А не Акиос. Вториков Это была беспримерная, устойчивая, огромная империя. И с конца в конец через три материка шли одни и те же порядки, законодательство, суд, общий язык, латинский и грешский кайне. Было огромное литература наследия, от которой мы сейчас имеем лишь часть.
Были великолепные традиции, как греческие, так и римские, так и восточные. Были интересные мифы, религиозные сообщества, тайные общества, мистерии. Люди, которые занимались восточными учениями, как теперь увлекаются йогой, тогда это все было.
И приходили из Индии учителя, которые занимались пропагандой восточных методов созерцания. Была развита естественная наука. Ведь оттуда к нам пришла и математика, физика, астрономия.
Все это пришло из античного мира. Богатый был мир. И его удивить, его потрясти было исключительно трудно.
Больше того, скажем, древние культы и особые мистериальные общества, они имели возможность широкой по тем временам пропаганды. Как-то, выражаясь на современном языке, пропаганды средств изобразительного искусства. Все города, поселки, дороги были уставлены чудесными в общем целом, избояниями, фресками, рельефами.
О всех этих событиях говорили мастера всех жанров искусства. Театр, это римский театр, это нечто в наследующей традиции греческого театра. Ну, и, наконец, спорт, бани, которые тогда имели гораздо большее значение, чем теперь, как вид отдыха, вид, форма общения. В общем, завоевать духовно такой мир было исключительно сложно. И когда появляются первые христианские общины в античном мире, в Риме и других, они, казалось, теряются. В них перспектив нет. Ни интеллектуальных, ни каких-то экзотических.
Даже когда приходили проповедники буддизма, они могли привлечь чем-то необычным. Знаете, приходят, бритые головы, далекая Индия, страна, где живут сказочные животные и так далее. Крестьяне не пришли из экзотической страны.
Они проповедовали в рамках Римской империи. И их религия зародилась вчера в территории этой же империи, да еще захудалой довольно провинции. Более того, в провинции, которая все время конфликтовала с имперским правительством.
Подавляла ее вечно. В 70-м году там разорение устроило. И тем не менее, в 111-м году Пожелство Христово, известный Плиний, губернатор одной из провинций Малой Азии, пишет императору, который был его личным другом, что вот тут эти христиане у нас храмы буквально запустили.
Вот, я их преследую, там, он спрашивает, как надо с ними поступать, нужно ли принимать анонимные доносы, нужно ли наказывать тех, кто отрекся или там признался. Вот, письмо это вы можете, там несколько писем этих прочесть, они недавно вышли в этом сабвозбор. Что же такое произошло?
Что было? Значит, существовали общины, которые обладали силой, перетянувшей всю вот эту мощь античного государства. Для того, чтобы определить эту силу, мы должны сказать только одно слово.
Вы скажете, Евангелие? Да. Но все-таки не совсем так.
Когда мы говорим Евангелие, мы чаще всего представляем себе книгу. Но книга способна завоевать мир лишь в более поздний период. Период книгопечатан.
Период, когда, скажем, в 19 веке, когда в Америке переводили Евангелие, то настолько в других городах ждали этого перевода, что каждую главу передавали по телеграфу, в виде телеграммы в ряд американских городов. Сейчас, в общем, любая книга может быть пропагандируем тем или иным способом. Мы живем в книжной цивилизации, усложненной еще видеоцивилизации.
Тогда, по-видимому, все-таки так не было. Книг не могло быть такого числа. Грамотность все-таки была, хотя и сравнительно, высокой, но не такая, чтобы книги могли играть так.
Поэтому, если говорить о слове Евангелие, то только как учение, а ключевое слово для того, чтобы понять, что произошло, это слово «экклессия». Это церковь. Победила церковь.
Она создала Евангелие. Она выиграла эту битву. Если мы войдем еще в большую глубину, то мы скажем, что победила таинство Христово присутствие среди людей.
Не пробовать доктрины одиночкой, а реальное соединение людей силой Духа Божия. И людей соединить по-настоящему, прочно, не случайным порывом, не случайным образом, когда какой-то временный энтузиазм может разогреть их, и они бегут, шумят, кричат. Нет, а что-то прочное, что входит на всю жизнь, что провожает человека до его могилы и уходит с ней в вечность.
Значит, церковь и таинство. Таинство для нас очень важное понятие, потому что оно есть символ церкви. Церковь символизирует присутствие Христа через таинство.
Конечно, у нас бывает так, что приносят ребенка, мы его покрестили, все. Конечно, это таинство, но оно формально таинство. А в изуче таинства это есть действие всей Церкви.
Евхаристия есть действие всей Церкви. И все остальные таинства есть действие Церкви. Что же такое Церковь?
Конечно, определение здесь давать трудно. Один богослов справедливо сказал, что старинное определение человека, как существа без перьев, но уходящего на двух ногах, оно верно, но в каком-то смысле не полно. И поэтому, если мы определим церковь как общину верующих, это будет верно, но в достаточной степени не полно.
Мало ли какие существуют общины верующих. Можно подчеркнуть, что это община верующего Христа. Это тоже будет неполно.
Поэтому я не стану здесь вам приводить перечисление различных попыток это определить. Но важно одно, что если человек хочет совершенствовать свою физическую природу, он может заниматься упражнениями один. Если человек хочет совершенствовать свою психическую природу, он может заниматься упражнениями один, ну, под руководством учителя, достаточно.
Если человек хочет идти за Христом, это путь вместе. Поэтому слово «Экклесия» было здесь употреблено. На греческом языке эта терминова употреблялась, когда речь шла о народном собрании.
И церковь пришла в мир в виде собрания верующих, о котором Деяние говорит, что это была одна душа и одно сердце. Почему? Не потому, что это были идеальные люди. Нет. Вы знаете, из Деяния апостолов и посланий, все-таки мы читали, что это были отнюдь не идеальные люди. Потому что силы Божьи в них казались. Вот верные заветы Христова, они жили вместе. Конечно, здесь всегда была опасность превратиться в секту, в группочку, в какой-то кружок. Почему церковь не является сектой? Потому что церковь была открыта всему миру. Сектанская психология, она закрывается от людей. Как бы такое сворачивание, коллапс происходит.
Весь мир считается либо погрязшим в грехе, либо недостаточно достойным этих избранных, либо уже определенным Богом на уничтожение, и многие другие вещи. Такое психологическое отношение может быть у людей, которые считают себя православными, баптистами, кем угодно. Пусть там мир горит синим пламенем.
Это нас не касается. Это уже психология секты. Вот мы, избранные, спасемся.
Если бы церковь изначально рассуждала так, то так бы она никогда не вышла из той сионской горницы, где Дух Божий на нее сошел. Потому что хорошо им было, когда пришел к ним Господь. И когда Дух Божий сошел, они должны были вместо того, чтобы говорить языками, сказать, не шагу отсюда.
Здесь обитает Дух Божий, а все те за пределами этого дома, пусть они погибают. Но этого не произошло. Как известно, они вышли и они говорили, как могли.
И вот нам становится, конечно, любопытно. А как же жили вот эти первые христиане? Они жили в вере, надежде и любви.
Ну и потом еще София Примуновости. Ну, как бы банальная триада, но тем не менее это так. Они жили в вере, потому что они собирались совместно за Евхаристией, и они переживали вот это единство, не как просто единство друзей, единоверцы, мысли, а как какое-то особенное Бог единство, которое Господь им давал.
Во-вторых, они жили надежде. Ну, вначале эта надежда принимала грубые формы, ожидание, что вот-вот будет конец мира. Но постепенно люди поняли, что надежда шире и глубже вот этих расчетов.
На самом деле, надежда на то, что конец пришел, наступил, что апокалипсис начался в мире. С того момента, когда Иисус Назарянин провозгласил, покайтесь, приблизилось царство Божие, начался апокалипсис мира. И все, что происходило в мире в это время, Кризис христианской империи, приход ислама, катастрофы всевозможные, они были всегда судом и апокалипсисом.
Они имели уже не то значение сравнить нейтрально, какое имели восстание и гибель империи за тысячи лет до Рождества Христова. Ныне суд миру всему. Мы живем в апокалиптическую эпоху, и будем жить, и будут жить, вероятно, наши дети, еще совершенно неизвестно, но может длиться тысячи лет, но для глобальных масштабов, апокалиптическая эпоха, когда Бог стоит перед человеком, сегодня и здесь, Христос никуда не уходил, вот он остался.
И поэтому каждый раз мы решаем, будем ли мы с ним, или мы будем вне его. И жили они еще в любви. Историки очень интересно исследовали вопрос о влиянии христианских общин на окружающий мир.
Заметили, что всех поражало отношение христиан между собой. Вот Тартулиан приводит знаменитые слова о том, что ну, конечно, все они суеверны, но какие женщины у этих христиан. Римляне не потеряли еще уважение к твердости нравов.
И уже, поскольку твердость сама была утрачена, них идеал массив. Это идеалы нашли в христианских женщинах. И в Евангелии было дано задание, потому что вы мои ученики, если будете иметь любовь между собой.
И христиане первое задание выполнили. Конечно, вокруг было много соблазнов. Конечно, был театр, куда бюрокрестиане могли пойти со своим приятелем.
Но где, во-первых, они должны были все время сталкиваться с язычеством, во-вторых, со всевозможными погабностями, которыми славился античный театр. И он должен был как-то решать, не стать полностью аутсайдером и в то же время не раствориться в этой толпе. Очевидно, они умели это решать.
Кроме того, вот есть такая статья одного исследователя, как жил христианин, скажем, 2-3 век. Он начинает с утра. Вставали рано все Потому что свет Электрический небо Как солнце, так все вставали И дальше Начинается, так сказать, быт Вот первые христианины молитвы Потом они идут на работу У них отдых Дома, кости Все играют в кости Там люди продували целое состояние Конечно, большой соблазн Все это Отделиться от друзей невозможно полностью.
Вот, тем более, что с ними связаны, очевидно, и профессиональные какие-то дела. Значит, надо было сохранять свое крестьянское достоинство, находясь в недрах этого мира. Короче, вот эти все проблемы, они стояли как тогда, так и теперь.
Первые крестьяне сумели сохранить свое лицо, превращаясь в секту, не отделяясь от других, а вот находя какое-то особое положение. Они были такими людьми, на которых люди смотрели, даже если с ненавистью, то с определенной завистью, и в конце концов хотели быть на них похожими. И это было главной причиной христианизации Римской империи.
Потому что вовсе не императоры об этом заботились. У императоров была другая религия. Вот многие говорили, историки, что императоры приняли христианство наиболее удобно.
Нет, была более удобная религия, и вы уже знаете там из некоторых книг об этом, была религия митроизм, исключительно популярная религия. Она больше подходила для империи, для правительства, вообще для всего. Но митроизм не смог выиграть поединка с христианством.
Этап второй. Начиная с момента раннего средневековья. Крестьянство распространилось все.
Строятся большие церкви. Уже за столом не совершается Евхаристия. Уже литургия совершается так, что там неизвестно, где там этот священник.
И уже постепенно теряются знакомые слова, потому что они произносят на языке, который забывает народ. Церковь теряет дух общности. И это приносит ей колоссальные утраты, огромные провалы, и превращает, так сказать, средневековье в полосу церковных кризисов.
находили два выхода из этой ситуации. Значит, первое — это создание сект. Действительно, реформация началась не с Лютера, а с Средних веков.
Уже тогда стали появляться всякие последователи Петра Вальдо, Арнольда Брешианского, Виклифа, Савонарола. В общем, очень много было. Вот в России полно было тоже таких, их преследовали, но они создавали секту.
Это были люди, выдающиеся, иногда мыслящие почти церковно, иногда углонявшись от христианства далеко в сторону. Но несмотря на весь талант этих героев, многие из которых кончили на костре, как Гус и Савнарола, все-таки в них не дышала полнота церкви. Они все-таки избрали какой-то свой путь, заявили, что он единственный, и все остальное отвергли.
Модель секта сохранилась. А был найден средневековый компромиссный вариант находиться внутри церкви, но возродить дух экклессии. Это были монастырские ордена, монашеские ордена.
Когда люди, которые хотели всерьез быть христианами, а общество было внешнехристианским, а по существу безобразным, они уходили и создавали свои общины. Иногда удачно, иногда неудачно, но каждый раз, когда возникал вот этот орден, он, я грубо скажу, но он становился как бы церковью в церкви, ну, как мы говорим, как государство в государстве. И это обновляющая сила была огромная.
Ну, я не буду уходить в исторические детали, напомню только, что было Клюнийское движение, Бернард Клервозский, Франциск Оссийский, но это все не важно, это все было в истории. Сама реформация, протестантичность, очень многое сделала для того, чтобы вернуть общины с церковью. И поэтому протестантские всякие подразделения, Они создавались как братцы.
Протестанты создали первые коммуны, коммунистические поселения в Соединенных Штатах Америки. Христианские. Протестанты создавали первые братства, где было общая симу, что-то, еще что-то.
Они все время над этим работали. Но каждый раз у них как-то это срывалось, потому что они становились узкими. Они сужались, и в конце концов, дух сектаторства побеждал.
А дух сектаторства бесплоден. Возрождать анонарские ордена, да, их делают. Но в современных условиях это уже решение устаревшее.
Оно не может охватить все. И поэтому в современной церкви, начиная уже, так сказать, с конца 19 века, начались попытки возврата к церкви как общины верующих. Ну, для этого пытались создавать православные братства различные, которые проходили под весьма разными девизами, включая даже общество трезвости, такое было возглавное.
Они были связаны совместной молитвой, общей для всего общества. Они были связаны особым трудом, для какой-то цели. Особенно прекрасными были общества, которые посвящали себя заботе о больных, о беспризорных и так далее. На Западе это очень широко распространилось. Методология была разработана рядом лиц. Это уже в 20 веке. В XX веке приходы небольшие, они старались дух братства оживить. Прежде всего, поместные трапезы, ну, литургия на национальном языке, которая совершалась тоже вместе, что теперь восстановилось священным писанием, которое должно было вернуться в церковь обратно, потому что оно было, как говорил один солдат, где-то в 18-м году, знаем, что там в Евангелии, мы только кружку целовали, не знаем, и для нас писано. Вот таково было, значит, писание, взаимопомощь, совместная молитва. Так было устроено общество очагов. какая была Киара Любих или Любич в Италии, которая во время войны чувствовала, как люди разобщены, как они одиноки. Ну, они все неформально христиане. Вот она стала создавать небольшие такие приходы, которые были как бы осью, вокруг которых группировались люди.
Ну, и много было подобных. И сейчас существует их весьма много. Некоторые действительно носят монашеский характер, но значительное большинство светских.
Имеет ли для нас это интерес? Имеет вот какой. Мы не можем не создавать монашеских орденов, никаких ни братств, ни даже общей стрезвости.
Ничего это нам не нужно. У нас есть церковь. Но вы всегда должны помнить, что полнота церкви осуществляется в братским единстве.
В том же самом, что было в вере, надежде, любви и в Софии. Вера, вот мне всегда приятно, когда вы вместе причащаетесь. Вера — это слово Божие, в которое мы углубляемся.
Надежда всегда смотреть выше и вперед, не замыкаясь нашей повседневностью. Ведь можно покрыться плесенью, уйти в глубину мелких забот, и вдруг вообще не жить, не жить, а волочить жизнь. Вот.
И в любви. Ну, слово, конечно, совершенно невероятно затасканное, но другое нам придумать ни к чему. Ну, а вот подумайте, пройдет много лет.
Вот мы сейчас вспоминали так о прошлом. Всякие люди будут в вашей жизни. Но те, с кем вас связывало что-то духовное, это связь особенная.
Она ничем не может быть заменена. Потому что она вечная. Понимаете, мы всегда ориентируемся на временные вещи.
Вот как люди, как на площадке молодняка. Школьник, студент, месть, все это. Это все временно.
А потом проходит, и звери разводят по своим клеткам. И они уже больше не в площадке молодняка. И только если что-то такое глубокое связывает их, тогда это сохраняется.
Да, есть и такие варианты. Хотя могут разогнать. Ну, есть ли здесь какие-то препятствующие факторы?
Конечно, есть. Если вы посмотрите послание апостола, вы увидите, что были соперничества, ревности, какие-то грехопадения среди людей. Была даже жадность простейшая, поскольку все вот приносили еду таким образом, значит, то некоторые принесли много, думали, ну что же я принес, а этот ничего не принес, он будет есть, и скорее пытались наесться.
Это смешно, но апостол Павел об этом пишет просто с отчаянием. Говорит, слушай, мало вам был дома закусить, то вы пришли сюда и устраиваете такой, значит. Таким образом, вот в этой жизни у нас есть определенный эталон.
Это не значит, что надо имитировать. Один атеистический французский писатель предположил, что если бы сегодня апостол Павел прошелся по современным городам, то он бы узнал, что это христианское, только баптистские собрания. Что все остальное он, вероятно, принял бы за какие-то языческие благослужения.
Ему бы не пришло в город. Это верно по внешности, так сказать, видимой внешности. Безусловно, баптисты они имитируют довольно удачно и успешно первохристианские общины.
Но они очень стремятся выйти из сектанского, из сектанского, так сказать, замкнутого круга. Поразительно, что они даже в журнале, последний номер их журнала, там есть статья про Максима Грека. Какой он имеет глухатный шейдинг, глухатный.
Они хотят ассимилировать крестьянскую культуру в России. Это очень положительный штрих. Значит, для того, чтобы быть крестьянином в церкви, надо не быть сектантом и в то же время не быть человеком, который служит двум господам. Вот сцилла и халибда. Сцилла сектантства православного или баптистского, когда мы говорим, да, не надо, вот, все это светское, все это нам ненужное, все это чужое и так далее. А халибда – это мимикрия полная. Когда они матерятся, и ты материшься, они озарничают, а ты тоже с ними. Как бы из солидарности, конечно, но это плохая солидарность. Значит, христианин должен быть другом язычника и сказать, но христианин он, но христианин. Сказать, что я за тобой пойду всюду. Но здесь, извини, я уже должен остановиться.
Не обязательно в такой именно форме, но по существу это так. И еще одно. Что так было задумано изначало.
Его первые слова человеку, когда Бог говорит, нехорошо ему быть одному. И когда он создает Ветхозаветную церковь, он призывает Авраама, а потом тоже, говоришь, из него ценный народ произведет, что все время речь идет о народе Божьем. Понимаете?
Народе. Не об отдельных избранниках Божьих, которые ходят среди толпы извергом, а о народе. Народ не в этническом смысле слова.
а народ в смысле особенном, духовном смысле. Потому что кроме этнических народов, есть народ Божий, который охватывает десятки всяких этносов. Вот сейчас пошли номер науки религии, пишет честно один автор, что сейчас каждый четвертый человек на земле католик.
Кто его тянул за язык? Я не считал. Но вот это там народ Божий.
Плюс еще там протестанты, просто все это народ Божий. Православные, да мы еще теперь считаем не халкидонские церкви, восточные, которых тоже много. Я думаю, что не менее 70 миллионов.
И нас около 100 миллионов православных. Так что народ Божий, он большой. включаешь в себя множество народов.
В сущности говоря, народ Божий может быть даже тогда, когда он насчитывается единицами, когда существует один приход, он уже есть цель. В нем есть все. В нем есть Христос, священное писание и таинство, которое и есть присутствие Христа.
Все, значит, есть рассматривать не административно, не регионально, не организационно, не институционно, а реально. И так говорили эти церкви. Каждая повестная церковь, даже каждое место, где совершается ритургия, это уже есть церковь в всей своей полноте.
Вот такая, как она есть. Ну, как вам это пояснить? Что, ну, если взять какой-то организм, то вот часть, которая содержит весь набор хромосом, Она, эта часть уже своего рода, это организм в миниатюре.
Она содержит всю модель целиком и может воспроизвести. Вот примерно, чтобы больше не задерживать ваше внимание, как выглядели первые христиане, что делали люди, когда церковь стала государственной, и как к первохристианской модели стали возвращаться и в Россию, и на Западе.