Когда мы говорим о власти, которую Господь оставил Церкви, мы прежде всего должны изгнать, исключить, полностью перечеркнуть подобие власти земной. Сейчас забудем о том, что, скажем, церковные власти в течение средних веков, нового времени, современного времени, иногда становились государствоподобными. Становились управляющими наподобие тому, как управляет барон, князь, император, диктатор, президент. Поэтому эта власть совершенно другой природы, понимаете, невозможно даже сравнивать. Когда Господь говорит: «Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою», Он говорит: «Не называйтесь владыками, учителями, отцами, не владычествуйте». Значит, отрицает вот такую социально санкционированную власть.
Да будет всем слуга. И даже Папа Римский вынужден в результате этого в своем титуле носить выражение «слуга слуг Божиих», что он всем слуга. Пускай хотя бы формально, но все-таки должен. Значит, эта оговорка должна быть прежде всего.
Это понятно. Но, скажем, вот обряды и таинства, понимаете, ведь это все. Мы сначала, мы одно из другого вытекает.
Значит, если власть церковная, она не должна быть властью деспотической, тиранической и административной, то исторически сложилось, что она именно такой стала. Но идеал всегда оставался, и во имя него происходило постоянное обновление. Он всегда светил.
Любое искажение есть не более, чем искажение. И у нас есть критерии, по которым можем это мерить. Теперь дальше. Почему поставлен Петр?
Во-первых, апостолы все были избраны не из людей высокого социального ранга. И у нас есть основания думать, что это сделано было намеренно.
Потом пришел Павел, потом пришел александриец Аполлос, люди влиятельные, образованные. Потом пришли и власть имущие. Уже во времена апостола Павла в городе Коринфе государственный казначей был христианин.
Человек, имя которого начертано на памятнике, который найден в Коринфе. Он фигурирует в посланиях. А среди, так сказать, тех, что были, почему именно Петр? Какие личностные особенности? Это можно вообще вычленить? Прежде всего, Господь избирал людей из лишённых социального истеблишмента. Пока мы берём этот факт, что Он избрал людей, не пользовавшихся общественным признанием, уважением, которые не занимали в мире, так сказать, какого-то почтенного места. Они были некнижные и простые, как пишут о них Деяния. Тем не менее из них, по-видимому, наибольшим авторитетом мог пользоваться мытарь Матфей, который, очевидно, был более грамотный, чем все остальные. Или юный Иоанн, который был близок к первосвященнику и, в общем, по-видимому, был не так просто рыбак.
Ну, это, может, человек с определенным достатком. Поставлен Петр. Это тайна его души.
Потому что Господь говорит: «Блажен ты, Симон, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах». Что когда он увидел в Иисусе Мессию, это было прозрение какое-то. Но что он всегда стоит первым, это свободное избранье. Мы не можем здесь считать, что здесь обязательно предусмотрено известными нам факторами. Бог взял человека, не книжного и простого, и поставил его для того, чтобы было ясно, что Церковь родилась не благодаря энергии, талантам, образованности и каким-то другим дополнительным факторам, которые так сказать обуславливали их первых учителей, а силой Духа Божия.
Конфуций с первых же времен своей проповеди пытался найти князя-покровителя. Потому что он понимал, так сказать, что надо опираться на какую-то реальную государственную силу. И Будда был сам князем.
Да, Будда был сам князем. И, в общем, Платон тоже искал. Он пытался найти так сказать политическую опору.
Христос никакой опоры не дает политической. Все они политически ничего не стоят. Экономически как бы ничего не стоят.
И именно поэтому проявилась сила Божия, что Он построил на вере обычных людей, чтобы никто, самый последний изгой мира, не мог сказать, ну, конечно, это они, это апостолы. Да нет, это были люди, в общем, не богатые, не влиятельные, не знатные, не мудрые особенно. В общем, не значит, что надо быть дураком для того, чтобы быть христианином.
Потом были умные. Тоже пришел Павел, мудрец. Но в основе были положены люди такие, чтобы никто не мог сослаться на свою немощь, на своё, так сказать, низкое положение в обществе по той или иной категории, и сказать, что это не для меня.
Причем это ведь началось с образа... С образа Самого Христа, Который не был в жизни экстраординарным. Понимаете, когда говорят, что ну да, вот этот, там и там какой-то йог и прочее дышит 10 раз в сутки, и ест горсточку риса, это прекрасно, для некоторых, но это сразу выводит эту всю штуку за пределы обычных человеческих мерок. Говорят: ну да, но это не для нас, это чудесно, но это не для нас. Никто не может сказать, не для нас.
Пришел Иоанн Креститель, аскет, постится, и говорят: «в нем бес». Пришел Христос, ест и пьет, опять не нравится. Но именно Он подчеркнул, что Он вёл обычный образ жизни.
Но это не решает всех вопросов. У нас главный вопрос такой, что Церковь, то есть эта семья, которую Господь основал на земле, разрастаясь невольно, принимает формы социальные. Это, конечно, община.
А в социальной общине, как в организме, уже начинают действовать какие-то функциональные элементы. И апостол Павел все это сводит в биологические аналогии. Он говорит, что тело имеет различные органы.
Органы имеют различные функции. Так и в Церкви. Все ли апостолы, все ли учители, все ли исцеляют, все ли говорят языками.
Для того, чтобы существовало такое сообщество, оно должно быть структурным. В нём должна быть дифференцированность, по мере его роста, дифференцированность каких-то институтов. Прежде чем возникает вот эта структура, есть то, о чем вы говорите.
Есть такая тайна, что когда несется нами, служащими Слову, слово евангельское, настоящее, то это слово не наше, а это Его слово. «Слушающий вас Меня слушает». Разумеется, есть различия.
Я могу говорить мало ли, что мне в голову от себя придет. Тогда, конечно, этот критерий здесь не подходит ни в коем случае. Но если это соответствует, а мы всегда можем знать и чувствовать, в какой степени соответствует, то тогда это так.
Потому что Он как бы нам завещает, чтобы через нас всё существовало. Смотрите, значит, Он хочет что-то делать вот в мире, то есть насаждает Царство Божие. Он же не говорит, что Я продолжаю оставаться и буду действовать.
Он будет действовать через нас. Через нас. Следовательно, мы все наделяемся властью служителей Божьих, служителей Христовых, священников, как говорит апостол Петр, «Вы — род избранный, царственное священство».
Значит, мы посвящены все Богу. Дальше идут функциональные различия внутри церковного организма. Теперь вопрос в том, почему вот «свяжете» и «разрешите», это старинное выражение, обозначающее как бы уставы, постановления.
Вы говорите то-то, значит так. Вы отрицаете это, значит так. Вот, ну, здесь может, естественно, возникнуть вопрос.
А если какое-нибудь постановление не соответствует Евангелию? Оно автоматически… теряет свою силу. Оно теряет свою внутреннюю, так сказать, благодатность. Потому что оно не есть Слово Христово, сказанное через пастырей или через архипастырей, или через кого угодно.
Это есть уже Его слово, но все-таки слово должно сохраняться живым через людей, потому что одних книг недостаточно. Потому что есть, и вы каждый из вас знаете, есть особая сила, которая передает от души к душе то, что, у книги есть свои преимущества, но у книги есть свои минусы, потому что есть вещи, которые нельзя передать только словами. Заметьте, что поэтому Христос ничего не писал. Он не писал, чтобы мы не обоготворили букву.
Он не создал точно регламентированной церковной организации. Поэтому до сих пор спорят католики, православные, протестанты, как организовать Церковь. Католик считает, что надо ее строить как единый организм, во главе с единым пастырем.
Православные считают, что каждая нация должна иметь своего пастыря. Протестанты, так сказать, еще более. Каждая община может быть более-менее партизанская.
А Христос не оставил устава, чтобы он не был нами канонизирован. И, так сказать, у нас не было культа этого устава, потому что это есть человеческая сторона. Вот, даже Священное Писание не было заповедано Им.
Потому что ведь это пародия. Вот в «Jesus Christ Superstar» там поют ученики в начале, когда они сидят на вечере, что вот придет время, будем сидеть, будем писать, напишем Евангелие. Это пародия, вы не найдете в Священном Писании слов, где бы Господь сказал, ну теперь идите и напишите это Евангелие. Сделайте это. Нет, сказал, идите и научите, а не «начните писать». «Сие творите в Мое воспоминание, совершайте Евхаристию». Все. Больше никаких заповедей не оставил.
«И чтобы не было у вас, как у язычников, что цари властвуют, у вас пускай же будет слуга». Все остальное развивалось в естественном процессе развития. И Евангелие нам было нужно, через него Дух Божий действовал.
И все остальные стороны были нужны. Но, конечно, они, естественно, в процессе истории заражались преданиями старцев. Самый, так сказать, опасный такой враг — это предание старцев.
Ведь Господь мало кого обличал. Вот предание старцев и фарисеев обличал. И поэтому Церковь всегда находится в состоянии Страстной недели.
Она всегда умирает и воскресает вновь. И вся история Церкви, если ее смотреть, она идет по линии так: человеческие начала ее погребают, забивают гвозди в крышку гроба, потом он лопается, и оттуда выходит все снова, и снова.
Чешский марксистский историк Зденек Неедлы говорил, что революционный яд Евангелия продолжал действовать всегда в течение средних веков и нового времени. Он это трактовал, так сказать, социально. Но здесь, конечно, гораздо более широко, нежели социально.
Здесь во всех внутренних. Поэтому реформистские тенденции в церкви, которые иногда бывали и крайними, уносились куда-то влево, они все-таки всегда были оправданы. Ибо вот остается непреложным слово Иоанна Златоуста, что Церковь вечно обновляется.
Вечно обновляется. И когда мы говорим, что мы Церковь Традиции и Церковь Предания, то это ведь можно понимать искаженно. Церковь, которая умерла, которая остановилась и застыла, как мумия.
Нет. Это церковь, которая развивает изначально данный вот этот самый дух.
А что касается проблемы Петра, как главы апостолов, то проблема эта относится к области веры. Если верят католики, что Бог действует через преемника Петра, то он так и действует. Это доказать исторически и научно невозможно. И когда мы в полемике против католической структуры начинаем выдвигать такую концепцию, что раньше не было такой власти, то протестант может развить нашу аргументацию и сказать, что раньше не было венчания, например, не было икон.
Не было икон. Значит, что, упраздним их? И многое другое. Патриарх Сергий покойный, он говорил, что Церковь развивалась по линии от плюрализма к единству.
Что вначале общины были все независимые, разрозненные, потом они объединялись, потом возникли епископии, митрополии, потом возникли патриархаты. И все это движение носило характер, безусловно, центростремительный. Организационно был один шаг для того, чтобы церковь превратилась в единый государственный организм.
Но Промысл Божий этого не допустил. Он использовал грехи человеческие, распри между латинянами и греками, для того, чтобы сохранить плюрализм хотя бы на двух полюсах Римской империи. И возникло два типа благочестия.
Теперь три. На самом деле есть несколько типов христианства. И даже не меньше четырех, поскольку четыре типа человеческого характера по традиции существуют.
И мы можем сказать, ну, пародируя как бы, что протестанты — это холерики, что православные — это флегматики, меланхолики, что католики — это сангвиники и так далее. Ну, я очень это огрубил, но если вы покопаетесь, разберетесь, то вы увидите, что иной человек, который числится православным, и по всем параметрам такой, он в душе совершенный баптист. А есть баптисты, которые совсем православны.
Есть иудеи, которые вообще, ему вот так, сними с него шапочку, надень на него что-нибудь другое, приклеи, будет истинным русским православным человеком. Вот прямо такой ортодокс. Это типажи человеческие.
Значит, тогда возникает вопрос, опять возвращаемся к исходу. Почему же Господь вручил эту власть? Ну, нет этой власти.
Ничего. Вот заслуга Алексея Степановича Хомякова заключается в том, что он показал, правда, с левыми загибами, но показал, что в Церкви нет внешнего авторитета. Загибы были в том, что он потерял чувствование реальности плотской церкви. И что любой союз людей требует дисциплины определенной.
Иначе все будут тянуть, как лебедь, рак и щука. Должна. Но мы должны всегда помнить, что дисциплина эта не божественная, а конвенциональная, условная.
Мы этому подчиняемся ради свободного послушания, ради того, чтобы сохранять структуру церкви как общины. Допустим, мне нравится одно, а другому нравится другое. Одному нравится иконопись, а другому живопись, как-то нужно здесь идти навстречу друг другу. Но по существу он был прав, потому что в церкви внешних авторитетов не должно быть, только духовные.
Мы свободно принимаем авторитет Евангелия. Авторитет даже Христа. Это не внешний авторитет.
Потом это пытался выразить Бердяев, развивая мысль Хомякова. Да, они, конечно, для нас авторитеты. Авторитет в смысле высшего.
Это, так сказать, носители высшей истины. Но это не то, что нас давит, а то, что мы восприняли, свободно открыв себя этому потоку, так сказать. Это не так просто выразить, и Хомяков с этим бился, и Бердяев потом бился, но все-таки это заслуга его остается.
Вот что здесь остается: свобода чад Божиих. Смотрите, говорил Христос, вот он говорил что вроде, «сядете на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых», — говорил Он апостолам. Но это же нельзя понимать буквально. Как буквально истолковать эти слова, что в какое-то наступающее время апостолы будут правителями — судить и управлять. Сядут на 12 тронах, у каждого колена будет своё место и трон, и там они будут управлять этим весьма незначительным государством. Что-то вроде Кнессета. Совсем не это же имел в виду Господь. 12 колен Израиля здесь перерастают понятие древнего Израиля. Безусловно, это Церковь в целом, и то, что апостолы судят, то есть управляют, вовсе не означает какое-то юридическое управление. А то, что они продолжают свидетельствовать о Христе. Продолжают Его свидетельствовать. И до тех пор, пока они Его продолжают…
Вот мне недавно приходил один юноша из соседней деревни, вроде там учителя, все так, крещеный. Ну вот хотел разобраться, хотел в храм ходить, то-сё. Ну, конечно, он стал спрашивать, что там у нас говорят в школе об инквизиции и прочее.
Но это самое простое дело, потому что у нас есть критерий, когда можем отличить подлинное от мнимого. Вот в романе Грина там очень, так сказать, точно сказано в разговоре героя с этим лейтенантом, когда он его везет уже на казнь, он говорит, что если у вас будут все плохие люди, то у вас все пропало, потому что у вас все стоит на людях. У нас могут быть плохие люди, но на самом деле у нас все же живет другими путями.
Он, собственно, Бог из камней делает сынов Авраама. И всегда их найдет, чтобы было ясно, что это все-таки дело нечеловеческое. И поэтому меня изумляют глубоко рассуждения многих западных богословов, которые говорят о будущем христианства.
Они рассуждают в той же терминологии и в той же психологической атмосфере, в которой можно рассуждать о судьбе какой-нибудь организации партии: как, преуспеет, нет, будет она иметь, так сказать, рынок сбыта своими идеями или нет. И будут говорить, что, да, плоховатые дела, так сказать, что-то такое-то. Или там, ну, вот тут успех, там, в таком месте, но это вторичная религиозность, абсолютно бессмысленное рассуждение.
Потому что если этих господ пригласить бы в те времена, когда апостолы были, то что за данные? Какие там социальные условия? Распят мятежник!
Помните, есть такое стихотворение у Алексея Константиновича Толстого «Против течения», оно очень хорошее.
Замечательно. Я не умею цитировать стихи. И они там говорят, что распят мятежник.
Все кончено. Чего тут? Будем спокойно теперь отдыхать.
Но оказывается — нет. Все вышло на поверхность. И так же говорил Лев X.
Какая-то монашеская склока — и получилась Реформация? Неизвестно. Неизвестно.
Так что церковь судить на основании только социологии, это просто безграмотное совершенно решение. Именно поэтому мы говорим о ее двойственности, о богочеловеческой природе. Вот мы ее члены, ее инструменты.
Но то, что с нами происходит, это, в общем, всегда чудо. Всегда чудо. Мы вовсе не клуб по интересам.
Хотя, конечно, у нас с вами есть много общего в жизни, в характере, в стремлении. Тем не менее, есть некая тайна, которая будет связывать нас и далее. Потому что «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».
Вот то есть. И это преодолеет нашу немощь. То есть мы должны учиться как бы чувствовать эту тайну повседневной жизни. Но она такова. Она неформализована. Она неформализована. И власть действительно дана, но дана условно. До тех пор, кто хочет быть первым — тот слуга. То есть то, что Вы как-то говорили о такой, ну, аналогии такой, машине Промысла, которая действует, когда мы этого хотим, когда мы этому доверяемся, и которая нас оставляет, когда мы... Надо сказать, что это ведь действовало и в ветхозаветной Церкви. Потому что там ведь мы тоже, когда начинаем читать историю, мы видим, что народ то бунтует, то, значит, какие-то недостойные цари, то вот царь Давид такой замечательный, вдруг там вот так подло поступил с этим... Все это очень непросто.
Это не просто. Диалог идет напряженно и сложно. А что касается первосвященника, то рассуждая так социологически, конечно, в ней есть большой смысл.
Разумеется, удобнее, когда руководство, которое находится вне государства, когда оно обладает автономией, когда оно обладает огромным аппаратом, богословов и так далее, так далее. Поэтому оно довольно мобильно, но в этом есть своя опасность. Поэтому, в принципе не так важно, естественно, так сказать, человеческое всегда может поворачивать. Но мы должны сюда видеть, где Христова Церковь, где ее внешние ...