В праздник Пятидесятницы есть смысл подумать о христианской проповеди, потому что этот праздник тесно связан с началом христианской проповеди, проповеди широкой, как мы теперь говорим, массовой, когда впервые апостолов услышали одновременно сотни тысяч людей, и одновременно тысячи людей влились в эти дни Пятидесятницы в Церковь. Чем была проповедь в те времена, об этом мы узнаем из рассказов Нового Завета. Впоследствии узнаем из актов мучеников, из древних церковных историй.
А нас интересует, честно говоря, чем является сегодня проповедь христиан. Ну, конечно, сразу надо отклонить мысль, будто она на всей земле может быть в одинаковой форме. Разумеется, когда мы говорим о христианской проповеди сегодня, перед нами и пластинки Билли Грэма, выпускаемые колоссальными тиражами, и телевизионные выступления пасторов и других служителей христианских, и организованные различными церквами ночные митинги, молодежные собрания, молодежные съезды и соборы, типа как бы Тэзе. Это и систематическая радиопроповедь. Это, наконец, и проповеди в храмах, в клубах христианских и просто в клубах, в Гайд-парке и подобных вещах. То есть, в общем, вариантов современной проповеди очень много по форме.
Но мне бы хотелось затронуть два вопроса. Первое. Отличается ли проповедь веры, проповедь Евангелия, от пропаганды?
И второй вопрос. Какие формы у нас наиболее актуальны, нужны и возможны? Вот, коснемся первого.
Вот я тут перечислял вот эти формы — на пластинках и по телевидению. Но ведь я мог бы вместо Евангелия там поставить любую другую фразу, любое другое слово, любой другой девиз или лозунг. Через телевидение, массовые митинги проводили свои идеи нацисты, проводят свою идеологию расисты, коммунисты, социалисты, ну кто хотите, любые политические партии, представители любых идеологических систем, занимаются тем, что ведут пропаганду. Пропаганда — явление не новое. Была так называемая монументальная пропаганда в Древнем Египте, Древнем Вавилоне, когда создавали гигантские, подавляющие воображение человека статуи императоров, статуи царей, с изображением ничтожных и маленьких их врагов, которые у них под пятками где-то там валялись.
И у каждого египтянина или вавилонянина, проходя мимо, постепенно у него в сознании оседала вот эта картина этого гигантского повелителя, который топчет врагов, даже если он не умел читать. Как известно, во многих странах массы не умели читать. На чем зиждется пропаганда?
На чем зиждется гигантское влияние на целые народы, на целые конгломераты людей, наций, таких лиц, как Юлий Цезарь, как Наполеон, как Гитлер, если хотите? Множество примеров нам достаточно известно. Но они стремились к власти. К власти они приходили путем пропаганды.
Пропаганда эта инстинктивно, или же сознательно, использовала определенные свойства человеческой души, и, как правило, свойства далеко не самые прекрасные, и далеко не самые человечные, далеко не самые возвышенные. Когда перед нами появляется человек, вот типа Наполеона, который спокойно перешагивает через человеческие жизни, через тысячи трупов, через целые нации, этот человек вызывает к себе двойственное чувство. С одной стороны, ужасаются, негодуют, даже ненавидят люди.
Но это только с одной стороны. А с другой стороны, такой человек, как Наполеон, он вызывает трепет, как трепет перед грозой. Эти люди, так называемые сверхчеловеки, они на самом деле, выражаясь условно, недочеловеки.
Это люди с атрофированными или врожденно отсутствующими важными человеческими свойствами. И поэтому они способны быть бесчеловечными, способны поступать так, как поступали Наполеон и Гитлер. И их стихийность, их природность, их лик, подобный лику землетрясения, обвала, наводнения и стихийного бедствия, вызывает чувство восторга, как может вызвать лавина, как человек преклоняется перед мощью, но не мощью духа, не мощью человеческой, а мощью слепой силы.
Люди всегда хотели и Бога видеть таким. Во всех религиозных текстах всех времен мы видим следы этого. Даже священные тексты для нас не свободны от этого стремления.
Вы скажете, как могут быть священные тексты носителями каких-то человеческих слабостей? Богословие нам указывает, что Библия написана людьми, людьми, которые имели все человеческие свойства. И когда они переживали близость Божию, то им по-человечески хотелось, чтобы эта близость была грозной, как грозны смерч и самум.
И когда пророк Софония описывает вторжение Божие, совершившееся в истории в лице Христа, совсем иначе, он дает такую картину, которую комментаторы «День гнева — день сей», комментаторы современные обычно сравнивают с картиной взрыва над Хиросимой и Нагасаки. Мощь, сила, вот это пленяет, поражает, влечет людей. Поэтому людям так нравятся мощные статуи, памятники с изображением воинов, с гигантскими мечами, с врагами, со всеми этими регалиями.
Эти регалии играют роль, сходную с теми брачными украшениями, которые есть в животном царстве. Когда выходят олени или лоси сражаться друг с другом, эта мощь поражает по-своему на уровне животной психологии. И восхищение у людей перед внешней мощью — остаток животного сознания. Прочный остаток, глубокий корень. Это совсем не то, о чем писал поэт.
«Есть упоение в бою, / И бездны мрачной на краю», и так далее. Здесь совсем другое. Здесь упоение не в самой мощи, а в том, что дух человеческий, находясь в пограничной ситуации, на краю мрачной бездны, он все равно осознает себя, он все равно остается, так сказать, таковым, это же слова из «Пира во время чумы».
Человек остается человеком, даже когда кругом бушует смерть и чума. Вот поэтому есть упоение, потому что дух сохраняет свое самотождество в этот миг. Пропаганда исходит, прежде всего, из этого.
Мощь. Вспомните плакаты, которые мы видели во время войны. Любые плакаты нашего века — это есть новый вариант тех древних изображений царей попирающих.
Там маленький враг, который где-то ползет, какая-то козявка, и гигантский солдат любой страны. Эти немцы тоже делали такие плакаты, там тоже ползли какие-то маленькие большевички, которых они огромным арийским сапогом давили. Это все одно и то же.
Воздействует на сознание людей. К сожалению, в христианскую проповедь проникают эти вещи. Но об этом мы будем говорить потом.
Значит, первое — это сила. Второе – это жажда вожака. Когда уровень в толпе человеческой снижается, пробуждаются со дна все дремлющие инстинкты.
И тогда готовы люди бежать за вожаком, в этом нет ничего человеческого. Это целесообразная форма организации стада, когда одна воля направляет группу, все остальные просто бегут за ним слепо. И здесь разгадка тех странных, так называемых монархических иллюзий, которые всегда терзали человечество.
Начиная от времен прихода к власти Александра Македонского, когда свободная Греция имела у себя промакедонскую партию, потому что ей нужен вожак, нужен вождь. И кончая новейшими временами, кончая разговорами в электричках сейчас, что был бы Сталин, было бы все лучше. Многие из них никогда Сталина не видели.
Многие из них родились уже, когда Сталин был разоблачен. Тем не менее, у них, у молодых, есть желание, чтобы был господин и хозяин. И вот тут возникает психология патернализма.
Кто-то будет водительствовать и покровительствовать. Возникает психология «Церковь — мать». Вот мы приходим, как говорил мне один человек, мы все отдаем, вот ведите нас.
Дурная пропаганда и вообще всякая пропаганда с радостью пользуется такими вещами. Ах, вы хотите быть обманутыми, ах, вы хотите быть ведомыми, ах, вы подставляете нос под кольцо, чтобы вам только продеть и потащить. Это замечательно, это прекрасно.
Осталось только вас воспитать в смирении и послушании, чтобы все было в порядке. Есть еще несколько психологических аспектов, которые помогают пропаганде. В частности, когда вокруг бушуют бури, то начинают говорить: «Вот мы вам приготовим храм-убежище».
Убежище некое. Убежище от всего. Так пропагандируют наркотики, так могут пропагандировать и веру.
Может ли, должна ли быть христианская проповедь сегодня чем-то подобным? Я даже не заострял сейчас углы. Если бы заострить, то дело выглядело бы гораздо более мрачно.
Может ли проповедник, христианский активист, священник выступать как Гитлер, гипнотизируя толпу, обращаясь только к ее инстинктам? Немецкие пропагандисты, весьма талантливые в самом деле, в частности Гёббельс, он говорил, что должны быть простые лозунги, элементарнейшие. Если вы говорите ложь, вы должны говорить ее спокойно и в самой оголтелой форме. Никакой апелляции к разуму.
Только к инстинктам, только к чувствам, только к страстям. И тогда можно вызвать любые самые дикие аффекты этой толпы и управлять ею. У людей с комплексом несостоятельности, комплексом неполноценности, страсть к управлению толпами велика. И я уверен, что большинство диктаторов страдало комплексом неполноценности, постоянно хотели это как-то восполнить вот этим повелеванием массы. Они с удовольствием сделали эти массы все одинаковыми.
Чтобы это были какие-то роботы, вообще все на одно лицо, и которые к наслаждению диктатора подчинялись каждому его движению. Как бы против этого Станислав Лем когда-то выдвинул такую притчу-сказку, что два короля роботов послали друг на друга две армии роботов, и один конструктор так сделал, что все эти армии, они соединились в один мозг, они настолько все были соединены. Но, кончает Лем, получив этот единый мозг, обе армии поняли, что воевать не нужно, и объединились в радости.
Хорошо бы это было так, но на самом деле это не так. Вот этим самым единым мозгом управляет диктатор, который это все держит. И вот соблазн, чтобы христианская проповедь использовала все эти средства, есть.
И мы должны ясно себе представлять, что такое пропаганда, и насколько она от христианской проповеди отличается. Великие слова апостола Павла, что иудеи требуют чудес, а эллины, значит, ищут мудрости, то есть доказательств. Что отвечает апостол Павел? Мы проповедуем Христа распятого.
Не Вседержителя, который грозит всем, не вождя — Христа распятого, — подчеркнул он. Одним соблазн, другим безумие. Вот что мы несем самое непривлекательное, что только можно себе представить.
Человека, казненного самым отвратительным способом. Человек, который никаких знамений не может дать. Те, кто видели Его, — их горсточка.
Ничего нет, ни с чем вышли апостолы. И с разумом тоже обстояло плохо. Какая же тут мудрость?
Никакой мудрости не было. Снаружи ничего, христианство вышло на самом деле совершенно безоружно. И когда апостол Петр вылез на крышу и стоял там с товарищами, что-то говоря, их просто приняли за пьяных.
И тем не менее, эти люди в один день сумели перевести стрелку истории, началась христианская история. Не история христианских группок, не история двух-трех десятков апостолов, а история уже целых христианских движений. Я думаю, что это связано с тем, что апостолы никогда не хотели этого.
Как поступили апостолы, когда в языческом городе за чудо, которое они совершили, их приняли за богов и стали им воздавать почести. И они могли бы это использовать. Они могли бы, ну что, принять у них и жертвы.
Но никогда мы не видим у них ни тени мистификации, ни тени стремления использовать все это, да, таким образом. А что они? Они прямо закричали, разорвали на себе одежды и сказали: «Что вы делаете? Мы обыкновенные люди». Сказать, что мы обыкновенные люди, это не так просто в тот момент, когда ты находишься уже наверху. Вот. Они вовсе этого не хотели.
Я бы сейчас выразил это в одной лапидарной упрощенной фразе. Она, христианская проповедь, не должна искать дешевого успеха, дешевого эффекта. Она не должна спекулировать на вот этих страстях, она не должна уподобляться пропаганде, значит, которая в других сферах используется.
Тогда скажут: «Ну а что же? Тогда никакого не будет эффекта, значит, мы потеряем возможность».
Так может рассуждать только тот, кто думает, что христианство — это просто светское движение, которое зависит от ловкости каких-то агитаторов. Если бы это было так, оно давно бы исчезло из мира. Конечно, действует Дух Божий.
А те, кто Ему повинуется, должны все время оглядываться на то, не похоже ли у нас это на пропаганду? Не похоже ли это, как это бывало, скажем, на создание какого-то стада, ну, стада в дурном смысле слова. Надо сказать, что Евангелие всегда обращается очень интимно к человеку.
Лишь немногие речи Христа могут быть прочитаны в контексте массовой проповеди. Они почти все звучали для круга людей, которые могли услышать Его близко. Знаете, значительная часть слов Христа — это притча.
И трудно себе представить, чтобы притчу можно было говорить так, как говорит какой-нибудь оратор для тысяч людей. Притча самой атмосферой требует известной интимности. Ну что ж, какой же ответ?
Что ж, мы должны совсем отказаться от массового какого-то эффекта? Нет, не отказаться, просто не придавать ему большого значения. Скажем так, вот опять-таки тот же популярный проповедник Билли Грэм.
Он приезжает в город, вывешивает рекламу, что он будет выступать, продаются его пластинки, потом он говорит свои проповеди. А что он после этого делает? Он после этого говорит, что люди, которые хотят как-то приобщиться к его делу, чтобы пришли там, и дальше начинает вся работа.
Потому что первая проповедь, она только является уловом в порядке массового обращения. Это бреднем прошлись, собрали, что попало.
Но это еще не настоящая евангельская проповедь. Это ее преддверие. А сама она течет в более глубоком, интимном русле.
В средние века была попытка массовизировать церковь. Толпы народа, огромные соборы, наполненные массой, торжественные ходы, шествия, процессии. Что можно сказать?
Можно сказать, что эта христианская цивилизация с такими эффектами, но не продержалась. Она утратила свои позиции. Почему она утратила? Потому что ходить в торжественных процессиях могут все.
Ну, хоругви убрали, взяли другие предметы, знамена и пошли. Песни, так сказать, пели там, и разные эффекты. Народ любит зрелище.
Это действительно. Плохо ли это? Ничего плохого в этом нет.
Повседневная жизнь требует праздника. Об этом очень хорошо говорится в нескольких статьях Померанца. Праздники культуры.
Должно быть яркое, красочное, выходящее за пределы обыденности. Но это дело вспомогательное, вторичное, третичное, десятичное. Я уверен, что если бы сейчас мы с вами получили возможность говорить там по радио, то этим самым мы только бы прошлись бреднем, мы собрали бы людей, которых надо было потом уже обращать, уже потом с ними что-то делать.
А то, что они услышали слова, это совсем другое. Получается, что христианская проповедь — вещь гораздо более трудная, чем пропаганда. Потому что христианская проповедь должна все время остерегаться играть на низменных инстинктах людей, на примитивных инстинктах.
Она должна быть обращена, во-первых, она должна быть наполнена духом, но это уже как бы предпосылка всего. Должна быть обращена к человеку с уважением человека. Ведь все эти агитаторы всех времен, они одним дышат, полным и окончательным презрением человека.
«Масса — это женщина, — говорил Гитлер, — с ней надо уметь обращаться». Так вот, я вовсе не хочу сказать, что в христианском мире, так сказать, были такие вещи — может, были, может, не были, не в этом суть. Я просто думаю, что мы должны этого избегать, и не только в проповеди, а вообще в церковной жизни. Конечно, вы сейчас улыбнетесь и скажете: да, в нашей здешней действительности, в нашей Церкви какая у нас пропаганда? У нас не только пропаганды — ничего этого нет. Вот мы и подходим ко второй теме: какие формы проповеди возможны у нас. У нас, да, конечно, не даны эти возможности, и, может быть, — я не утверждаю — это не так и плохо, потому что, если сейчас дадут волю, нам тут такого наговорят, что вообще святых выноси. Так что все не случайно. Я иногда с церковных амвонов еще с детских лет такую абракадабру слышу, что вот и получается. У нас минимальные возможности, а они используются плохо.
Я сейчас вовсе не говорю о проповеди как части церковного богослужения. Это совершенно особое, профессиональное, с вами бы я не стал об этом говорить. Я говорю о том, как вы должны свидетельствовать о вере, общаясь своими людьми.
Об этом, пожалуй, мы говорили не раз. Не раз. И рецептов здесь нет.
Но я хотел бы вас предостеречь от этого. От уподобления пропаганде. Пропаганда навязывает.
Собственно, смысл пропаганды — это вложить в чужие мозги какую-то концепцию, какую-то идеологию, которой в этих мозгах нет. Мы же, когда говорим со своим другом, знакомым, или с человеком, который едет с нами в поезде, о вере, мы должны к нему обращаться так, как будто бы он должен вернуться к себе. Дать ему понять, что вера ему присуща, что это он находит, что он свое, что он не получает чужое, а что он открывает в себе свое, что это ему врождено.
Это врождено человечеству в целом. Это врождено культуре в целом. Это врождено русской культуре, в которой мы живем в целом.
Это врождено традициям, в которых мы воспитываемся, в том числе и советским традициям, где говорится: «Человек человеку — друг, товарищ и брат», и так далее. Ну, нравственные какие-то критерии, которые существуют. Да, смотрите, что там в кино показывают.
Там очень часто показывают на очень таком уровне, этически высоком. Вполне. Только, люди, это надо, скажем, по принципу апостола Павла, который, когда он говорил с афинянами, он не сказал им: «Идиоты! Меня послал сюда Господь Бог, чтобы сокрушить ваших языческих богов» и прочее. А он сказал: вот я нашел у вас жертвенник «неведомому Богу»; Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Я думаю, что это исходный пункт нашей проповеди.
Сказать, что вы это все знаете, вы это все чувствуете. Будет ли это хитроумным приемом? Никак. Потому что это правда.
Уже на самом деле это так и есть. Известные слова Тертуллиана, что душа по природе христианка, они имеют в себе смысл. Потому что люди все-таки действительно носят в себе это духовное.
Самые примитивные даже люди, самые простые. Нам кажется, что они таковы, что там ничего уже у них нет. Но, возможно, сердцевинка есть.
Есть. Только мы не умеем найти тот ключ, который бы открывал эту сердцевину. Ну и, наконец, первая часть — это чтобы человек возвращался к себе.
Вторая часть — это мы среди них. Это труднее. Это быть христианином среди нехристиан.
Трудней, но необходимей. Быть такими, я не говорю, что мы должны какими-то святыми ходить, чтобы от нас, понимаете, прямо так и пёрло. Но быть такими, что люди бы подумали, что-то есть, какая-то есть загадка в жизни, которая делает их немножко другими.
Что-то дает им, и живут лучше. Для них поступок. Хороший поступок могут совершить и атеисты, и коммунисты.
Нет, а о том, что есть нечто. Вот эти две вещи очень важно иметь в виду. Я думаю, что по часам это уже совершенно достаточно.