Для некоторых людей этот вопрос кажется совершенно неважным, потому что внутренне воспринимают образ Спасителя… в виде Его внутреннего (облика), ему же совершенно неважно, каков Он был в глазах окружающих людей, но догматически, богословски, глубинно, это на самом деле очень важно, потому что первый подход, он как бы сползает в сторону монофизитства, такой ереси древней, которая видела во Христе только Божество, не видела в Нем человечества. Именно Вселенские соборы настояли на том, что Христос был совершенный человек. Совершенный не то, что Он был совершенным человеком, ну каким-то прекрасным человеком, это и так очевидно, а что Он был вполне (полноправный) человек. Во всем, кроме греха, Он был человек. Если мы это воспринимаем во всей тайне Его человечества, которое для нас так важно, то разве можно представить, что Он – человек без каких-то ярких индивидуальных черт, без каких-то особенностей, которые Его личность обрисовывали?
Разумеется, в прямом смысле в Евангелии мы этого не найдем, потому что Евангелие написано как книга не беллетристическая, не историко-описательная. Там нет Его портрета, нет каких-то слов, которые какие можно находить в романах или в античных авторах. Он делал то-то, выглядел так-то. Поэтому довольно трудно составить, вот как вы учили когда-то в школьных программах, образ, скажем, Кутузова в романе «Война и мир». Образ Христа в Евангелии трудно найти в такой полноте, как писали выдумавшие, создававшие образ люди.
Но тем не менее, поскольку нам это важно, мы можем все-таки вычленить в Евангелии такие моменты, которые для нас дороги. Иногда дороги принципиально, потому что Его способ жизни и действия является для нас примером и живым образцом. А с другой стороны, дороги просто.
Ну, просто, скажем, Его излюбленный способ выражаться, нельзя сказать, что Он должен был выражаться именно так. Но Он нам становится ближе, когда мы понимаем, какие у Него были привычные, так сказать, избранные Им слова. Для того, чтобы не выдумывать, а именно, так сказать, найти подлинные черты. Конечно, тут требуется некоторая работа. А вот вам набросок. Его легко увидеть по контрасту. Возьмите пророка. Он ходит в какой-то необычайной одежде.
Илья пророк ходит во власянице. Иоанн Креститель – в шкуре верблюжьей. Назореи не стригут волос.
То есть люди как-то выделяются. Духовенство носит свою одежду. Философы имеют свою форму.
В древности у философов была форма. Плащ короткий. И все знают, это идет философ. У него было. Примечательно, что у Христа ничего подобного не было. Дальше. Мы очень редко находим у Него такой исключительно возвышенный пафос, который был у пророков, у поэтов. Он говорил очень простым языком. Хотя сейчас в Евангелии, которое переведено в 19 веке, это не так заметно, потому что, ну, евангельский (церковнославянский) стиль на нас тут давит, но на самом деле, в оригинале, там речь очень простая, я даже скажу, что Он любил… Он любил гиперболы. Вспомните: верблюд и игольное ушко. Сколько толкователей говорили, что это не верблюд, а канат из верблюжьего волоса. Что это были такие узкие воротца, которые назывались игольные уши, через которые нужно было пройти верблюду.
А Он имел в виду наверное, здоровенного верблюда и настоящее игольное ушко. И когда Он говорил, что фарисеи оцеживают комара, а верблюда поглощают, это опять излюбленный Его способ выражаться. Когда Он говорил, что зерно горчичное, меньше всех семян (Мф 13:32) – это тоже гипербола.
Совершенно не обязательно, чтобы оно было ботанически, оно самое маленькое. Потому что оно вырастает в самое большое дерево. Говорят, оно никогда таким не вырастало.
Но, знаете, образ, по контрасту. Некоторые детали, которые при первом чтении должны броситься в глаза, они показывают опять гиперболу. Женщина, которая замешала тесто и положила сюда закваску и взяла определенное количество муки.
То количество муки, которое там указано, можно кормить не семью, а целый полк. Огромное количество муки. А почему?
Потому что она берет горсточку этой закваски и заквашивает кучу муки. Вот, конечно, здесь был элемент педагогический, чтобы запомнилось это ярко. Это не какие-то… У Него не было стертых каких-то максим, изречений стандартных, среднеарифметических. «Истинно, истинно говорю вам» – тоже очень характерные для Него выражения. Теперь мы даже образ жизни можем Его почувствовать.
Утром, встав весьма рано, когда еще не взошло солнце, Он пошел уединиться помолиться. Значит, Он вставал рано. Он любил уединение.
Можно найти много мест, где Он любил уединение, но когда за Ним приходили, Он тут же бросал. Он не говорил, о, оставьте. Есть старинное предание об одном подвижнике, который сидел на высоком столбе и, значит, там предавался созерцанию.
Ну, что, был великий подвижник. Когда к нему пришла мать, там, родные, он сказал, что он умер для мира. Мы, конечно, очень уважаем его, но у Христа мы не находим вот этого.
Он сразу спускается. Вот в рассказе Марка: ушел, уединился, собрался народ, и Петр говорит: «Все ищут Тебя». Он сказал: «…ибо Я для того пришел».
И пошел. И евангелист Марк говорит, что собрался народ, так что некогда было и поесть. Как в старинном переводе, некогда было и хлеба поесть. Это значит, что жизнь была насыщена все время. Или если проследить географические пути по карте как Он ходил, там и пошел и пришел, там смотрел, это все пешком в условиях довольно жаркого климата, огромные расстояния, и только как вы все помните в одном месте в Евангелии сказано, что Он утомился во время жары, жара бывает там, 40-50, когда Он сел у колодца. Значит, мы не можем представить Его, как некоторые французские писатели 19 века, что Он был какой-то хрупкий, воздушный, как Его изображали на католических священных картинках прошлого столетия. Это был выносливый, сильный человек.
А то, что «пошел туда-то и удалился туда-то». А удалился, это значит, десятки километров прошел. Вот.
Некоторые авторы подчеркивают, что Христос никогда не смеялся. Ну, прямого текста нет, где было бы сказано, что смеялся. Но юмора и иронии в Его речах очень много.
Я не помню. Мы, по-моему, с вами, кажется, об этом как-то говорили – о юморе в Евангелии? Не говорили. Так вот, я должен вам подчеркнуть, что притча, кстати сказать, что Христос создал этот жанр, потому что в Ветхом Завете слово притча обозначало афоризм. Слово «машал», мы его переводим как «притча», оно означало прежде всего изречение. А маленький рассказ, новелла, это почти не встречалось.
Бывали такие случаи, но они буквально считанные единицы во всем толстом Ветхом Завете. И Христос был первым, кто вот эти маленькие новеллы превратил в изложение каких-то высоких истин. А зачем?
Почему? Потому что это было слово жизни. Одно дело сказать, что все народы равны.
Это общее место. Он рассказывает притчу, скажем, о милосердном самарянине. И заметьте, что в этих рассказах, в этих новеллах, выводов почти никогда не бывает, очень редко.
Вот как в басне: «Мораль сей басни такова» – этого не бывает. Почему? Это не случайно.
Потому что притча задает ситуацию, человек должен так внутренне, как говорим, экзистенциально, почувствовать эту ситуацию и найти свой ответ. Свой ответ. Ведь в притче о милосердном самарянине на вопрос, кто ближний, книжник сам нашел ответ.
Христос просто рассказал, что он был в Газеринбе. Кто ближний? Оказавший ему милость.
«Иди, и ты поступай так же» (Лк 10:37). То есть он нашел. Вот сегодня Евангелие читалось, вот Христос ученикам объяснял притчу, а все эти, и сказал, что вам надо, все ясно, а это притча.
Причем учеников Он готовил быть проповедниками, и Он им показывал вот эту схему каркасную, на которой притча держится. А когда Он говорил людям, она должна была звучать без вот этого заднего фона, чтобы люди сами нашли ответ. Кстати, и прямо о Своем служении, Он не декларировал, а Он спросил: «За кого люди почитают Меня?.. А вы за кого почитаете Меня?»
То есть Он ждал всегда активности со стороны людей, чтобы они нашли этот ответ. Так вот, возвращаюсь к юмору. Я бы сказал, что 70% притч должны были быть произнесены и услышаны с улыбкой.
Начиная даже с маленького примера, когда Он говорит, ну, ничем не угодишь. Пришел Иоанн Креститель, ни ест, ни пьет, живет в пустыне – говорят: «В нем бес». Пришел Сын Человеческий – говорят: «Вот человек, который любит есть и пить вино».
И дальше Он говорит: «Подобны детям, которые… говорят: „Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали“». Ну, из какого-то неизвестного нам, какой-то неизвестной игры, мы пели печальные песни, а вы не плакали, но веселые песни играли, а вы не смеялись. То есть никак не угодишь.
Ну, дальше, скажем, когда человек устает, когда он чувствует, что он до Бога не может достучаться. Христос приводит историю почти чеховскую, как вдова, которая достала судью, который Бога не боялся и людей не стыдился. Но уже ты сдавал, и его приспособился, он сказал, что она ему жить не дает.
Это не значит, что Он предлагал людям заниматься таким вот ситуациям. Он просто показал, что такое истинная настойчивость. И человек, который должен принять гостей, а хлеба у него не было, побежал к другу, к соседу.
А тут я уже сплю, я не могу встать, у меня тут все. И тот сразу понял, что ночью спать не даст. Встал, дал.
А почему еще это нужно было? Потому что люди вспоминали эту картину и улыбались. Они тоже сидели так вот занудно, какие-то такие вот нравоучительные истории.
А мы не улыбаемся. У нас это уже сакрализировалось. Притча сохраняет свою сакральность, но сакральность раскованную, сакральность такую, я бы сказал, происходящую с улыбкой.
И очень многие притчи таковы. И даже та притча, которая такая, она, кажется, нам трудная, она, учитывая нравы людей Востока, всего Востока, она тоже с улыбкой смотрится.
Женщина, которая потеряла деньги. Когда она нашла, она не просто положила, а созвала подруг и соседок, говорила, слушай, я нашла деньги, которые потеряла.
Просто жира, сын. У нас об этом очень хорошо написано. В «Богословских трудах» есть такое эссе, которое называется «Евангельские мотивы», что-то в этом роде.
Там об этом очень хорошо. Если мне это достанут, то замечательно. Спасибо. И вот, понимаете, это была Его жизнь. Если мы рассмотрим притчи, которые дают другие великие учители, вот те, чьи мысли, так сказать, сегодня живут в религии и философии нашего столетия. Возьмем притчу Платона о пещере и о людях, которые сидят в пещере. Она, так сказать, романтическая и фантастическая.
Вот люди, которые заключены в пещере, они смотрят в стену, а там проходят тени и так далее. Ну, вы помните эту притчу Платона? Он пытался представить, что мы видим реальность отражённую.
Возьмем буддийские притчи. Они обычно сказочные, фантастические, там действуют разные фантастические животные, какие-то необычайные ситуации. Там почти нет ничего обыденного.
Между тем, притчи евангельские, они все очень просты по сюжету. Единственная притча, которая выходит из этого жанра, это притча о богаче и Лазаре, где фигурирует и уже тот свет, и пропасть между... Это единственная притча, в которой Господь обыграл уже существовавший, ходивший, бродячий сюжет.
Единственная притча, которой Он воспользовался как бы готовым материалом. Есть подобные тексты, и египетские памятники, Это выжимый броняш. А все остальное, это уже показывает некоторую деталь.
Вот очень хорошо писал Чарльз Додд, один из современных крупнейших толкователей Библии, директор издания «Нью-Инглиш Байбл». Такое было большое издание, в котором участвовали 10 протестантских церквей. Он писал, что «Стиль – это человек». «Звозь над вещами Гефан».
Вот, когда мы читаем наиболее древние тексты Евангелия, то есть те, которые могут звучать как наиболее аутентичные, мы там начинаем видеть того, кто это говорит. Лаконизм, сжатость, яркость образа. Ну, я не буду повторять слова Додда, это можно найти, у меня есть этот текст.
Тут очень хорошо, потому что важное наблюдение: он, как многие толкователи, сделал обратный перевод – переводил греческий текст Нового Завета на арамейский язык… Тут вопрос спорный: на каком языке Он говорил с народом.
И оказалось, что когда перевели обратно, то выяснилось, что большинство речей Христовых были ритмичными. Это были почти поэмы. Они все говорились как стихи, произносимые вслух.
Если вы внимательно почитаете некоторые речения Христовы, вы сразу видите, что в них присутствует поэзия. Метрика есть даже в русском переводе. То есть, скажем, произносилось это на арамейском и на еврейском, потом переводился на греческий, наконец на русский – вы все равно чувствуете: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие…» – это явная ритмика, которая показывает, что перед нами нечто особенное. Еще одно есть.
На Востоке поэтическая структура, она отличалась от западной. Вот, скажем, у греков у них был четкий размер, как гекзаметр. Рифмы бывали реже.
У нас в европейской поэзии появились рифмы. В поэзии Востока средневекового, там были очень своеобразные рифмы: двустишия, которые рифмовались внутри себя, но рифмовалось предпоследнее слово.
А последнее слово было одно и то, одинаковое. Вот, если возьмете Алишер Навои или Низами, вы увидите, что оно очень часто так. Так же писал подобным образом Шота Руставели, На Древнем Востоке одним из признаков поэтической структуры была игра образами, игра в двустрочии: повторяется одна и та же мысль, но данная по-разному; или повторяется мысль антитетически, противопоставление; или нарастание. Я любое место в Библии могу открыть, и вы там сразу увидите, как часто там...
Это, в общем, как бы толкователи отыскивают, где там поэтическая, где прозаическая часть. Вот этот самый параллелизм вам выявляет поэтическую часть. Так вот, в Новом Завете, в речах Христа, очень часто это присутствует.
Просто я могу взять любой текст, если у вас есть Библия, или какой-то текст. Вот. А. Просто беру с первого же псалма.
Вот. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей. Это трехстишие.
Одна и та же мысль варьируется. но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь. Это так было на всем Востоке.
Если мы возьмем начало Евангелия от Иоанна, то мы увидим, что и сам евангелист начинает свой текст явно поэтически. По-видимому, это звучит даже в русском переводе, потому что, вероятно, где-то в основе у Иоанна тоже был арамейский, В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть эта игра.
И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Это звучит не отвлеченное философское рассуждение, а целостное поэтическое видение присутствует в речах Христовых. Сколько можно найти всевозможных черт.
А мы, возьмите, за что мы молчили, евангелист ничего не говорит о свойствах Его взгляда. Но, Он подходит к берегу и говорит будущим ученикам, которые занимаются своим делом: «Идите за Мною», и они тотчас же, оставив все, пошли за Ним. Что-то такое произошло, что-то было. Иисус взглянул на него, и сразу что-то такое.
Есть еще косвенное одно соображение. Древние христианские писатели, пытаясь представить себе тайну уничижения Бога во Христе, они говорили, что Он был невзрачным на вид, что у Него были какие-то телесные недостатки. они исходили из пророчества Исаии, глава 53, где говорится о страдающем праведнике. Но будьте спокойны, если бы что-то такое было, то в полемике того времени, ранних веков, противники христиан, обязательно это бы использовали. Но мы не находим нигде ни малейшего намека, на то, что что-то у Него было. Уж чуть что там, минус префран… Тамерлан – он даже прозвище получил оттого, что был хромой. Вот. Здесь не было ничего.
Таким образом, ну, особо богословское значение вот этот поиск не дает, но он дает нам возможность увидеть Его живым, среди живых людей.
Причем мы никогда не видим колебаний у Него. Это признак полной абсолютно уверенности. Решил – делает. Никакой раздвоенности. Апостол Павел размышляет, думает, просит, чтобы Бог его вразумил. И когда апостол Павел ссылается на Писание. Как бы опираясь на него. А Христос говорит: «Сказано… а Я говорю вам». Если некоторые критики прошлого века, девятнадцатого, пытались доказать, что в Евангелии Христос показан только человеком, что потом все это наросло, но это наиболее древнейший текст. И уже из этого ясно, что Христос говорил о Себе совершенно в ином духе. Заметьте, что Он никогда не употреблял формулу, которую постоянно, потом уже традиционно употребляли пророки.
Пророк, выступая в храме, начинал свою речь с сакральной фразой, с сакральной формулой: «Ко амар Адонай! Так говорит Господь». И дальше он уже говорил от лица Божия.
То есть, тем самым подчеркивая, что он является только рупором, только глашатаем, только передатчиком. А все проповеди Христа идут только от Него самого. Видите, как много можно найти в Евангелии, если раздумать.
Ну, значит, для того, чтобы вам помочь, я просто могу на листочке как-нибудь набросать указатель мест, где вы можете найти эти черточки. А вот история об отроке Иисусе в храме – это Его характер. Ведь Он так увлекается разговором с этими учителями, что Он забывает обо всем на свете. Он знал, что Он просто беседовал, или там уже какой-нибудь, забыл, что там родители, и все. И, понимаете: «Зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» Значит, Его тянуло сюда, в дом Божий. Причем сразу ясно, какая разница между уже традиционной интерпретацией этого места, скажем, в иконописи, в центре отрока Иисуса большого размера. И тут какие-то там старцы, книжники сидят, а Он сидит и поучает.
Так сказать, теологический смысл этих изображений понятен. Такая же картина 19 века, возрожденческая картина. Но в Евангелии совсем не так.
Он слушал их, во-первых, Он задавал им вопросы, и они дивились разуму Его. Причем Он был глубоко проникнут в религиозную традицию. Это доказано сейчас исследованием древних текстов, которые Он очень часто цитирует и называет, такие реминисценции, и так далее. Но ни к какой школе официально Он не принадлежал. Что, кстати, это одна из причин, почему так обрушились на Него законники.
Потому что там были школы, как говорится, дипломы. Там все учителя были дипломированы, только они принадлежали к разным направлениям. А таких самоучек не было.
Пророков не было. Уже считалось, что этот институт упразднен. А Тот – как Он знает Писания, не учившись? Буквально. А это что значит? Он не прошло в школы. А учили в грамоте все детей, не об этом идет речь: у Иосифа Флавия пишется: учим детей прежде всего грамоте, все умеют читать Библию. И есть очень маленькие штрихи, которые в русском переводе даже не всегда заметны: и, глубоко вздохнув, Он сказал: «О род неверный…» Вот, посмотрел на них с гневом (Мк 3:5)… «О род неверный и развращенный! доколе буду с вами?» Возмутился духом – такое печальное состояние.
И вот этот богатый юноша: «Иисус, взглянув на него, полюбил его», то есть Он сразу полюбил, то есть он особен как-то. Но есть по существу, все, что осталось у Шмякова, – это какая-то привязанность к Нему, потому что уже надеяться был не…
Ну, и в рассказе Чехова об одном, «Студент» называется рассказом, там показана вот эта удивительная какая-то особенность Христа, как человек не вновимая она делала в виде строки бессмертельного. Вот этот «Студент» все читали, конечно. Вот он вдруг увидел, что читает и плачет эта женщина над тем, что было, должно. Значит, это не просто вода датона, это ее захватываете сегодня так же, как миллион людей. Вот это оказалось имеющим волшебное совершенно воздействие на человечество. Погибали разные герои, и люди считали это, любили, но такого значения это не было. Значит, евангелисты создали что-то такое необыкновенное.
Кстати, жанр Евангелия до них не существовал. Он создан евангелистом, ну, скажем, Марком, который первый это написал. А до этого ничего подобного не жил. Это ни житие, ни биография, ни поучение. Вот это мастерство напоминает картины современных художников, когда несколько штрихов дает, и ты вдруг видишь целое, как в графике Пикассо, что-нибудь, и вот оно все.
Здесь все равно штрихов, и мы сразу узнаем не столько почерк евангелистов, сколько почерк того, о ком они пишут. Ну, еще, конечно, остается такая последняя тема. Это Иоанн и первые три евангелиста. Первые три евангелисты, они очень сходны, и там, в общем, один и тот же образ.
У Иоанна образ возвышенный и несколько иной. Но здесь есть классический пример, античной истории, когда Сократа изображали одни весьма, так сказать, тривиально. Вот, а Платон выразил, ясно, что он видел глубже, чувствовал больше Платон, потому что это был Платон, и он Сократ мог изобразить, как он изображен в Апологии, в Пире и так далее.
Вот. Автор Четвертого Евангелия, по преданию евангелист Иоанн, конечно, писал по-особому. Причем, тут есть разница.
Евангелисты первые три, хотя были учителями Церкви, богословами, они все-таки очень бережно давали определенные предания. Причем одно и то же. Вы найдете там массу совершенно совпадающих мест.
Так что в целом это произведение почти безличное. Только Лука вначале пишет, что «рассудилось и мне… по порядку описать тебе», но больше он отступает на задний план. Между тем, Иоанн это же личное произведение, явное все время невидимое присутствие автора, хотя никаких лирических отступлений, заметьте, никаких свойственных древней литературе и новой литературе, вот, медитации на тему вокруг. Вот, скажем, был знаменитый немецкий поэт Клопшток, в 18 веке, он написал огромную поэму «Мессиада» о Христе. Там, на муки эпизода, потом всякие «Ох, ах» в 17 веке, «Вокруг до окон». Или какой-нибудь эпосы старинные, там «О Русская земле! уже за шеломянем еси!» Все время как, то есть, автор – хор, античный хор в трагедии, который сочувствует, переживает, восхищает. Евангелие, несмотря на свою поэтичность, написано почти хроникально, почти, почти сухим языком. Несмотря на все это, поэтик никаких там нет, лирических никаких патетических восклицаний… Нет: пошел, заплатил, сделал, вышел, все, пошел удавился, то есть, знаете, это почти документальное впечатление, какое колоссальное создание, и вся мысль, эти богословские идеи, и все тайны, они все спрятаны за этой строгой, видимой стороной.
Поэтому мы можем очень доверять ему. И еще когда мы можем прибавить следующее, что вот когда все эти опыты по переводу на арамейский язык происходили, они привели исследователей Нового Завета к мысли, что ведь это так мы можем найти подлинные слова Христа, так сказать, подлинное в самом каком-то буквальном смысле. И тут начались всякие удивительные открытия.
Там находятся рифмы, там находится игра слов в обратном переводе. И в самом деле, вот Мухаммед, например, был неграмотный человек. Он только произносил свои суры, люди запоминали наизусть. На востоке от Индии до Атлантического океана, вот в этом регионе, было принято запоминать очень многое наизусть.
У нас должно сказать, что Махабхарату знали наизусть многие. И когда, я говорю к ним, и когда, значит, ее читали вслух, ну там, драматические представления, все это сейчас делается. То это занимало, по-моему, неделю целую.
Все наизусть. Надо сказать еще одно, что Священное Писание на древнееврейском языке было написано тем алфавитом, который не имеет гласных. Как в арабском языке, как в египетском языке.
В общем, во многих языках восточных. Это консонантный алфавит, без гласных. Как произносить правильно?
Сохранялось в традиции. И вот эту традицию хранила группа лиц, которых потом стали называть масоретами, хранителями предания, которые знали всю Библию наизусть. И потом они уже в 8-м примерно веке расставили там значки, которые обозначают гласные.
Так что можно теперь читать спокойно, никуда не ориентируясь. А раньше нет, все наизусть было. Так вот, предполагаю, что уже в первой церкви слова Христа, как вот Коран, запоминались наизусть, что молитва «Отче наш», там все, это все было наизусть, они ничего не пропускают, они все это хранили, и когда думают, что ходил за Ним Левий Матвей и записывал то, чего не было.
Нет, это были церковные книги, они читали вслух, они были для молитвенных собраний, причем люди все знали, были живы, и не один человек знал эту устную традицию, и не то, что один какой-то стенографировал, а потом его, может ошибочные записи, все пустили в ход. Нет, традиция была сразу. У нас существовала в разных общинах, она варьировала, но уж если она была в общине, она была твердой там.
Причем настолько было бережно, смотрите, что слова Христа на Тайной вечере, в трех Евангелиях и у апостола Павла, они несколько отличаются. То есть в каждой общине был немножко свой вариант. И именно все это, вместе с различием, не нивелировалось, а осталось.
Значит, мы все раз повторим, задача эта исполнимая. И в общем, полезно и драгоценное, даже просто с человеческой точки зрения. Если нам дороги мельчайшие штрихи из жизни Толстого или Пушкина, то тем более, мы лично более человек, даже без намерения найти там пример для подражания, просто как мы любим, поэтому это имеет значение.
Вот, оставлю, значит, какие-то указания, и вы посмотрите, и вы найдете сами. Все.