Беседа на семинаре по Иринею Лионскому о гностиках 21 января 1978 года.
Значит, вопрос о том, Ириней делает как будто бы намёк на то, что закон даётся только до падения Иерусалима, то есть до 70-го года. Этот глухой намек нас выводит на очень интересную тему. К сожалению, мы можем ее реконструировать только гипотетически. У меня всегда была такая гипотеза, мысль о том, что весь Новый Завет, в основном Евангелия, уж конечно послания, написаны до 70-го года. Потому что там мало следов того неизгладимого, потрясающего впечатления, которое должно было произвести на первоначальную Церковь крушение храма. Пладение храма Баврилиана Худоносова. Значит, храм, о котором Господь говорил, что это дом Отца Моего, где Мне надлежит быть, — смотрите у Луки, а посвящение от Родом Иисусом, храм, который был испокон века считался местом пребывания святыни, вдруг становится местом запустения. А жертвы прекращаются. Из поколения в поколение всем людям казалось, и людям, населявшим диаспору, что это нечто неразрушимое.
Правда, Христос пророчествовал о катастрофе, которая разразилась над храмом. Но подчеркиваю, что это пророчество было очень осторожным. И там только есть одна фраза: «Не останется здесь камня на камне».
А все остальное, там говорится о мерзости запустения, реченной через пророка Даниила. Что это значит? Что это место будет захвачено язычниками, временно, пока не кончится время язычников.
Мерзость запустения уже была, что в 167-м году до нашей эры, когда стоял алтарь Зевса. Но храм, стены, святилища остались неприкосновенными. И храм будет попираем, двор храма будет попираем язычниками, сказано в апокалиптической беседе Христа на Елеонской горе.
Но не сказано, что он будет уничтожен. А вот что здесь не останется камня на камне, опять-таки это нельзя считать прямым пророчеством абсолютно. Ведь они ему сказали: «Посмотри, Учитель, какие камни, какие здания».
А мы знаем, что храмовое сооружение было целым ансамблем. Он мог указать на то, на другое, на третье. И они могли поверить, что всё будет в руинах, но поверить, что и само святилище, сердце этого ансамбля, будет уничтожено, было, конечно, довольно трудно.
И когда это всё совершилось, то, конечно, в писаниях должно было как-то запечатлеться. Между тем, в новозаветной литературе этого нет. Вы можете представить себе, какие бы выводы мог сделать апостол Павел из событий 70-х годов.
Там ни малейших намеков на это нет. В прошлом году осенью вышла книжка одного англичанина, который пытается дать передатировку всего Нового Завета на этом основании. Я был очень рад, потому что получил подтверждение такой своей гипотезы.
Но это я о ней упомянул лишь в связи с тем, что мы должны представить себе, помнить себе, насколько это все должно было потрясать людей. И для тех, кто пытался найти какой-то статус между иудаизмом и христианством, событие 70-го года могло послужить знаком того, что старое кончилось. К сожалению, у нас нет ни одного христианского памятника, который бы непосредственно, прямо без всяких условностей и символов, прямо бы сказал об этом.
Но что такая мысль была, я полагаю, нет. И вот слова Иринея, брошенные вскользь, очевидно отражают в какой-то степени эту мысль. Была ли она в богословском смысле полностью оправданной? Полагаю, что нет. Потому что падение храма уже было однажды.
И осквернение храма уже было однажды. Перемена завета лежала в другой области. Это две совершенно разные области.
О догматах. Мы должны знать, что было прежде. И с точки зрения филологии, догма — это значит учение, воззрение, взгляд.
Только лишь впоследствии этот термин стал приобретать характер чего-то статического, неизменного, откуда слово «догматизм» и другие вещи. Догматы очень простые. Это выражение христианского учения. Как его выражает Церковь в каких-то основных своих положениях. Богословие не есть догматы, а это есть размышление о догмах. Догматов в Церкви, то есть общецерковно выраженного учения, их набирается очень немного. Собственно говоря, Символа веры у первой Церкви не было.
Первая Церковь жила в единстве веры и любви, в догматах не нуждалась. Однако незаписанное, незафиксированное в виде облечённого какого-то или хотя бы символического текста, оно, конечно, существовало. Бесспорно, если мы возьмем послания апостолов, там наверняка есть учение о том, что Бог един, что Он Творец и Вседержитель.
Там это говорится много раз, хотя нигде нет символического краткого текста, который бы это излагал. И по существу можно было бы выделить целую систему библейского мировоззрения, которое автоматически воспринимается как догмат о том, что Священное Писание написано под действием и участием Божественной помощи. Об этом говорит Христос, об этом говорит апостол Павел.
Это есть догмат. Наконец, как возникают догмы, это уже более поздно, они возникают в порядке полемики с учениями, которые существенно расходились с христианской доктриной, с сущностью. Идёт гностицизм.
Гностицизм проповедует, ну, среди многого того, мы уже говорили в прошлый раз, он проповедует проклятие материи. Гностицизм в основе своей аскетичен, метафизичен, спиритуалистичен. Он раскалывает мир надвое.
Это противоречит всей библейской традиции, всему духу, хотя там есть разные оттенки, но в целом, в целом противоречит. Противоречит тому, чем был Христос, о чем Он говорил, чем Он жил. Это все радикально расходится.
Поэтому первые христианские писатели, когда начинают писать против этих гностиков, они невольно, у Иринея, я думаю, вовсе не было намерения излагать какой-то доктрины. Он ее излагал просто в порядке полемики с ними, потому что они все чувствовали и понимали, что это не то, выражаясь по-простому. Таким образом возникли многие крещальные символы, из которых развился наш Никео-Константинопольский Символ веры.
Он тоже был создан в противовес арианскому учению, которое ломало идею, что Бог пришел на землю, ломала суть христианства. Как бы ни был возвышен, мудр, талантлив Арий, как бы ни было у него много сторонников. Помните, как в Евангелии Луки говорят: гимн, который поет Захария, отец Иоанна Крестителя: «…посетил народ Свой» (Лк 1:68) — посетил Господь, а не кто-нибудь. По арианству получалось, что никто никого не посетил, а что Иисус есть высший иерарх, высшее существо, а Бог как был там, вот так и остался.
Причина этого, так сказать, мы как-нибудь потом разберём. И многие из вас, кто читали книжку Соловьёва «Великий спор и христианская политика» или что-нибудь подобное, знают о том, как восточное сознание противилось идее Богочеловечества, с каким трудом оно воспринимало вот эту идею вхождения Божественного в мир, как оно хотело оттеснить его наверх, обратно. Ну, теперь дальше.
Впоследствии догматами стали называть сформулированные основные положения христианства. С таким же успехом можем говорить о догматах ислама и догматах какой-либо другой религии. Догматах Юлия Нисфор.
Но сейчас нас интересует христианский. Они выражены в очень небольшом количестве текстов. Догматами является Символ веры Никео-Константинопольский, краткие догматические постановления Соборов о Лице Христа, по существу и всё. Все остальные не были сформулированы, потому что принимались непосредственно и были. Теперь проблема развития. Горячий спор был в 19 веке, потому что католические учёные считают, что догматы развиваются, протестантские тоже.
А для протестантов развитие догмата было просто эволюцией. Это было раскрытие заложенных в христианском учении каких-то потенций. Многие православные богословы продолжали и продолжают утверждать, что догматы развиваются.
Я не беру, скажем, Владимира Соловьева, который это доказывал. Бородиционизм был у многих из них, начиная с Ньюмена. А мы считаем, что никакого догмата не было сформулировано до…
Значит, он развивался, развивался, раскрывался. Но это уже особый разговор совсем. Вот, может быть, мы когда с вами кончим эпоху доникейскую, то можем подвести итог к богословскому развитию.
Желающие ознакомиться с этой идеей в принципе, прочитайте Соловьёва «О развитии догматов», у него неоднократные статьи, очень такие обстоятельные. Протестантская точка зрения, леволиберальная, изложена в книге Гарнака «История догматов», напечатанной в «Общей истории европейской культуры» в шестом томе. Слово «ересь», которое противопоставляется учению, означает мнение, учение.
Причем первоначально это не имело отрицательного оттенка. Его надо было переводить как «толк». Такого-то толка, такого-то.
Был фарисейский толк. В Новом Завете так и говорится: «ересь фарисейская».
Фарисейский толк. Секта, группа. Ересь назорейская — это значит христиане. И лишь впоследствии, скажем, где-то во II веке, когда бурный эллинистический мир, полный интеллектуального декадентства, стал ассимилировать христианство и порождать сонм чудовищ, какие вы теперь можете видеть хотя бы по книге Иринея. Да это еще мало, он еще не все там писал.
Открытие в Наг-Хаммади нам показывает, сколько там. Тогда действительно догмат стал своего рода плотиной. Вот это законное учение, а это становилось уже мнением, ересью.
Такое, значит, в то время это становится жестким словом. Словом осудительным. Здесь есть две крайние точки зрения.
Одна считает, что действительно ересь — это смертный грех, и это нечто совершенно противоположное. Другая считает, что ересь — это какие-то вариации, что об этом не следует даже говорить. Стоит ли говорить?
Гарнак говорит, что люди заменили учение о любви доктриной. Истина лежит, конечно, посередине, потому что, бесспорно, пренебрежение доктриной может завести совершенно в другую сторону. Об этом хорошо писал Честертон, можете найти прекрасные рассуждения.
Что все-таки, если христиане исповедуют Бога, явившегося во плоти, то те из них, которые Его не исповедуют, по крайней мере, должны считать себя не христианами. И если они продолжают это делать, то надо поставить точки над «и». Но этого люди никогда не умели делать.
Вот Лев Николаевич Толстой. Он, конечно, христианство искажал с точки зрения науки, с точки зрения богословия, с точки зрения истории и так далее. Но он утверждал, что он проповедует именно истинное, настоящее христианство, а все остальные проповедуют ложное христианство.
И его отлучение, которое не сопровождалось анафемой, вопреки художественной литературе, это было констатацией того факта, мало ли было безбожных, никто их не отлучал в то время. Это было свидетельство того, что этот человек, проповедующий христианство, на самом деле проповедует некоторую другую доктрину. Конечно, в такого рода конфликтах быть умеренным, быть осторожным, быть чутким людям удавалось.
Но тем не менее, борьба с ересями была необходима, потому что в ересях восставало язычество. Оно хотело разорвать Христа, но шло по этим ступеням: Христос божественное существо, но не Бог. Христос Бог, но не человек.
Христос человек, но не Бог. Христос Богочеловек, но у Него только божественная воля. Христос Богочеловек с двумя волями, но Его нельзя изобразить.
Вот, так сказать, иконоборчество. И так далее. В конце концов, восточные ереси раскладываются на множество сект, пожирающих друг друга, и, взрываясь, на это место приходит ислам, который опять утверждает восточное злощество.
Торжество Бога над всем, и все лежат во прахе. Поднятие человека к Богу через Богочеловечество было аннулировано. И борьба за подлинное христианство, можем сказать, что то, что называлось это православие, было подлинным христианством.
А все эти ереси, которые звучат, когда их собрать все вместе, еще дать им голос, кто читал из вас Флобера «Искушение святого Антония», тот помнит, как там они все подают голос. Это, конечно, был ужасный соблазн, особенно для малых сей. Не забывайте, что христианство не религия избранной элиты, а религия, которая обращалась ко всем классам, обществам, ко всем людям любого ценза образования. И поэтому простой человек, который не собирался богословствовать, он хотел знать, что ему проповедуется такая-то вера. Если ему говорят, что Христос был солнечным богом, что-нибудь в этом роде, что он не тендерпасовский, он совершенно терялся, и все приходило в расстройство.
Поэтому какие-то рубежи должны были быть поставлены. Вот. Здесь радикальные были расхождения, принципиальные.
Я бы назвал их догматические расхождения. Чего не было при расколах. Мы начали уже обсуждать в это время.
Завершаю тему расколов. Ириней Лионский пытался смягчить. Как вы знаете, он выступал, уговаривал папу Виктора, чтобы он не давил на азиатских христиан.
По поводу вопроса Пасхи. Да, да, да. Таким образом, Ириней Лионский был первым экуменистом. Хотя вообще первым экуменистом я считаю Луку, апостола-евангелиста. Он сумел там показать и Якова, брата Господня, и Петра, и Павла, и всех, которые между собой конфликтовали, показать как учеников Христовых, которые по-разному отражают истину, но вовсе не исключают друг друга.
Так вот, Ириней это понимал, что каждая христианская община в конце концов имеет право существовать по своим законам и обычаям. Но вы спросите, почему вызывало это такие вот бешеные столкновения? Почему папа Виктор так хотел, и не он, и до него там папы пытались унифицировать.
Поверхностное, социологическое такое объяснение, политическое, я бы сказал, оно вытекает из идеи римского империализма. Римляне всегда любили ordo, порядок, единство, pax romana, римский мир. Таковы были и римские епископы.
Да, они, в общем, таковыми были. Это было очень хорошо для церкви. Это было прекрасное, оздоровляющее, для разлагающегося эллинистического мира, расслабленного грека, который в Алтане думал неизвестно о чем.
Этот здоровый римский порядок, не знавший, кстати, ересей, ересей не было на Латинском Западе, он церковно-дисциплинарный, так сказать, монолитный, он был очень полезен. Но, конечно, в нем он был чреват опасностью нивелировки. Римлянам очень нравилось.
Римлянам нравилось, когда они приезжали в Британию или еще какой-либо город, что они там слышали знакомую латынь, видели знакомые здания. Повсюду было одно и то же. Нравилось это и римлянам христианам.
И вот эта идея, она как-то перекочевала в латинскую церковь. К счастью, теперь это все уже уходит в прошлое. В каком смысле?
В том смысле, что в латинской Церкви начинается период плюрализма. А тогда, понимаете, плюрализм был опасен. Почему?
Потому что теперь каждая община способна общаться с другой, понимая. Могут быть другие формы, даже с интересом относящиеся к иным формам. Кроме того, между ними существует связь путем почты, радио, телевидения и так далее.
Мир другой. Тогда же, если бы каждая община начинала развиваться по своим законам, каждая из них превратилась бы в самодовлеющую еретическую группу. Вместо церкви получился бы огромный набор сект, которые бы ненавидели друг друга.
Почему ненавидели? Тут важный момент, который касается кукуруза. Дело в том, что здесь мы находимся на грани человеческого и нечеловеческого.
Вы знаете, как животные не любят непривычных вещей? Как они тяготятся непривычными предметами, непривычной обстановкой? Человек в этом отношении унаследовал от своих предков.
Ему тягостны непривычные нравы, непривычный язык, непривычная психология. Один человек, незнакомый, который долго жил на Кавказе, он все время приговаривал, не люблю юга, не люблю юга.
А почему не любите юга? Ну просто его темперамент весьма флегматичный. В конце концов, раздражался непрерывными, бурными такими излияниями кавказских людей.
Причем, чем ниже нравственный и культурный уровень человека, тем труднее ему переносить чуждые формы психики, культуры, языка и даже духовности. И напротив, чем выше этаж, тем легче объединяться в самом непохожем уровне. По существу, все церковные расколы этим обязаны, этому чувству, культурная замкнутость, отчуждение.
Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что римская модель была идеальна. Она несла в себе целый ряд положительных моментов в единстве. Но нивелировка не годится по той простой причине, что христианство должно выражаться в живых формах индивидуальных лиц и культур.
Каждая культура имеет свое индивидуальное лицо. И вот не стертые какие-то черты должны быть, а именно сочные, полноценные черты этой цивилизации. И вот христианство в Индии должно быть именно индийским.
А христианство в России, оно создало свои формы. И это все закономерно и должно быть. Каждая христианская группа должна...
Пока существует национальное отличие, все их языки, которые должны быть национальными церквами. Но... Мой культурный ареал и моя этнопсихология, сейчас я выражаюсь немножко абстрактно, но вам все ясно, это есть единственный эталон для всего мира.
Поэтому латинское христианство пыталось простирать свою руку всюду, до Китая включительно. Между тем, азиатское христианство очень быстро восстало. Посмотрите на наши монофизитские, несторианские церкви, которые сохранены до сих пор.
Это первые расколы. Где они обитатели? Обитатели чего?
Это Восток. Они живут в Индии. Они живут в Месопотамии.
Они живут частично в Египте. Они живут в Сирии. Несториане, монофизиты захватывают Кавказ.
Это восстание восточных окраин империи, которые хотят быть христианами по-своему. Предтечей этого был конфликт между Малой Азией и Римом.
Малая Азия, восточная часть империи, еще когда, еще в то время единая, уже хочет жить по-своему. А Западная — по-своему. Происходит столкновение. Заметьте, что арианство тоже возникает в Египте.
И все эти попытки восточных ересей — все на Востоке — противопоставляются Риму. А Рим держит, Рим стоит на страже ортодоксии. Теперь, если мы посмотрим дальше, мы увидим, что когда готы стали арианами, они стали потому, что они не могли стать католиками, или православным тогда это одинаково, потому что это исповедовала Римская империя, они шли против нее. Они должны были принять другую, что они понимали в виде насущей в этой год. Они понимали, что у нас своя церковь. А Тимил тоже приятный, что эти эти.
Конечно, бывали моменты, когда культурное, этническое противостояние приобретало форму полной религиозной несовместимости, когда дуализм, персидские, всякие превращения, претерпевая в виде катаризма и альбигойства, ворвался во Францию и юг Франции захватил. Но в данном случае мы говорим о внутрихристианских. Что такое реформация?
Реформация познается изучением карты. Мы видим, что это восстает север. Северные страны, для которых латинское христианство достаточно жизнерадостное, с элементами светскости, ренессансное немножко, немножко восторженное.
Святой Франциск и папа Лев X – все это средиземноморский мир христианский. И он долго тяготел, так сказать, над всей Европой. А потом Северная Европа стала выкидывать и все.
Даже возьмите вы некоторых германских католиков или северных католиков. У них ничего нет. Они уже не любят этих статуй, ничего.
Распятие. Просто у них часто даже и храм очень похож на протестантский. Потому что они не нуждаются. Им не нужно этого.
А возьмите вы православного человека. Ему голый храм… Ну, как один мальчик сказал:
А мне где покадить, что одни с тем. И он прав. Он прав.
А я сам чувствую себя неуютно в храме, где уже все стены голые, поймешь, что это помещение. А западный человек, Сей Леванч, старается как можно больше убрать. То есть, у вас читала книжку Берли, вот она первая, не сказала ни единого слова.
Она, героиня с каким-то таким рвением выкидывала все картинки из комнаты, только распятия на голой стене. Посмотрите фотографии комнаты Святой Терезы из Лизье. Кроватка, распятие — и больше ничего.
Посмотрите фотографию комнаты Амвросия Оптинского, жившего в это же время. У нее все оклеено, серфидонис. Плохо то или другое? Да ни то ни другое.
Это просто разные типы эмоциональности, и все. Значит, большинство христианских расколов было связано на самом деле не с догматическими расхождениями, а с различиями в этом психологическом типе. Это продолжается и теперь.
Но к великому счастью, люди теперь начинают понимать, что многообразие у них есть судьба целью. Судьба на долгие века, может быть и тысячелетия. И что в этом многообразии, поднимаясь на великие высоты духа, встречаются.
Святые, черные, желтые, белые, святые, говорящие на всех языках, они оказываются в одном лоне, в одном царстве. Больше, они оказываются ужасно похожи. При всей своей этнической, культурной и хронологической разорванности они близки.
И параллели, которые проводили часто между преподобным Серафимом и кюре из Арса, между... В общем, я не буду тут повторять, это все известные параллели. Эти параллели оправданны.
Поэтому вот Ириней Лионский, который, может быть, это безотчетно, но чувствовал, что многообразие форм церковности не есть для Церкви катастрофа, не есть признак распада, а так должно быть. Так что сложных проблем было очень много в церкви в этот период. И еще раз должен сказать, что определяя догматическую сущность христианства, Церковь выступала лишь только как защита против концепций, резко и очевидно уклонявшихся от христианства. Я должен подчеркнуть, что это резко и очевидно. Потому что были концепции, варьирующие христианство.
Они оставались внутри. Так называемые теологумены или богословские мнения. Возьмем, например, так.
Как появляется душа у человека, который зачат? Было несколько точек зрения в церкви. Одни отцы говорили так, другие так, третьи так.
Почему? Потому что это не затрагивает сущность христианства. Происходит ли душа от творения непосредственно в момент зачатия?
Происходит ли она от родителей, как у Тертуллиана? Происходит ли она от общечеловеческого единства?
Христианство от этого не меняется. Христианские же догматы — это то, что относится специфически к самому христианству как таковому. Если изъять их, одно из них, то начинает искажаться, нарушаться партия материнцев.
Мы, к сожалению, не располагаем другие мысли, что это крайне полемическое, но вообще он был человеком терпимым. Известно, что монтанисты, он относился весьма терпимо. Они не попали в его индекс еретиков, хотя они тогда возмутили всю Азию.
Он еще кроме Киева. Ну это все небольшие деньги. Ну вот на этом мы можем закончить какие-то вещи. Мы начинали, делаясь за травку, где дети. На чём ориентироваться? Значит, маленький затрат. Александрия была той лабораторией, где, как вы знаете, сплавлялся эллинистический мир. Запад и Восток, иудаизм, Ветхий и Новый Завет.
Это было удивительное место. Там рождались замечательные книги, ужасные книги… История Александрийской Церкви похожа на пирамиду: стремительно восходя вверх, рано получив Евангелие, она ломает какие-то устоявшиеся стены и начинает свободно принимать египетскую культуру. Создает христианскую гимнографию на основании (Озирисова?) песнопения.
Создает, вносит свой вклад в создание иконописи. Он не создал сценофон, как я полагаю, на основе Парфянского и Спастора. А вот и тоже, если у фаюмский портрет, он что-то происходит от надгробного.
Египет подарил христианству монашество. потому что в Египте были языческие, аскетические большие образцы, для их учетового предъявлениях образованиях христианцев властей. И, наконец, Египет создал первую христианскую философию.
После этого, к сожалению, в Египетской Церкви восточное начало начало давить, начались склоки восстания ересей, которые привели к распаду, Коптской церкви, захватывая ему раку. Так вот, значит, основатели христианской философии — Пантен, Климент, Ориген. О Пантене почти ничего не известно.
Вот его учеником был Климент Ренген. Истинный грек, истинный философ. Но тоже пока еще, кстати, он стоит у врат.
Только делает наброски. Книга его главная называется Строматы и написана в том, что в основном заготовки, наброски, мысли, полубеспорядочные. Ладно.
А Ориген первый построил христианскую философию. Это целую концепцию на основе неоплатонизма, который тогда так еще не назывался, но уже Ориген его впитал, на основе Ветхого и Нового Заветов. И там ясно прослеживаются две линии.
С одной стороны, это уклон эллинистический, разрушение историзма, уход в метафизические, аллегорические фантазии. И сильная развоплощённость. Монахи, Евагрий образованные монахи, первые, они питались Оригеном, питались его воззрениями.
Вот спиритуализм, он дал основу для окону Сумиатонистическому царю. Но это одна и приходящая, в общем-то. Вторая сторона, не понимаешь.
Климент был основателем христианского гнозиса. Он не отрицал, что знание христианина необходимо. Возможно познание.
Дальше, возможен диалог с античным миром. Он первый, осторожно, не забывай, что это был период страшных репрессий, период гонения Марка Аврелия, в общем, бурный период. Второй, начало третьего века.
А Ориген сам был мучеником, и отец его был мученик. Вот в этом, так сказать, круговороте событий, когда язычество долбило, листов все, под знаменем язычества идет, просто убивает женщин, детей, арестуют, сажают и так далее, бросают на растерзание зверям. И вот Климент, потом Ориген, они находят возможность обратиться к язычеству и сказать, что философия античная была Ветхим Заветом для внеиудейского мира, законом, детоводителем ко Христу.
Теперь, значит, Климент Александрийский не был действительно философом, в таком боженстве. У него есть только идеи, которые можно почерпнуть из его книг. Книги у него построены в виде последовательного цикла.
Сначала «Увещание к эллинам» обращается, это первая книга, потом «Педагог», подводит своего читателя, и потом последняя, это «Строматы», где он пытался уже систему христианскую изложить, но не успел. И потом еще есть небольшое — «Кто из богатых спасётся». У нас переводился только один раз. Переводился в ужасном, переводился в Ярославле, переводился в конце 19 века.
В огромном формате. Другого нет. Библиографическая редкость.
Вот «Строматы»-то у меня в таком виде переснялась. Это в трёх формах. Ну, А Оригена-то я вам скажу, где же ты.
А личности вы прочтете. Вообще личность у обоих исключительно. На протяжении трех веков христианства Климент и Ориген самые симпатичные из тех, о ком мы знаем, так сказать, как рентген.