Беседа на семинаре по Ирине Ильонскому о гностиках 21 января 1978 года. Значит, вопрос о том, Ирине делает как будто бы намёк на то, что закон даётся только до падения Русалима, то есть до 70-го года. Этот глухой намек нас выводит на очень интересную тему. К сожалению, мы можем ее приконструировать только гипотетически. У меня всегда была такая гипотеза, мысль о том, что весь Новый Завет, в основном Евангелие, уж, конечно, послание, написано до 70-го года. Потому что там мало следов того неизгладимого, потрясающего впечатления, которое должно было произвести на первоначальную церковь о крушении храма. Пладение храма Баврилиана Худоносова. Значит, храм, о котором Господь говорил, что это дом отца Моя, где мне надлежит быть, смотрите Луко, а посвящение от Родом Иисусом, храм, который был испокон века считался местом пребывания святыни, вдруг становится местом запустения. А жертвы прекращаются. Из поколения в поколение всем людям казалось, что это населявшие людей в диаспоре, что это нечто неразрушимое.
Правда, Христос пророчествовал о катастрофе, которая разразилась над храмом. Но подчеркиваю, что это пророчество было очень осторожным. И там только есть одна фраза, не останетесь камни на камне.
А все остальное, там говорится о мерзости запустения, речен Даниил. Что это значит? Что это место будет захвачено язычниками, временно, пока не кончится время язычников.
Мерзость запустения уже была, что в 67-м году до нашей эры, когда алтарь Зев стоял. Но храм, стены, святилища остались неприкосновены. И храм будет попираем, двор храм, попираем язычникам, сказанных апокалиптической беседе Христа на Елеонской горе.
Но не сказано, что он уничтожен. А вот что здесь не останется камня на камне, опять-таки это нельзя считать прямым пророчеством абсолютно. Ведь они ему сказали: «Посмотри, учитель, какие камни, какие здания».
А мы знаем, что храмовое сооружение был целый ансамбль. Он мог указать на то, на другое, на третье. И они могли поверить, что всё будет в руинах, но поверить, что и само святилище, сердце этого ансамбля будет уничтожено, было, конечно, довольно трудно.
И когда это всё совершилось, то, конечно, в писаниях должно было как-то запечатляться. Между тем, в новозаветной литературе этого нет. Вы можете представить себе, какие бы выводы мог сделать апостол Павел из событий 70-х годов.
Там ни малейших намеков на это нет. В прошлом году осенью вышла книжка одного англичанина, который пытается дать передатировку всего Нового Завета на этом основании. Я был очень рад, потому что получил подтверждение такой своей гипотезы.
Но это я о ней упомянул лишь в связи с тем, что мы должны представить себе, помнить себе, насколько это все должно было потрясать людей. И для тех, кто пытался найти какой-то статус между юзоизмом и христианством, событие 70-го года могло послужить знаком того, что старое кончилось. К сожалению, у нас нет ни одного христианского памятника, который бы непосредственно, прямо без всяких условностей и символов, прямо бы сказал об этом.
Но что такая мысль была, я полагаю, нет. И вот слова Ирины, брошенные в скользь, очевидно отражают в какой-то степени эту мысль. Была ли она в Госсловске полностью оправданной? Полагаю, что нет. Потому что падение храма уже было однажды.
И осквернение храма уже было однажды. Перемена завета лежала в другой области. Это два из самых разных областей.
Освойства. Мы должны знать, что было приличное. И с точки зрения филологии, догма — это значит пучение, воззрение, взгляд.
Только лишь впоследствии этот термин стал приобретать характер чего-то статического, неизменного, откуда слово «догматизм» и другие вещи. Догматы очень простые. Это выражение христианского учения. Как его выражает церковь каких-то основных своих. Богословие не есть догматы, а это есть размышленные догмы. Догматов в церкви, то есть общецерковно выраженного учения, их набирается очень немного. В существенно говоря, символа веры у у первой церкви не было.
Первая церковь жила в единстве веры и любви, догматах не нуждалась. Однако незаписанное, незафиксированное в виде оплеченного какого-то или хотя бы символического текста, оно, конечно, существовало. Бесспожное, если мы возьмем послание апостолов, там наверняка есть учение о том, что Бог едит, что Он творец и содержитель.
Там это говорится много раз, хотя нигде нет символического краткого текста, который бы это изглавлял. И по существу можно было бы выделить целую систему библейского мировоззрения, который автоматически воспринимается как догмат о том, что Священное Писание написано под действием и участием Божественной помощи. Об этом говорит Христос, об этом говорит апостол Павел.
Это есть догм. Наконец, как возникают догмы, это уже более поздно, они возникают в порядке полемики с учениями, которые существенно расходились с христианской доктриной, с сущностью. Идёт гностицизм.
Гностицизм проповедует, ну, среди многого того, мы уже говорили в прошлый раз, он проповедует проклятие материи. Гностицизм в основе своей аскетичной метафизической, спиритуалистичной. Он раскалывает мир над.
Это противоречит и все библейские традиции, всему духу, хотя там есть разные оттенки, но в целом, в целом противоречит. Противоречит тому, чем был Христос, о чем он говорил, о чем он жил. Это все радикально расходится.
Поэтому первый христианский писатель начинает, когда писать против этих гностиков, они невольно, у Иеринея, я думаю, вовсе не было намерения излагать какой-то доктрины. Он ее излагал просто в порядке полемики с ними, потому что они все чувствовали и понимали, что это не то, выражаясь по-простому. Таким образом возникли многие крещальные символы, из которых развился символ веры нашей Нике Константинопольской.
Он тоже был создан в противовес арианскому учебу, которая ломала идею, что Бог пришел на землю, ломала суть христианства. Как бы ни был возвышен мудрый талантливый ария, как бы ни было у него много сторонников, Помните, как в Евангелии Луки говорят: «Гимн, который поет Захарий, отец Янглестителя, посетил Господь народ, а не кто-нибудь». Павлиянство получалось, что никто никого не посетил, а что Иисус есть высший иерархий, высший существовавший а Бог как был там, вот так и остался.
Причина этого, так сказать, мы как не можем потом разобрать. И многие из вас, кто читали книжку Соловьё «Великий спор о христианской политике» или что-нибудь подобное, знают о том, как восточное сознание противилось идее Бога человечества, с каким трудом оно воспринимало вот эту идею вхождение Божественного мира, как оно хотело оттеснить его наверх, обратно. Вон, теперь дальше.
Впоследствии догматами стали называть сформулированные основные положения христианства. С таким же успехом можем говорить о догматах ислама и догматах такой-либо другой. Догматах Юлия Нисфор.
Но сейчас нас интересует христианский. В Дионисфор очень небольшом количестве текстов. Догматами является символ веры Никея Константинопольский, краткие догматические постановления цифров о лице Христа, по существу и всё. Все остальные не были сформулированы, потому что принимались непосредственно избыли. Теперь проблема развития. Горячий спор был в 19 веке, потому что католические учёные считают, что догматы развиваются, протестантские тоже.
А протестантский развитие догмата была просто эволюция. Это было раскрытие заложенных христианским учениям каких-то потенций. Многие православные богословы продолжали и продолжают утверждать, что догматы развиваются.
Я не беру, скажем, Владимира Соловьева, который это доказывал. Бородиционизм был у многих из них, начиная с Ютити. А мы считаем, что никакого-то вещи не было сформулировано Дома Тандруицы.
Значит, он развивался, развивался, раскрывался. Как это уже особый разговор со всем? Вот, может быть, мы когда с вами кончим эпоху Доникейскую, то можем подвести итог к богословскому развитию.
Желающий ознакомиться с этой идеей в принципе, просчитайте Соловьё о развитии Догм, то у него неоднократные статьи, очень такие обстоятельные. Пронестантские точки зрения, леволиберальные, изложенные в книге Гарнака «История Догм», напечатанная общей историей европейской культуры в шестом томе. Слово «ересь», которое противставляется учению, означает мнение, учение.
Причем первоначально это не имело отрицательного оттенка слов. Его надо было переводить как «толк». Такого-то толка, такого-то.
Был фарисейский толк. В Новом Завете мы так говорим. А ересь фарисейская.
Фарисейский толк. Секта, группа. Ересь Назарийская.
это значит христиане. И лишь впоследствии, скажем, где-то во II веке, когда бурный эллинистический мир, полный интеллектуального накаденства, стал ассимилировать христианство и порождать сон на чудовищ, какие вы теперь можете видеть хотя бы по книге Линеи. Да это еще мало, он еще не все там писал.
Открытие в Нагхамаде нам показывает, сколько там. Тогда действительно догмат стал своего рода плотиной. Вот это законное учение, а это становилось уже мнением, ересью.
Такое, значит, в то время это становится жестким словом. Словом осудительным. Здесь есть две крайние точки зрения.
Одна считает, что действительно ересь — это смертный грех, и это нечто совершенно противоположное. Другая считает, что ересь — это какие-то вариации, что об этом не следует даже говорить. Стоит ли говорить?
Гарна говорит, что люди заменили учение о любви доктриной. Истина лежит, конечно, посередине, потому что, бесспорно, пренебрежение доктрины может завести совершенно в другую сторону. Об этом хорошо писал Честер Тон, и можете найти прекрасный рассудитель.
Что все-таки, если христиане исповедуют Бога, явившегося во плоти, то те из них, которые его не исповедуют, по крайней мере, должны считать себя не христианами. И если они продолжают это делать, то надо поставить точки над «и». Но этого люди никогда не умели делать.
Вот Лев Николаевич Колстов. Он, конечно, христианство искажал с точки зрения науки, с точки зрения богословия, с точки зрения истории и так далее. Но он утверждал, что он проповедует именно истинно настоящий христианство, а все остальные проповедуют ложное христианство.
И его отлучение, которое не сопровождалось Анафимов, вопреки художественной литературе, это было констатацией того факта, мало ли было безбожных, никто их не отлучал в той год. Это было свидетельство того, что этот человек, проповедующий христианство, на самом деле проповедует некоторую другую доктрину. Конечно, в такого рода конфликтах быть умеренным, быть осторожным, быть чутким людям удавалось.
Но тем не менее, борьба с ересем была необходима, потому что в ересе восставало язычество. Оно хотело разорвать Христа, но шло по этим ступеням: Христос божественное существо, но не Бог. Христос Бог, но не человек.
Христос человек, но не Бог. Христос Бог человек, но у него только божественная воля. Христос Бог человек с собой воля, но его нельзя изобразить.
Воплоти, так сказать, веконоборщица. И так далее. В конце концов, в восточной ересе раскладается на множество сект пожирающих друг друга, И взрываясь, на это место приходит Ислам, который опять утверждает восточное злощество.
Торжество Бога над всем, и все лежат на прахе. Поднятие человека, Богу через Бога человечества, было аннулим. И борьба за подлинное христианство, можем сказать, что то, что называлось это православие, было подлинным христианством.
А все эти ереси, которые звучат, когда их собрать все вместе, еще дать им голос, кто читал из вас флобер и искушение Святого Антони, тот помнит, как там они все завопиливали голос. Это, конечно, был ужасный соблазн, особенно для малых сей. Не забывайте, что христианство не религия, избранная элита.
по религии, которая обращалась ко всем классам, обществам, ко всем людям любого ценза образования. И поэтому простой человек, который не собирался богословаться, он хотел знать, что ему проповедуется такая-то вера. Если ему говорят, что Христос был солнечным Богом, что он в этом роде, что он не тендерпасовский, он совершенно терялся, и все приходило в расстройство.
Поэтому какие-то рубежи должны были любить поста. Вот. Здесь радикальные были расхождения, принципиальные.
Я бы назвал их догматические расхождения. Чего не было при расколах. Мы начали уже бушевать в это время.
Завершаю тему расколов. Илья Леонский пытался смягчить. Как вы знаете, он выступал, уговаривал папу Виктора, чтобы он не давил на азиатских христиан.
По поводу вопроса Пасхи. Да, да, да. Таким образом, Гриней Леонский был первым эквеминистом. Хотя вообще первым эквеминистом, я считаю, Луку, апостол-евангелист. Он сумел там показать и Якова, брата Господня, и Петра, и Павла, и всех, которые между собой конфликтовали, показать как учеников Христовых, которые по-разному отражают истину, но вовсе не исключает.
Так вот, или нет, я это понимал, что каждая христианская община в конце концов имеет право существовать по своим законам и обычаям. Но вы спросите, почему вызывало это такие вот бешеные столкновения? почему Папа Виктор так хотел, и не он, и до него там Папы пытались унифицировать.
Поверхностное, социологическое такое объяснение, политическое, я бы сказал, оно истекает из идеи римского империализма. Римляне всегда любили ордо, порядок, единство, пакс, роман, римский мир. Таковы были и римские единиц.
Да, они, в общем, таковыми были. Это было очень хорошо для церкви. Это было прекрасное, оздоровляющее, для разлагающегося единистического мира, раскрябленного греку, который в Алтане думал неизвестно о чем.
Этот здоровый римский порядок, не знавший, кстати, ересей, ересей не было на Латинском Западе, он церковно-дисциплинарный, так сказать, монолитный, он был очень полезен. Но, конечно, в нем он был чреват опасностью ненелеров. Римлянам очень нравилось.
Римлянам язык, когда они приезжали в Британию или еще какой-либо город, что они там слышали знакомые латыни, видели знакомые здания. Повсюду было одно и то же. Нравилось это и римлянам христианам.
И вот эта идея, она как-то перекочевала в латинскую церковь. К счастью, теперь это все уже уходит в прошлое. Как вам смысл?
В том смысле, что латинский язык начинается с периода плюрализма. А тогда, понимаете, плюрализм был опасен. Почему?
Потому что теперь каждая община способна общаться с другой, понимая. Могут быть другие формы, даже с интересом относящиеся к гимфорам. Кроме того, между ними существует связь путем почты, радио, телевидения и так далее.
Мир другой. Тогда же, если бы каждый общий начинал развиваться по своим законам, каждый из них превратил в самодавлеющую еретическую глупость. Вместо церкви получился бы огромный набор сект, которые бы ненавидели друг друга.
Почему ненавидели? Тут важный момент, который касается кукуруза. Дело в том, что здесь мы находимся на грани человеческого и нечеловеческого.
Вы знаете, как животные не любят непривычных вещей? Как они тяготятся непривычными предметами, непривычной автономностью? Человек в этом отношении унаследует от своих предков.
Ему тягостный. Непривычные нравы, непривычный язык, непривычные психозубия. Один человек, незнакомый, который долго жил на Кавказе, он все время приговаривал, не люблю южа, не люблю южа.
А почему не любите южа? Ну просто его темперамент весьма флегматичный. В конце концов, раздражался непрерывными, бурными такими злияниями кавказских людей.
Причем, чем ниже нравственный и культурный уровень человека, тем труднее ему переносить чуждые формы психики, культуры, языка и даже духовности. И напротив, чем выше этаж, тем легче объединяться в самом непохожем уровне. По существу, все церковные расколы этим обязаны, этому чувству, культурный замк, отчуждение.
Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что римская модель была идеальна. Она несла в себе целый ряд положительных моментов в Единии. Но нивелировка не годится по той простой причине, что христианство должно выражаться в живых формах индивидуальных лиц и культур.
Каждая культура имеет свое индивидуальное лицо. И вот не стертые какие-то черты должны быть, а именно сочные, полноценные черты этой цивилизации. И вот христианство в Индии должно быть именно 10.
А христианство в России, оно создало свои формы. И это все закономерно и должно быть. Каждая христианская группа должна...
Пока существует национальное отличие, все их языки, которые должны быть национальными церями. Но... Мой культурный ареал и моя этнопсихология, сейчас я выражаюсь немножко абстрактно, но вам все ясно, это есть единственный талон для всего мира.
Поэтому латинское христианство пыталось простирать свою руку всюду, до Китая включительно. Между тем, азиатское христианство очень быстро восстало. Посмотрите на наши монофизические нестерианские церкви, которые сохранены до сих пор.
Это первые расходы. Где они обитатели? Обитатели чего?
Это Восток. Они живут в Индии. Они живут в Месопотамии.
Они живут частично в Египте. Они живут в Сирии. Нестериане монофизиты захватывают Кавказ.
Это восстание восточных окраин империи. которые хотят быть христианами по-своему. Предтечей этого был конфликт между Малой Азией и Римом.
Малая Азия, восточная часть империи, еще когда, еще в то время единая, уже хочет жить по-своему. А Западная по-своему происходит с столкновением. Заметьте, что арианство тоже возникает в Египте.
И все эти попытки восточных Ересене все на Востоке противставляются Риму. А Рим держит, Рим стоит на страже ортодоксии. Теперь, если мы посмотрим дальше, мы увидим, что когда реально стали коты, они стали потому, что они не могли стать католиками, или православным тогда это одинаково, потому что это исповедало Римскую империю.
они шли против нее. Они должны были принять другую, что они понимали в виде насущей в этой год. Они понимали, что у нас своя церковь. А Тимил тоже приятный, что эти эти.
Конечно, бывали моменты, когда унтурное этническое противостояние приобретало форму полной религиозной несовместимости, когда дуализм, персидские, всякие превращения, претерпевая в виде катаризма и альбегоста, ворвался в Францию и юг Франции захватил. Но в данном случае мы говорим о внутрихристианских. Что такое реформация?
Реформация познается изучением карты. Мы видим, что это восстает север. Северные страны, для которых латинское христианство достаточно жизнерадостное, с элементами светскости, ренессансное немножко, немножко восторженное.
Святой Франциск и Папа Глеб X – все это средиземноморский мир христианский. И он долго тяготел, так сказать, над всей Европой. А потом Северная Европа стала выкидывать и все.
Даже возьмите вы некоторых германских католиков или Северных католиков. У них ничего нет. Они уже не любят этих статуй, ничего.
Распятие. Просто у них часто даже и храм очень похожа на протестантский. Потому что они не нуждаются. Им не нужно этого.
А возьмите вы православного человека. Это голый храм. Ну ты как один бальчик сказал.
А мне где покадить, что одни с тем. И он прав. Он прав.
А я сам чувствую себя неуютно в храме, где уже все стены голые, поймешь, что это помещение. А западный человек, Сей Леванч, старается как можно больше убрать. То есть, у вас читала книжку Берли, вот она первая, не сказала ни единого слова.
Она, героиня с каким-то таким венем выкидывала все картинки из комнаты, только распятия на голой стене. Посмотрите фотографии комнаты Святой Терезы из Лизье. Кроватки, пустой распятие, все больше ничего, грязно.
Посмотрите фотографию комнаты Мроси Оптинского, живущей в это же время. У нее все оклеено, серфидонис. Плохо то или плохо другое, да ни то, ни другое.
Это просто разные типы эмоциональности, и все. Значит, большинство христианских расколов было связано на самом деле не с догматическими расхождениями, а с различиями в этом психологическом типе. Это продолжается и теперь.
Но к великому счастью, люди теперь начинают понимать, что многообразие у них есть судьба целью. Судьба на долгие века, может быть и тысячелетия. И что в этом многообразии, поднимаясь на реликвиде высоты духа, встречаются.
Святые, черные, желтые, белые, святые, говорящие на всех языках, они оказываются в одном лоне, в одном царстве. Больше, они оказываются ужасно похожи. При всей своей этнической, культурной и хронологической разорванности они близки.
И параллели, которые проводили часто между преподобным Серафимом и Кюре Дарс, между... В общем, я не буду тут повторять, это все известные паролели. Эти паролели оправда.
Поэтому вот Иринин Леонский, который, может быть, это безотчетно, но чувствовал, что многообразие форм церковности не есть для церкви катастроф, не есть признак распада, а так должно быть. Так что сложных проблем было очень много в церкви в этот период. И еще раз должен сказать, что определяя догматическую сущность христианства, И в ней выступала лишь только как защита против концепций, резко и очевидно уклонявшихся от христианства. Я должен подчеркнуть, что это резко и очевидно. Потому что были концепции варьирующих христианств.
Они оставались внутри. Так называемые теологами или богословские мнения. Возьмем, например, так.
Как появляется душа у человека, который зачат? Было несколько точек зрения в церкви. Одни отцы говорили так, другие так, третьи так.
Почему? Потому что это не затрагивает сущность христианства. Происходит ли душа, а в том творении непосредственно в момент зачатия?
Происходит ли она от родителей, как у Тертуля? Происходит ли она от общечеловеческого единства? Происходит ли она от общечеловеческого единства?
Христианство от этого не меняется. Христианские же догматы — это то, что относится специфически к самому христианству как такову. Если изъять их, одно из них, то начинает искажаться, нарушаться партия материнцев.
Мы, к сожалению, не располомяем другие мысли, что это крайне полемическое, но вообще он был человеком термин. Известно, что монтонисты, он относился весьма термин. Они не попали в его индекс еретиков, хотя они тогда возмутили всю Азию.
Он еще кроме Киева. Ну это все небольшие деньги. Ну вот на этом мы можем закончить какие-то вещи. Мы начинали, делаясь за травку, где дети. На чём ориентироваться? Значит, маленький затрат. Александрия была той лабораторией, где, как вы знаете, спаивался элинистический мир. Запад и Восток, иудаизм, Ветхий Новый Замет.
Это было удивительное место. те рождались замечательные книги ужасные книги и эти слова и эти антики история Александрийской церкви похожа на пирамиду стремительно восходя вверх, рано получив Евангелие она ломает какие-то стены устоявшиеся И начинает свободно принимать египетскую культуру. Создает христианский гимнографий на основании Азиресова пизнопения.
Создает, вносит свою вклад в создание и коробицы. Он не создал сценофон, как я полагаю, на основе Парфянского и Спастора. А вот и тоже, если у Тифаюнский портрет, он что-то происходит с угробняцем.
Египет подарил христианству монашество. потому что в Египте были языческие, теоретические большие образцы, для их учетового предъявлениях образованиях христианцев властей. И, наконец, Египет создал первую христианскую философию.
После этого, к сожалению, Египетская церковь восточный начало в ней начала давить, начались склоки восстания ересей, которые привели к распаду Кописской церкви, захватывая ему раку. Так вот, значит, основатель грецианской философии Лепантин Кремен Ренген. А Пантин почти ничего неизвестен.
Вот его ученик был Кремен Ренген. Истинный грек, истинный философ. Но тоже пока еще, кстати, он стоит у врат.
Только делает наброски. Книга его главная называется «Стро-мутантат» и написана в том, что в основном заготовки, оброски, мысли, полубеспорядочные. Ладно.
А Оригин первый, вот это, это структили христианскую философию. Это целую концепцию на основе неоплотанизма, который тогда так еще и назывался, но уже Оригин его впитал, на основе Ветхого и Моуза Верхов. И там ясно прослеживаются две линии.
С одной стороны, это уклон эллинистический, разрушение историзма, уход в метафизические, аллегорические фантазии. И сильная размоплощенность. Монахи, евагрии образованные монахи, первые, они питались оригинами, питались его возвращениями.
Вот спиритуализм, он дал основу для окону Сумиатонистическому царю. Но это одна и приходящая, в общем-то. Вторая сторона, не понимаешь.
Климент был основателем христианского гнозиса. Он не отрицал, что знание христианина необходимо. Возможно, поздно.
Дальше, возможен диалог с античным миром. Он первый, осторожно, не забывай, что это был период страшных репрессий, период гонения Марка в реальный период, в общем, бурный период. Второй, начало третий век.
А Реген сам был мучеником, и отец его был мученик. Вот в этом, так сказать, круговороте событий, когда язычество долбило, листов все, под знаменем язычества идет, просто убивает женщин, детей, арестуют, сажают и так далее, бросают на растерзание реван. И вот Климент, потом Иориген, они находят возможную обратиться к язычеству и сказать, что философия античная была Ветхим Заветом для вне иудейского мира, законом, детоводителем ко Христу.
Теперь, значит, Климент Александрович не действительно философом, в таком боженстве. У него есть только идеи, которые можно почерпать из его к нам. Книги у него построены в виде последовательного церва.
Сначала слово к Эллиным обращается, это первая книга, потом педагог, подводит свой читатель, и потом последняя, это Стромот, где он пытался уже систему христианскую изложить, но не успел. И потом еще есть небольшие, то есть богатые спасения, У нас переводился только один раз. Переводился в ужасном, переводился в Ярославном, переводился в конце 19 века.
В огромном формате. Другого нет. Библиографическая редкость.
Вот строма-то у меня в таком виде переснялась. Это в трёх формах. Ну, а оригинал-то я вам скажу, где же ты.
А личности вы прочтете. Вообще личность у обоих исключительно. На протяжении трех веков христианства элементы рентген самые симпатичные из тех, о ком мы знаем, так сказать, как рентген.