Памяти о. Александра Меня
Я пишу об о. Александре впервые. За те пятнадцать лет, что прошли со дня его убийства, написано и сказано очень много. Причем — написано и сказано теми людьми, которые имеют на это куда больше прав, чем я. Людьми, которые знали батюшку годами, которые были рядом с ним в самые тяжелые годы, которых связывала с ним взаимная переписка, радости, горести, рождения, смерти. Такие воспоминания — драгоценны: из них складывается многомерный портрет многомерной личности.
Когда мне предложили написать эту статью, я сперва хотела отказаться: разве смогу я, заставшая о. Александра почти на пороге его жизни, сказать что-то новое? Разве имею право? И все же пишу. Ведь и в жизни доводится довольно часто рассказывать о батюшке самым разным людям. Рассказывать так, как умеешь, только потому, что спросили именно тебя.
Говорить об отце Александре в прошедшем времени не всегда получается. Разве об ушедшем человеке ведутся такие ревностные споры? «Царский путь» отца Александра, далекий от любых крайностей, был узок и труден, и, если хотеть правды и только правды, то никогда не получится сделать его портрет «монохромным». Так бывает довольно часто: одни — ругают и поносят, другие — превозносят и абсолютизируют, и не поймешь, что вреднее. Одни спорят с самим о. Александром, додумывая за него то или иное («Он написал то-то, значит, подразумевал вот то-то»), а другие отвечают за о. Александра, тоже додумывая за него («Если бы он был жив, он бы ответил вам так-то»). Одни обвиняют батюшку в десятке ересей, другие считают каждое его слово безошибочным. И так трудно бывает продираться через эти зеркала, когда помнишь о. Александра живым. Сам он почти не реагировал на проявления «хвалы и клеветы». Потому что времени не было. Жизнь оказалась слишком короткой.
Отец Александр, говоря о двух пониманиях Христианства — «зосимовском» и «ферапонтовском», писал:
«В периоды социальных морозов, социальных бурь, как на войне, люди быстро делятся на две категории: наши — не наши, верующие — неверующие и так далее. Это упрощенная схема. И для тех людей, которые только входят в Церковь, эта схема еще видится действующей».
Личность отца Александра парадоксально несовместима ни с одним из стереотипов. Для карикатурного образа «попа», создававшегося советской пропагандой многие десятилетия — слишком эрудирован, образован. Для интеллигента-диссидента — слишком осторожен, совсем не связан с политикой, ни разу не подписал ни одного политического воззвания. Для либерала-новатора, или всеядного экумениста, каким иногда себе его представляют — слишком укоренен в Православии. Для гастролера-проповедника — слишком плотно занят приходской работой. Для «простого деревенского батюшки», как он сам себя называл — слишком светский. Для мистика — слишком рационалистичен, а для рационалиста — слишком мистичен. Те, кто приписывают ему облегченное понимание молитвенного опыта, ошибутся: отец Александр был настоящим молитвенным делателем. И этот ряд можно продолжать.
Но не в противоречивости — сила личности отца Александра, а наоборот — в уникальной цельности. И цельность эта объяснима только одним: в центре личности о. Александра — Христос. Именно благовестию Христову посвятил батюшка всю свою жизнь, не только во время словесной проповеди, но и помимо нее.
Святой Франциск Ассизский сказал: «Проповедуй Евангелие всему миру, и, если необходимо, используй слова». Если бы слова отца Александра расходились с его собственной жизнью, в них не было бы ни силы, ни смысла. Он не был теоретиком. Уважение и любовь людей к нему появились (и проявились) помимо книг. Очень многие из тех, кто любил и продолжает любить о. Александра, не прочли ни одной его строчки. Это ведь совершенно не обязательно. Ведь сам батюшка в первую очередь служил людям. Он излучал любовь, утешал отчаявшихся, давал опору сомневающимся, вселял радость в унывавших. Мне тоже было дано испытать это счастье.
Сейчас, когда батюшки с нами нет, его имя в большинстве случаев связывается с его книгами — как написанными им самим, так и составленным после его смерти по магнитофонным записям. И это закономерно. Книги выходят большими тиражами, переводятся на разные языки, переиздаются. Слово о. Александра продолжает звучать наравне с проповедями ныне живущих проповедников, не теряя ни веса, ни актуальности. Потому-то и спорят с ним как с живым.
Наше время щедро на богатые возможности коммуникаций. И именно поэтому сейчас многие люди (особенно совсем молодые, не заставшие трудных времен, когда Евангелие приходилось от руки переписывать и прятать) представляют себе самого о. Александра как человека, который, подобно совеременным теле-радио-интернет-проповедникам, много лет публично проповедовал какое-то свое «учение», и это было его основным занятием, чуть не профессией. Но давайте вспомним, как было на самом деле.
Публичная деятельность о. Александра состоялась лишь в последние два года его жизни. Книги его в те годы издавались в Брюссельском издательстве «Жизнь с Богом» мизерными тиражами, и достать их было почти невозможно: они были у немногих, ходили по рукам. Ксерокопирование было доступно очень малому количеству людей. Проповеди до 1988 года произносились только в подмосковном Новодеревенском храме. За всю жизнь у батюшки было, если не ошибаюсь, два телеэфира. То есть, большая часть жизни о. Александра прошла если не в полной безвестности, то уж точно «на глубоководье», когда он был занят в первую очередь людьми. И в первую очередь он был пастырем Христовым, одинаково дорогим и для подмосковных бабушек, и для приезжающих из Москвы интеллигентов.
Отец Александр нес крест служения деревенского священника (думаю, что расшифровывать это понятие не надо). Все его книги написаны в свободное время, которого было очень и очень немного (напомню, что все устные проповеди изданы через годы после его кончины). Часто он писал в электричке, которую в шутку называл своим «рабочим кабинетом», положив на колени портфель. И даже когда началась его активная проповедь «внешним», никто из прихожан не остался без его внимания. Как хватало времени? Он, так ценивший каждую минуту, не терпевший праздности, шутливо говорил: «У меня с Небом договор: я отдаю все свое время, а мне взамен дается везде успевать».
В 1990 году, когда не стало батюшки, мне, абитуриентке музыкального училища, исполнилось 20 лет. Воцерковляться я только начинала. Собеседников было мало. Было Евангелие (сперва — только от Матфея, причем переписанное рукой моей мамы), «Таинство, Слово и Образ» о. Александра Меня (путеводитель по православному вероучению и богослужению), «слепенькие» машинописные копии Владыки Антония Сурожского и «У стен Церкви» С.И. Фуделя. Крестилась я за три года до того, причем интересно, что крещение было запланировано именно у о. Александра в Новой Деревне, но я не дотерпела две недели и срочно крестилась в другом храме: мне было все равно где, лишь бы скорее стать христианкой. Два года я посещала его лекции и организовала одну из них.
В самый день его смерти я была на венчании дорогих мне друзей. Вечером накануне я не пошла на его лекцию «Христианство» в ДК на Волхонке — решила отоспаться, а посещение только что открывшегося тогда Открытого Университета отложила на неделю. Вечером 9 сентября я обзванивала друзей — звала с собой. И мне сказали, что батюшки больше нет.
В последний раз я видела его на Преображение — тремя неделями раньше. Тогда же единственный раз и исповедовалась у него. Многие об этом говорили, и я могу подтвердить: в те минуты, когда доводилось говорить с батюшкой, для него существовал только ты, и ты был самым любимым, самым долгожданным, и за самое короткое время отец умел говорить тебе самое главное. Это — несомненный дар молитвы: люди сами так не умеют.
В 1989 году я организовывала встречу с о. Александром в своем музыкальном училище. Время тогда было особое, отличное от теперешнего. Хорошо сказал об этом незабвенный Сергей Сергеевич Аверинцев: «То взаимопонимание между верующими, воспитанное десятилетиями гонений и утеснений, ушло: люди, некогда чуть ли не со слезами радости узнавшие друг друга в храмах советского времени — «А, ты тоже!» — нынче смотрят друг на друга мрачно и видят друг в друге врагов веры».
Вот это «а, ты тоже!» — слава Богу, довелось застать, хотя тревожные звоночки уже начинались. Одна из преподавательниц, принадлежавшая к числу недоброжелателей о. Александра, увещевала студентов на эту встречу не ходить: ведь там «по КГБ-шнику на каждом ряду будет сидеть», а потом «в кабинет директора по одному будут вызывать от Христа отрекаться». Некоторые послушали ее и не пошли на встречу. Но все равно был полный зал — в основном студенты, 17-22 лет, о Церкви в большинстве своем не думавшие.
Отец Александр посвятил первые сорок минут или час рассказу о Христианстве. Поразительно, как он умел сказать главное о Христе и в десятиминутном разговоре, и в часовом, и в цикле лекций… Из зала прислали записку: «Как Церковь относится к проблемам секса?» Зал расхохотался. Отец Александр, смеясь вместе со всеми, сказал: «Да, конечно, секс — это великое дело. Но...» Дальше он сказал о христианском браке, о верности, о любви, о рождении и воспитании детей, о семье как образе Церкви. Никто больше не смеялся, не хихикал, слушали спокойно и внимательно. Но потом те, кто на лекцию не пошел, потому что припугнули, передавали: «Вы слышали?! Этот ваш Мень сказал, что секс — это великое дело! Какой кошмар!»
От той встречи у меня осталась драгоценная реликвия — афиша. На ней — портрет и слова: «Протоиерей Александр Мень». К слову «протоиерей» кто-то приписал сверху букву «в», получилось — «протоиеврей». Бегали в деканат, замазывали «Штрихом». С тех самых пор я заметила, что довольно часто — я бы сказала, в большинстве случаев — стиль критики в адрес о. Александра недалеко ушел от этой выходки. В этом стиле сочинена анонимная брошюрка несуществующего прот. Сергия Антиминсова, в этом стиле продолжают травить о. Александра и на некоторых интернет-форумах.
Отец Александр был человеком христианского единства, и вместе с этим — прочнейшим образом укорененным в Православии. В одном из ныне опубликованных писем он говорит:
«Что же препятствует духу экуменизма? Еще раз повторю: те случаи, когда люди, побывав у инославных, разрывают братское и евхаристическое общение со своими. Это и измена по-человечески и акт, направленный против Христа, против Его воли. Это вносит разделения, смуты, соблазны, отбрасывает дело единства назад в века соперничества, упреков, борьбы и поношений. Поэтому для своих прихожан я не считаю допустимым общаться в молитве с теми конкретными общинами, которые не соблюдают строгого экуменического принципа и правила: «никакого прозелитизма». (…) Человек, бросающий свою церковную общину (ссылаясь на личные вкусы, на прочитанное в книгах, на недостатки церковные и пр.) является, пусть и невольным — но врагом дела Христова.
Всегда нужно помнить, что в Евангелии от Иоанна нам сохранена одна из немногих молитв Спасителя, выражающих Его глубинные желания, Его волю. Это «первосвященническая молитва» в ночь перед Голгофой: «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино». Мы еще далеки от того, чтобы осуществить эту волю Господа, но должны всеми силами к этому стремиться. И все, что препятствует Его воле, есть для нас грех. (…) И последнее: как быть, если видишь у инославных христиан нечто воистину достойное и прекрасное (горячую веру, живую молитву, чистоту жизни, общинность)? Ответ один: благодарить Бога за этих людей и молиться о том, чтобы и мы умножали в своей среде эти черты и дарования».
Счастье, что мы были современниками отца Александра. Вся его жизнь и его трагическая смерть продолжают приносить свои плоды. Незадолго до смерти он говорил: «Я чувствую себя, как стрела на натянутой тетиве». Тетива отпущена, стрела продолжает полет.
Мария Батова
7 августа 2005
Цюрих