земля родная, / В рабском виде Царь Небесный / Исходил, благословляя», управляет он представлял этот Христос идет где он найдет свое стадо ком он узнает своих учеников однажды Отец Александрович Мемов, по-моему, я вам рассказал, Вернов из Рима, в одно из этих соборов, или что-то еще, в улице рассказал, о чудовищных процессиях, где это было похоже на какой-то огромный карнавал, когда шли кардинал, замыслили эти балдахины. хотя люди люди люди продавались на все таки это должен быть колишем 3 пища за третичная управлять этого не нужно потому что правдивственно и тонкие жизни нужно но но имеет тенденцию как-то заслание делать. Другой страны, третий, кратит, так, дорогие, даже как-то, как, нет, и у нас тоже, а если у нас, когда на карте идут, все папы побледнее сравнивают с тем, что, конечно, каждый культур здесь должна все это беречь, и все это любить, ну, чтобы это не вытесняло, ведь у нас такое чувство, мне кажется, вот это вот и есть самое главное. Самое главное есть. Мы должны это... В ответ безначный искушение. Да. Есть искушение восточное и искушение западное, когда они готовы просто пасть ниц перед современной секулярной культурой. Жалкое зрелище, просто жалкое.
Но не менее жалкое, когда мы, сохраняя художественно-восточные традиции, попусть и завтра, забываем, что они являются средствами, даже не средствами, а просто декорацией. Я понимаю, что все это очень трудно, потому что гораздо проще остановиться на какой-нибудь крайности. Еще раз повторяю, что центральный путь, как лезвие бритвы, как это говорят теперь, путь, он необходим. Теперь, я думаю, что пока на этом можно закончить. Хотя есть еще несколько моментов. Христианство и нация. Разрешило ли оно эту проблему? Не совсем, по-видимому. Христиане не решили эти проблемы. Потому что для апостолов, для первых, проблема-то не была решена. Они считали, что иудеи имеют привилегию, а язычники как бы второстепенная публика. И когда крестили там Корнилия, то как-то это все было очень сложно. Многие протестовали. Потом, когда апостол Павел сломил этот предрассудок, началось, в общем, торжество христианства над антагонизмом наций. И этому помогала единая Римская империя. Потом разделенная Римская империя.
Но как только, кстати, при Диоклетиане империя разделилась, как только восточный Рим и западный Рим, стали конфронтировать между собой, как христиане повлеклись в хвосте этой конфронтации, и христиане Востока стали ругать христианам Запада, и уже тогда началось разделение церквей. Уже в III веке, когда Диоклетиан разделил империю, уже это были различные традиции, которые не могли примириться друг с другом. Даже уже о Пасхе не могли договориться.
Еще в эпоху гонений спор о Пасхе уже начал бушевать, потому что Виктор (папа Римский) хотел хотел настоять на своем. Решение, которое приняла католическая церковь, было очень своеобразным. Католическая церковь пыталась ликвидировать вообще национальные различия.
Создать единый культурный фон для всей Европы. Частично это удалось. Удалось. Но, во-первых, это все-таки было безнадежное предприятие, потому что у каждого народа должна быть обязательно своя культура. И во-вторых, католическая церковь в наше время уже это поняла, и сейчас идет по линии плюральности, понимая ценность и бесконечную, так сказать, красоту, своеобразие всех обрядов, духовных и культурных традиций.
На Востоке тоже была попытка все эллинизировать и все сделать под один стиль. Поэтому болгарская, русская церковь, церковь Югославии, все они были под эгидой Византии, все они были эллинизированные церкви. Помню, что в русской церкви первые митрополиты довольно долго были все греками, что в первых храмах в Киеве там даже надписи все были над иконами все были по-гречески. То есть это была греческая церковь, эллинистическая церковь была церковь. А здесь греки жили? – Да, ну, где-то там и греки жили, а здесь в Киеве не было греков, только духовенство было.
Но потом, в силу исторических причин, русская церковь приобрела самостоятельность духовная, политическая, и культурную. Какое же здесь может быть решение? По-видимому, решение должно быть такое. Христианство, преломляясь в каждой цивилизации, в каждой культуре, обязательно должно быть национальным. Обязательно. Оно должно быть органическим, с той культурой, с которой оно проповедовано. Органически связано. Исходить изнутри ее. Исходить из всех свойств и особенностей. Но при этом, самое страшное здесь обычно, это забыть о том, что это является лишь частью. Понять. Слушая какую-нибудь мессу африканскую, понять, что это тоже литургия, но совершаемая иначе.
Если видеть каких-нибудь монахов, которые пытаются проходить пути, не сидят по лирот бенди и так далее знать что это их путь не важный путь от них путь и что многоразличная премудрость Божия, как говорит Писание, и что в доме Отца Моего обителей много, что только достанет Церковь когда она будет разнообразной на и одновременно церковное сознание не угасало это тоже трудно но к этому уже какие-то предпосылки есть. Так что думаю, что проблема церкви и нации будет постепенно разрешаться. Когда Христос обращается к людям, Он обращается не к нациям, а к отдельному человеку. И апостол Павел говорит, что во Христе нет ни эллина, ни иудея.
Значит, есть у человека некая глубинная средоточие его личности, в которой нет не только нации, но и пола: нет ни мужеского пола, ни женского и так далее. Тем не менее, есть и мужской пол, и женский, тем не менее, есть и нации. Следующие, более периферийные слои человеческой личности уже связывают его в целом не душа с душой, но вытеснись в личности, а связывают членов культуры, членов общества, членов семьи. То есть это уже следующий слой, выходящий более периферический слой. И поскольку христианство обращено уже не только уже как дежим человеку, а также и ко всем людям не исходят, то оно естественно воплощается в этих конкретных формах.
Не отрицая их, и в то же время не абсолютизируя их. Зная, что перед лицом смерти, перед лицом вечности, перед лицом гибели, и наоборот перед лицом Бога, уже не важно, кто человек, мужчина или женщина, иудей или эллин. Но когда-то, когда люди общаются между собой, когда творят, когда живут и действуют, сам это приобретает определенное значение. Вот поэтому христианство находится как бы здесь в промежуточной такой позиции, позиции сложной, позиции диалектической.
Она и отрицает нацию, и признает ее. Отрицает национализм, то есть шовинизм, отрицает культ расы, культ крови, культ биологического родства. Христос отверг биологическое родство.
Он сказал: «Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь». «Вот матерь Моя и братья Мои». И в то же время, в Священном Писании, в частности в заповеди, говорится о почитании родителей, что говорит о значении этих кругов. Поэтому одной какой-то однозначной формулой выражать это трудно. Человек становится христианином не как член семьи, расы, нации, культуры. Но когда он осуществляет этот завет, он действует в своей семье, в своей нации, в расе и культуре. Вот примерно так это можно выразить. Более того, человек, как таково, имеет абсолютную ценность. Он тот, за кого Христос пошёл на крест. И личность бессмертна. Культура же, бывает бессмертна, бывает, что он не райис культуры. Вечность стоит выше всего для Бога, для Христа. Христос пришел спасти не культуры, не языки, а пришел спасти, чтобы каждый верующий не погиб, то есть пришел спасти отдельного человека. Но далее, когда уже начинается осуществляться проповедь, прокомить это и осуществление жизни во Христе может быть только в конкретных формах. Более того, христианство, по-видимому, совершенно не исходит из той позиции, что надо все приглаживать, те особенности национальные уничтожать. А наоборот, вот теперь мы видим, насколько многообразны все эти национальные формы христианской жизни, и насколько это органично и хорошо. Так было в первых веках христианских.
Восточные церкви имели свой облик, у Западной церкви свой. Откуда возникли у нас четыре Евангелия? Четыре Евангелия. По этим же самым причинам. Это были Евангелия различных церквей, с различными уже культурными оттенками, с различными традициями. Если Евангелие от Матфея, происходит из палестинско-сирийской традиции, то римским является Евангелие от Марка. А малоазийские традиции, Евангелие от Иоанна, это уже другая. То есть, Евангелие, наши четыре, это были Евангелия различных поместных церквей. Теперь, кроме этого, надо остановиться еще на одном моменте, о котором я много говорить не буду, но сказать пару слов необходимо.
Христианская культура вообще, не как конкретная, а вообще, первый период, когда ждали конца света, проблема эта не стояла для христиан. потому что считалось, что все созидание, все творчество будет осуществляться в новом эоне, в Царстве Божием. Когда стали понимать, а это стали понимать, что впереди еще неопределенно долгий срок, тогда возникла проблема, христианство и мир, христианство и культура, христианство и цивилизация.
Решение этой проблемы, как и в отношении нации, было двоякое. Одни, такие как апологет Ермий, апологет Татиан, авторы резких памфлетов против языческих философов, языческих литератур, языческих культур, религий, считали все это от сатаны. И Тертуллиан сам насквозь проникнутый античной цивилизацией, адвокат, ученик стоиков и Платона, это он говорил: «Что общего у Афин и Иерусалима?» Это его формула. Формула, которая не была признана.
Не случайно, как известно, Тертуллиан был еретиком. Человек который был отвергнутся и не только как спорным образом как оригин там это регион много не ясно а тут он просто ушел из Церкви, к монтанистам, и все, он сам ушел из Церкви. Так вот, вот это самый крайний радикализм или такой выражается современного кембе лохристианский экстремизм. Он был свойственным многим эпохам, но отцы церкви этого не приняли. Более того, как святой Иустин Мученик, я приводил к другому в отношении к Ветхому Завету, как он утверждал, что мы поклоняемся тому же Богу, Который вывел их из Египта, он также говорил о том, что греческие философы предчувствовали явление того же Логоса, Которому поклоняемся мы, и что Христос действовал в самих язычниках до нашей эры, так сказать, анонимно, правильно действовал, что, как выражался Климент Александрийский, что философия была для греков таким же педагогом, детоводителем ко Христу, как закон был для иудеев. И эта точка зрения, в различной оттенке, была постепенно принята, ну, укривнилась по 300, ну, классический черток Серкел. Ее подробно развивает самую ахтуру, как у Грин, даже резкий полемистый, сейчас шит, утеряфанателев. Вот, конечно, об этом много пишет Ориген. И Тертуллиан, такой отречал, невольно вынужден был за этого признавать хотя был тем что он все свои деятельности строил на основе культуры Климент Александрийский создавал первые христианские гимны Ефрем Сирин переделывал нехристианские гимны на христианские и создал потом целую поэзию музыку брал по возникну христианские философии которые создали Ориген и Григорий Нисский. Возникает христианское искусство очень рано, как своеобразное проявление заклонного духа. То есть все телоцепты, из которых вкладывается культура, художественная литература, Да, это повести, романы античных времен и Средневековья, метафизику, поэзия, живопись, культура. Ну все это, все было признано, то есть была признано возможность создания христианской культуры на основе античности, а потом уже на своей. Наши говорят.
Вот. Тем не менее, в 20-м столетии вопрос этот поднимается, это нофи, нофи, нофи, нофи. Потому что нельзя сказать, чтобы Церковь безоговорочно приняла весь языческий корпус. Она принималась с большим выбором. Известное слово Василия Великого о том, как молодым людям, христианам, пользоваться языческой литературой избирательность это это требует избирательность и вот вопрос об этой избирательности он был всегда не ясен и тут были очень часто и колебания то наступал прилив влияние культуры, тот период резкого нежелания от нее и желания вообще от неё освободиться. И этот вопрос сейчас так же стоит.
Среди многих новообращённых христиан, так называемых неофитов, такие болезни очень многие, они все характерны, часто возникает такое мнение, что христианство отрицает искусство, отрицает вообще всю культуру, что христианин не должен одобрять ни искусства, ни философии, ничего этого не нужно. Так вот, понять этих людей я могу. Я понимаю, что когда человек познает последние ценности, когда он видит самые важные и богатые ценности в жизни, он понимает, насколько малы, в сравнении с этим, многие человеческие достижения. А с другой стороны, эти люди, неофиты должны со смирением признать и принять, что отцы церкви, рассматривали это совершенно иначе. Они одобряли и философию, и искусство, и сами, в отличие от некоторых неофитов, не чуждались не только университетов, но и языческих университетов, заведомо-язычников, которые преподавали все профессора-язычники.
И христиане, будущие столпы православия, такие, как Григорий Богослов, Василий Великий, Иоанн Златоуст не гнушались ходить в эти школы для того, чтобы получить образованность. Ну, я уж не буду приводить примеры, средневековых, Иоанна Дамаскина, который был великим философом, логиком и так далее. Спустите, я хотел сейчас вместо этого существования, потому что тогдашний философ, она развивалась в каком-то муки как бога могут кайту такую вот лучше на веро тебя бы а современная культура и дуще поврождения на как у пенсионного к ворска есть мило и на качке труднее город такой я именно поэтому сказал что эта проблема стоит каждый раз когда являются новые цивилизации то есть по отношению к античной цивилизации христианство решился решила можно сюда вытворить было много принято лишнего что потом надо было как-то вычищать и наоборот многое ценно и как то скажет нового что потом пришло добирать это просто живые люди в этом участвовали ошибались искали это не так что Господь дал какую-то программу чувствую по всем пунктам надо было сидеть просто и пател выполнять все опытами и в ренессансный период была эта проблема надо сказать что когда встала во весь рост тема человека то христианские мыслители её решили очень неплохо, не хуже, а лучше, чем язычники. Начиная со времен Франциска Ассизского, вплоть до времен Григория Паламы, преподобного Сергия, Николая Кузанского на Западе. Учение о величии человека, именно только потому, что он есть образ и подобие Божие, было развито великолепно. Тот Савонарола, которого считают мракобесным и сжигателем ценностей, это был замечательный поэт борец за демократию, человек, который вполне стать в один ряд с большими святыми, но мученик за свои убеждения.
Вот этот Савонарола, он был один из представителей вот этого христианского гуманизма. И молодой грек Михаил Триволис, который его слушал, с этими идеями и поехал на Афон и стал афонитом, Максимом Греком преподобным. И потом в Лавре, значит, тут пытался провести реформу. В русской церкви, ну, это все кончилось, ну, это, конечно, это должно. Но, так или иначе, и запал Савонаролы был передан Максиму Греку. Если говорить о культуре 19 века, то и в ней были ценности, которые христианство принимало.
Возрождение правовых идей, идея социальной справедливости, которая тогда так всплыла. Всё это Церковь приняла, и когда Лев XIII в энциклике скажем честно заговорил о необходимости бороться за более справедливое распределение материальных благ когда он стал говорить о недопустимости бесчеловечной эксплуатации которая была в XIX веке то многие христиане которые возле калалия для них это был целый праздник что я рожденько, поняла этот призыв и шведа. Это было очень хорошо.
Сколько касается нашего времени, то, я думаю, теория (позиция) святого Василия Великого вполне продолжает работать. В современной культуре очень много есть духовных исканий, очень много есть светлые, прекрасно, и вполне можно опираться на те ценности, которые внутри этой культуры, вести с ней диалог и понять, что там наше, а что там не нашего. Больше того, как я уже как-то говорил, когда я писал, именно в 20 веке в культуре очень много было потоков, обращенных непосредственно к христианству и к духу, и в философии современной.
В современной философии на 80% философия полумистическая, духовная. В современном искусстве, даже когда художники в плане мировоззрения стояли далеко от веры, такие трагические полотна и странные вещи, они все вопили о недостаточности этого плоского материалистического мироощущения. Или трагедии. Это всё. И музыка современная, и болезненные явления. Это всё очень, взять хотя бы оперу «Иисус Христос – суперзвезда».
Вот. Это интересный феномен, что оказывается. Можно говорить о Евангелии, правда там плохо, как девушка-то гнустная, просто я сказал, музыка неплохая. Нам нужно говорить о Евангелии современной молодежи языком современной молодёжи. Вот я когда смотрел фильм Пазолини «Евангелие от Матфея», я не могу сказать, чтобы этот фильм не удовлетворил, но когда я его просмотрел, я понял, что можно сказать хороший фильм на эту тему. И я сам смотрел на бы прекрасно ферентьанских фильмов. Как в добьем статей советских, христианских, не по форме, а по духу. Да и по форме. Может быть, кстати, когда я сравнил Пазолини, «Евангелие от Матфея», с нашим фильмом «Андрей Рублёв», конечно, а вы бы русская Голгофа у Тарковского гораздо выше по духу и глубже, чем Голгофа у Пазолини. Это бесспорно. Каждый, кто разбирается в кино, это признает. Да и не только в кино. Даже облик Христа там, ну, просто и тут же мне лично, мне он показался более таким-то внутренне подлинным, чем у кулер. Кино и многие другие ходовые современные аспекты, они могут быть языком веры. А то, что говорит современный проповедник Билли Грэм.
Он говорит, что если раньше проповедник приходил и останавливался на площади и остановился на площади проповедников, то почему мне сейчас не продавать пластинки своими речами, не делать рекламу, не приближать к тем обычным приемом, который приближает любая информация в нашем времени. И то, что Библию сейчас издают в виде в таких вот журналах, похожих на паримач, то ли на курьер геннадий – это тоже хорошо, потому что люди привыкли читать в таком виде… в доходчивом виде.
Все это можно. Но тут есть тысячи опасностей: слишком много элементов вульгаризации… обездуховиться, сделать плоским, пошлым; уступки духу века недопустимы. Полная внутренняя верность. Это самое трудное. При полной адекватности, современной формы, полный внутренний евангельский дух. Это, конечно, трудно.
Легче гораздо, просто всё осудить, сказать, как некоторые сектанты говорят, все это вместе с кино, это все сатана придумал. Ну, наоборот, если все настолько прекрасно, что мы только просим, дайте нам маленькие тепленькие местечки в вашем видовесном царстве современного великого общества, который касается. Две легкие позиции, но не правильные. Скажите, пожалуйста, а я вам тут сейчас сказал этот разрыв, не проблема ли это в всяком случае? Я так и сказал. Потому что в наше время, сейчас нам тянувшим А тогда им казалось, может быть, мистерии, подпускай, как у культурсигнации действуют. Ну, мистерии не казались, на театр, цирку, театрами пусто-жерн, так вот, да. Ну что, это, что-то связать строительство. И теперь ещё вопрос. Ну, как вы сказали всякий раз, что это вопрос, когда новая передача, крановая цивилизация, вылетает. Новая энергетизация, она развитие, как сферикультуры, но это, в 18-м… Вопрос к периодизации культур – вопрос поздний. Я сам согласен с этим. Я считаю, что начинается возрождение, идет одна полоска, то есть налицо такой безрелигиозный гуманизм, который сейчас тебя не только исчерпывает, но как бы саморазоблачает. Но рядом с ним идут и другие течения, течения прекрасно. И кстати, в этом уже гуманизме тоже не все черно. А потом он себе и жил? Да, но я беру сейчас не в плане каком-то глобальном, а беру как-то новую форму. Сейчас, конечно, существует новая форма цивилизации. Любая цивилизация несет в себе элементы предшествующие. Средневековая цивилизация тоже не из одних листов выросла. Что-то она заимствовала. Она не была концом античного мира, но все-таки она из угасающего античного мира унесла, из его развалин взяла многое.
Средник всегда, ну не можем встать на то, что все изолированы всегда была такая перекличка, а сейчас тем более, как бы, страшной такой поток. У нас образовался разрыв такой, вот, в силу катастрофы, войны и так далее ну просто так значит и так это то и мы говорим отношения тверд и предсмотреть а машина твердки к нации отношения твердки культуре но за мной обоз европы и странская буду снасно это если бы она отрицала культуру то если бы не было ислам, скажем, отрицает стать отрицает так никакого искусства вагон не до машина ну как бы грамм прям этот этот этот Ну, на этом, пожалуй, мы остановимся. Теперь перейдем к следующим проблемам.